Ей было всего 18, когда на фронт забрали отца и брата. Вся надежда села — на старенький, рычащий трактор, который отказывался заводиться. Но она не просто завела его… Она выпахала на нём Победу
Анне Ковалевой только-только исполнилось восемнадцать. В зеркальце, которое она бережно протирала краешком платья, глядела на неё ладная, светловолосая девушка с карими глазами. Глаза её смотрели на мир с усталой мудростью, несвойственной её годам, но стоило ей улыбнуться, как в них зажигался озорной огонек, а на щеках появлялись глубокие ямочки.
— Мам, ну почему их так много? — морщила она нос, разглядывая россыпь веснушек.
Её мать, Пелагея Васильевна, женщина с руками, пропахшими молоком и хлебом, обнимала её за плечи:
— Глупенькая. Веснушки — это не порок, это поцелуй солнца. Кого солнце отметило, тот век в тепле проживет.
Работала Анна на ферме. Дело, казалось бы, нехитрое, но до седьмого пота тяжелое: вставать в три утра, таскать тяжелые фляги с водой, кидать корм в кормушки, выгребать навоз. Но она не роптала. Коров она любила каждой клеточкой своей уставшей спины. Знала каждую: Красуля с добрыми глазами, норовистая Метелица, старая Зорька. Они встречали её влажными носами и доверчиво замирали, когда она, присев на низенькую скамеечку, начинала доить, напевая что-то тихое и ласковое.
В этом же колхозе «Красный луч» работали её старший брат Андрей и отец Матвей Ильич. Были они мужиками основательными, мастерами на все руки. Трактор в хозяйстве был один, старенький, чихающий, но Андрей управлялся с ним виртуозно. Отец больше плотничал, но как только железный конь вставал — они вдвоем с сыном до полуночи копались в моторах, перемазанные мазутом. Анна вечно крутилась рядом, подавала ключи, держала фонарь.
— Анька, пошла бы лучше с девками на гулянку! — гнал её брат. — Чего тебе тут, в грязи этой?
— А чего мне там делать? — пожимала она плечами. — Тут интереснее. Вы как два волшебника — мертвую железку заставляете оживать.
Мать, Пелагея Васильевна, только вздыхала, глядя на дочь. Не по-девичьи это. А вот младшенькая, пятилетняя Катенька — та была другой: хохотушка, непоседа, вечно в обновках из перешитых мамкиных юбок крутилась и требовала бантики.
То последнее мирное утро, 22 июня, выдалось солнечным до рези в глазах. Вся семья собралась за большим столом в палисаднике. Мать наварила молодой картошки, посыпав её укропом, отец открыл бутыль самогона. Андрей намыливался на танцы — в соседнее село гармонист приехал. Анна надела ситцевое платье в горошек, перешитое из материнского, и крутилась перед осколком зеркала.
— Анька, пойдем! — крикнул Андрей, натягивая хромовые сапоги. — Чего сидеть? Вон, Степка Воронцов на тебя давно заглядывается.
— Ой, отстань! — отмахнулась она.
— Чего «ой»? Восемнадцать лет — не шутка. Гляди, засидишься в девках.
— И не надо, — упрямо вздернула подбородок Анна. — Мне и так хорошо.
Пелагея Васильевна всплеснула руками:
— Господи, что ж ты говоришь-то, девонька! Семья — это ж счастье, а не обуза.
Матвей Ильич, степенно выпив стопку и занюхав краюхой хлеба, усмехнулся в усы:
— Пусть не торопится, мать. Успеет еще намыкаться. Пусть пока на воле погуляет.
Мать недовольно проворчала, что отец потакает девчонке, и перекрестила дочь на всякий случай.
Они смеялись, спорили, строили планы на сенокос. И никто не знал, что над этим ясным небом уже сгустилась туча, которую не разгонит никакой ветер.
Часть вторая. Опаленные
Повестки пришли через неделю, хотя казалось, что вой длился уже целую вечность. Андрея и Матвея Ильича забирали в один день.
Анна запомнила это утро как навязчивый сон, от которого не проснуться. Трава под ногами была мокрой от росы, но мать говорила, что это плачет земля. Петухи орали так, словно чуяли погост. Пелагея Васильевна металась по горнице, совала узелки то с салом, то со сменой портянок, руки у неё тряслись, а губы беззвучно шептали «Отче наш».
— Мам, хватит, — Андрей мягко остановил её за плечи. — Не надо нас оплакивать раньше времени. Мы вернемся.
Матвей Ильич подошел к Анне. Грубо, по-мужицки, притянул к себе, поцеловал в макушку, пахнущую полынью.
— Ты за главную остаешься, дочка. Слышишь? Мать береги, Катьку не оставляй. И себя не жалей, но и не надрывайся попусту. Мы придем.
Она только кивнула, проглотив ком в горле.
Подвода с мужиками скрылась за поворотом, увозя их в пыльное марево дороги. Анна стояла, прижимая к себе ревущую Катьку, и смотрела на пустоту. Рядом тихо выла мать, утираясь концом платка. Бабки и деды, приехавшие проводить сына и внука, крестили воздух вслед подводе.
Осень сорок первого упала на плечи неподъемным грузом.
Надо было пахать под зиму. Земля ждала, а трактор сиротливо стоял в сарае. Председатель колхоза, сухой и жилистый Егор Кузьмич, обходил его кругами, чесал в затылке.
— Андрюха бы его в два счета завел, — бормотал он. — А бабы… бабы не умеют. Лошади скоро с ног валиться будут.
— А если я попробую?
Егор Кузьмич обернулся. В проеме ворот стояла Анна. На ней была отцовская телогрейка, слишком большая для её худых плеч, и отцовская же кепка, надвинутая на глаза. Руки она держала в карманах, но подбородок был вздернут так же упрямо, как у брата.
— Ты? — опешил он. — Куда тебе, Анька? Это ж силища нужна. Рычаги тугые, движок — зверь.
— Андрюха меня учил. Давал рулить на покосе. Плохо, конечно, но… уменье быстро придет, когда деваться некуда. Трактор стоит, а пахать кому?
Егор Кузьмич долго смотрел на неё. Девчонка. Совсем девчонка. Но в глазах её была такая тоска по делу и такая стальная решимость, что ему стало стыдно за свою нерешительность. Он, мужик, боится подойти к железу, а она — предлагает.
— Ладно, — махнул он рукой. — Бог не выдаст, свинья не съест. Давай пробовать. Только если что — зови. Не стесняйся. Соберем совет, будем думать.
— Справимся, Егор Кузьмич.
Первый раз, оставшись с трактором один на один, Анна чуть не разрыдалась от бессилия. Машина жила своей жизнью. Она ревела так, что закладывало уши, глохла, дергалась, стреляла выхлопной трубой, выкидывая клубы черного дыма. Анна кусала губы до крови, слезы отчаяния застилали глаза, но она не уходила.
На неё приходили смотреть. Бабы, проходя мимо поля, крестились:
— Мати божья, Анька-то на трактор полезла! Совсем девка с горя рехнулась, малахольная!
А она пахала. Медленно, криво, с дикими рывками, но пахала. К вечеру её трясло, тело ломило, а в ушах стоял непрерывный звон.
Постепенно руки привыкли к вибрации, глаза научились видеть борозду даже в сумерках. Когда случались поломки, на подмогу приходил Егор Кузьмич и его однорукий брат Степан, бывший механик. Ругались они страшно, витиевато, но дело делали. Как-то, после очередного крепкого выражения, Егор Кузьмич осекся, покраснел:
— Ты, Аня, это… не обессудь. Язык без костей. Привык с мужиками.
— Да ничего, — усмехнулась она в ответ, вытирая руки промасленной ветошью. — Я уж привыкла. На что шла, то и имею.
Домой она возвращалась затемно, валилась с ног. Дома ждали мать, слегшая от горя и непосильной работы, и Катенька. Анна находила в себе силы помочь матери управиться с хозяйством и рассказать сестренке сказку.
Часть третья. Черные вести
Осенью сорок второго Анна снова пахала. Трактор урчал ровнее, она научилась слышать его душу. Увидела почтальона на краю поля. Федот Ильич стоял неподвижно, как черный столб, не махал привычно письмом, а просто стоял, опустив голову. Сердце ухнуло в ледяную пропасть.
Она заглушила мотор. Тишина оглушила сильнее рева. Подошла. Федот Ильич протянул желтый листок, не глядя в глаза, прошептал:
— Крепись, Аня. Царствие небесное Матвею Ильичу. Хоронили с почестями, как героя.
Анна взяла похоронку. Села прямо на пашню, на комья сырой земли, и застыла. Как сказать матери? Как сказать Катьке, что папка не придет, не поцелует в макушку, не посадит на плечи?
Пелагея Васильевна выла так, что, казалось, стены избы трещали. Рвала на себе кофту, каталась по полу. Катенька забилась на печь и тихонько скулила, свернувшись калачиком. А Анна сидела у стола, смотрела в одну точку и молчала. Слез не было. Она выплакала их в поле, когда никто не видел.
А утром встала, умылась ледяной водой из рукомойника и пошла заводить трактор. Надо. Земля ждать не будет.
Весной сорок третьего окончательно слегла мать. Сердце, ноги, бесконечная тоска — всё смешалось в один тяжелый ком, приковавший её к постели. Анна теперь тащила всё одна. И ферму, и трактор, и дом. И Катьку.
Она не могла оставить семилетнюю сестру одну — та росла шустрой, как веретено, вечно влипала в истории. И Анна стала брать её с собой в поле. Катька сидела в тракторе, затихая от гула мотора, и слушала, как грохочет железо. Иногда она пела. Тоненьким, чистым голоском, те песни, что слышала от матери. И от этого пения на душе у Анны становилось тепло, а война, голод и смерть отступали на задний план.
Домой возвращались затемно. Анна топила печь, грела воду, мыла сестру, кормила мать с ложечки, и только потом падала на кровать без сил. А утром — снова в поле.
К зиме мать немного отошла, встала. Катьку оставлять стало можно, и Анна выдохнула. Хоть немного легче.
Егор Кузьмич за эти годы стал для Анны вместо отца. Суровый, молчаливый, но душевный мужик. Он видел, как надрывается девчонка, и старался помочь: то лишний кусок хлеба отдаст, то дровишек подбросит, то с ремонтом до полночи сидит.
— Егор Кузьмич, идите спать, — говорила Анна, когда они вдвоем возились в холодном сарае, пытаясь заменить прогоревшую прокладку.
— Помолчи, — ворчал он, стуча ключом. — Не мешай.
Однажды они сидели на ящиках, пили кипяток вперемешку с махорочной горечью. Егор Кузьмич вдруг сказал:
— Награду тебе выпишем, Аня. За труд. Медаль какую ни то.
— Да бросьте, — смутилась она. — Какая награда? Я ж просто работаю.
— Ты не просто работаешь, — возразил он. — Ты землю держишь. И дом свой держишь. И нас всех. Девчонка, а мужиков за пояс заткнула.
Он смотрел на её худые, острые плечи, на темные круги под глазами и думал: «Откуда в тебе эта сила, Анна? Не сломалась. Горе грызет, а ты всё равно прешь. И Катьку тянешь, и мать, и хозяйство… Ироды вы, война, чтоб вы сгорели».
Часть четвертая. Салют
Весна сорок пятого. Радостные вести с фронта, как ласточки, бились в каждом окне.
В погожий майский день Катенька примчалась на поле, размахивая красным платком, спотыкаясь о борозды, и закричала так, что её голос перекрыл рев мотора:
— Аня! Аня! Войне конец! Победа!
Анна заглушила трактор. Вылезла, шатаясь. Опустилась на колени прямо в пыль и заплакала. Впервые за четыре года. Навзрыд, громко, не стесняясь. Женщины, работавшие рядом, кинулись к ней, обнимали, плакали все вместе.
— Аня, Мишка теперь вернется? — Катенька дергала её за рукав телогрейки, и в глазах у неё была такая надежда, что Анна засмеялась сквозь слезы.
— Вернется, Катюша. Теперь точно вернется.
Михаил (в прошлой жизни Андрей) вернулся в июне. И не один. С ним приехал друг, Николай Ветров. Вместе они прошли от Сталинграда до самого Берлина.
Они шли по пыльной улице. Зной, тишина, пахнет нагретой травой. И вдруг услышали знакомый тарахтящий звук. Из-за поворота выехал трактор. Грохотал, пылил, но шел ровно и мощно. За рычагами сидела девушка в кепке, худая, загорелая до черноты, с платком на шее. Руки её уверенно лежали на рычагах.
Николай остановился как вкопанный:
— Мишка, гляди! Девка за баранкой! Чудеса!
Михаил прищурился, узнавая родные черты, и у него перехватило горло. Он сглотнул подступивший ком.
— Это не девка, Коля. Это сестра моя, Анна.
Трактор заглох. Анна спрыгнула на землю, поправила кепку и, увидев брата, замерла на секунду. А потом кинулась к нему, повисла на шее, обхватив руками, пахнущими мазутом и потом. Плакала и смеялась одновременно.
Николай смотрел на неё и не мог отвести взгляда. Перепачканная, худая, глаза ввалились, но в ней чувствовалась такая невероятная внутренняя мощь, такая красота духа, что он забыл, как дышать.
Тут же примчалась Катенька, обогнав мать, и повисла на Михаиле с другой стороны.
Николай Ветров был родом с Урала. Война отняла у него всё: дом, семью, родной город, который сровняли с землей. Ехать было некуда. Михаил, не раздумывая, позвал его к себе.
— У нас места всем хватит. И руки твои золотые в колхозе ой как нужны.
Николай согласился. И уже через неделю понял, что уедет отсюда только в том случае, если его прогонят. И дело было не только в мирной жизни, к которой он так долго шел. Дело было в Анне.
Она стеснялась его поначалу, краснела, отводила глаза. Но видела, как мать приняла Николая как сына, как брат с ним запанибрата, и лед в её сердце растаял.
Часть пятая. Звезда над пашней
Как-то вечером они сидели на завалинке. В доме уже спали все: и мать, и Катенька, и Михаил ушел к соседям. Тишина стояла звенящая, пахло ночными фиалками и нагретой за день землей.
Николай закурил, помолчал, потом выбросил папиросу и решительно повернулся к Анне.
— Аня, я скажу тебе. Ты только не перебивай.
Она замерла.
— Я на войне много чего повидал. И людей видал. Но таких, как ты… не встречал. Ты тут одна, с этой махиной, с матерью больной, с сестренкой, с хозяйством… Ты же надорваться могла. А ты — выстояла. И не просто выстояла, ты свет в себе сохранила.
— А куда деваться? — тихо ответила она. — Все так работали.
— Нет, — покачал он головой. — Не все. — Он взял её за руку, жесткую, в мозолях, с обломанными ногтями, и поднес к губам. — Аня… Выходи за меня.
Она опешила. Выдернула руку.
— Ты что, Коль? Спятил? Мы знакомы месяц всего!
— Три недели, — поправил он. — И мне хватило. Я на войне научился ценить каждую минуту. Завтра может не быть. А ты — это и есть мое завтра. Я как увидел тебя на тракторе, так и пропал.
Анна долго молчала. Смотрела в звездное небо, на огоньки в дальних избах. Потом спросила:
— А то, что я трактористка? Мужицкое дело. Я с трактора не слезу, свыклась. Говорят, скоро нам технику новую дадут, объединяемся с соседями.
Николай рассмеялся — легко, радостно.
— Так я ж от гордости лопну! У меня жена — трактористка! Да это ж во всей округе одна такая! А я, кстати, механиком в колхоз иду. Шоферскую права получил. Будем вместе железки чинить.
Свадьбу сыграли скромно, в конце лета. Наряжали невесту всем селом. А в самый разгар застолья появился Егор Кузьмич с красной коробочкой.
— Анна Матвеевна! За труд доблестный в годы войны, за самоотверженность и героизм в тылу, награждаетесь вы медалью «За доблестный труд в Великой Отечественной войне».
Анна приняла награду, и слёзы блестели на её глазах. Не верилось, что всё позади. Что можно просто жить, любить, растить детей.
Через год родился первенец — Матвей, в честь деда. Через два — второй сын, Павел. А потом и дочка, названная Полиной в честь матери Николая. Дом наполнился криком, беготней, смехом. Шли годы. Село росло, хорошело. Старый трактор, на котором Анна прошла войну, списали. Поставили его на постамент у Дома культуры как памятник.
Анна иногда приходила к нему. Молча стояла, гладила шершавый, облупившийся металл и шептала:
— Спасибо тебе, кормилец. Спасибо.
В шестидесятые приезжали из области, просили выступить перед школьниками, рассказать о подвиге. Анна отнекивалась, краснела.
— Какой подвиг? Я ж не на фронте была. Я просто землю пахала.
Но в селе знали цену этой пахоте. И когда говорили о войне и Победе, всегда поминали Анну-трактористку.
Эпилог. Свет
Анна Матвеевна ушла тихо, во сне, в 2005 году. Она пережила своего Николая на десять лет и ушла следом за ним, словно не могла без него больше ни дня.
Михаил, её брат, умер раньше, в девяносто восьмом. Катенька, уже баба Катя, переехала к детям в город и покинула этот мир в 2012-м.
Но история осталась.
Правнук Анны, Денис, закончил сельхозинститут и работает теперь не на комбайне, а сидит за штурвалом огромного современного агродрона. Но когда его спрашивают, почему он выбрал эту профессию, он улыбается:
— Любовь к земле и к технике у нас в крови. От прабабки Анны. Она мне всегда говорила: «Земля, Дениска, она как человек. Если к ней с душой, она добром ответит».
А старый трактор всё стоит на постаменте. По вечерам, когда солнце садится за горизонт, его железные бока отливают золотом. Кажется, будто он до сих пор хранит тепло её рук, тепло той великой Победы, которую ковали не только на фронте, но и здесь, в тишине бескрайних полей, под высоким и чистым небом Родины.
