Её продали в богатый дом как работницу, чтобы спасти гулящего сына от позора. Свекровь ненавидела её до дрожи в руках, а муж даже не смотрел в сторону «серой утицы». Но когда в доме случилась беда, именно она, рискуя собой, совершила невозможное
Давно это было, в те годы, когда время текло медленно, как патока, а жизнь человеческая ломалась легче сухой ветки. В двадцатых годах прошлого столетия, в глухой деревне, затерянной среди лесов и болот, жила девушка по имени Агафья. Жила она с родителями, Матвеем и Ульяной, в семье, где когда-то звенел детский смех. Но лихая година скосила всех: двух братишек Агафьи, Павлушу и Гришутку, свалила в одну мокрую весну какая-то злая хвороба.
После похорон мальчиков мать, Ульяна, словно окаменела. Горе её выжгло всё внутри, оставив вместо души один лишь горький пепел. Она смотрела на дочь и не видела в ней дитя, а видела лишь живой укор. Ведь выжила Агафья, худая, длиннорукая, с большими серыми глазами на бледном лице, а сыновья, опора и надежда, ушли.
— Господь Вседержитель! — голосила Ульяна, глядя в тёмный угол с иконами. — За что кара такая? Забрал ты моих соколов, а эта худая Серая Утица осталась. Кому она нужна? В приданое дать нечего, рожа некрасивая, работой её не напугаешь, да какой с бабы прок? Уйдёт в чужой дом, и поминай как звали. Лучше б ты меня прибрал вместо сыновей.
Агафья, слыша эти слова, не плакала. Слёзы у неё кончились давно, в ту самую ночь, когда она сшивала из двух отцовских рубах смертные рубашечки для братиков. Она молча делала работу, которая ей доставалась: мела пол, месила тесто, таскала воду из колодца, полола гряды, пока спина не начинала гудеть. Она старалась стать невидимой и полезной, как домашняя утварь. Но мать всё равно находила, за что укорить.
— Глаза б мои на тебя не глядели, — шипела Ульяна, отбирая у дочери ложку. — Ешь меньше, всё равно толку не будет.
Отец, Матвей, был мужиком незлым, но безвольным. Он молча копался в сарае, пил чай с пустыми блюдцами и на Агафью внимания не обращал. Для него она была тенью — есть тень, и ладно.
Так и шли дни. Агафье уже пошёл двадцатый год, но никто из деревенских парней и не думал засылать сватов. Кто возьмёт бесприданницу, да ещё и с такой матерью-ведьмой? Так бы и зачахла девка в родительском доме, если бы не вмешался случай, а точнее — материнская корысть соседей.
В воскресный день, когда солнце золотило пыль над деревенской дорогой, к ветхой избе Матвея подъехала ладная телега, запряжённая сытым мерином. Агафья как раз развешивала во дворе стираные портки отца. Она замерла, узнав лошадь. Это была упряжь Корсаковых, первых богатеев на деревне.
Из телеги вылезла сваха Степанида, дородная баба с хитрыми глазами, а следом за ней — Марфа, жена Захара Корсакова, сухая и прямая, как жердь.
Ульяна, увидев таких гостей, заметалась по избе, велела Агафье убраться с глаз долой и кинулась застилать стол чистой скатертью.
Степанида, не тратя слов попусту, выложила товар лицом:
— Есть у вас товар, есть у нас купец. Сын Корсаковых, Демьян. Парень видный, кровь с молоком. Хотите породниться?
Матвей, ковырявший в сенях лапоть, выронил шило. Ульяна ахнула и перекрестилась. Корсаковы! У них земли — не перемерить, скотина — не перечесть, амбары ломятся. Свататься к ним — всё равно что царю в родню попасть.
— Согласны! — выпалила Ульяна, боясь, что гости передумают. — Завтра же сговор. Берите нашу Агафью, даром что худа.
— Худа, да живуча, — степенно заметила Степанида. — Покладистая, работящая. А что приданого нет, так у Корсаковых своего добра полно.
Агафья, стоя в сенях и прижимая к груди отцовы портки, слушала этот торг. Её продавали, как тёлку, даже не спросив. Ей было всё равно. Хуже, чем здесь, не будет. Или будет?
О женихе Демьяне в деревне гуляла худая молва. Парень он был видный — кудрявый, плечистый, с наглыми синими глазами. Но был гулящий и ленивый. Отцу с матерью уже двадцать третий год пошёл, а он всё на шее сидел, по вечёркам гулял да девок портил. А недавно и вовсе слух прошёл, что присушила его вдова Анфиса, та, что старше его на десять лет, с двумя детьми и погибшим мужем-лесорубом.
— Захар, — сказала как-то Марфа мужу, поймав его в хлеву. — Демьян наш совсем с катушек слетел. У Анфиски-вдовы ночует. Любовь у них! Опозорит он нас на всю волость. Надо женить его, и срочно. Пусть Степанида подыщет девку, чтоб тихая была и работящая, а не такая вертихвостка, как сам. Пусть дома сидит, хозяйство тянет, а Демьян, глядишь, остепенится.
Захар Ильич Корсаков, мужик крепкий, угрюмый, с вечно нахмуренным лбом и глубокими складками у рта, только рукой махнул. Ему было всё равно, на ком женится сын. Своя жизнь у него была не сладкая. Женили его молодым на Марфе против воли. А любил он другую — тихую, светлоглазую Евдокию, которую сосватали за другого. Не вынесла Дуняша разлуки, утопилась в омуте через месяц после его свадьбы. С тех пор Захар и окаменел. Жил с Марфой, как с чужой, детей нарожал, но тепла в сердце не было.
Сваха Степанида, прознав про Демьяновы шашни, смекнула: нужно брать девку из бедных, чтоб была благодарная и смиренная. Так на примету и попала Агафья.
— Тихая, работящая, красивая, правда, худенькая, — нахваливала Степанида перед Корсаковыми. — Такая мужа будет боготворить и вас, как родителей, почитать.
— А что глаза прячет? — спросила подозрительная Марфа.
— От скромности, матушка, от скромности, — заверила сваха.
Демьян на смотрины явился нехотя, пахло от него перегаром. Он скользнул по невесте равнодушным взглядом. Агафья стояла, потупив взор, теребя край платка. Он разглядел золотистую косу, тонкую талию, но душа его была в другом месте — в теплой избе Анфисы, где пахло пирогами и уютным телом.
— Ладно, — буркнул он. — Женюсь.
Свадьбу сыграли через месяц. Было шумно, но для Агафьи всё плыло, как в тумане. Очнулась она только в первую брачную ночь, когда пьяный Демьян, грубый и нетерпеливый, не глядя на неё, сделал своё дело и захрапел. Агафья лежала и смотрела в потолок. Она поняла: рай закончился, не начавшись.
Часть вторая: В чужом пиру похмелье
Жизнь у Корсаковых оказалась каторгой. Свекровь Марфа встретила её в штыки. Она видела в невестке не помощницу, а захребетницу, которую надо заездить работой, чтобы не зазнавалась. С рассвета до заката Агафья крутилась как белка в колесе: коровник чистить, воду носить, стирку, готовку, вязанки дров в избу таскать. Марфа только покрикивала:
— Живее шевелись! Не в барском доме живёшь! Не наелась ещё чужого хлеба?
Демьян, как женился, не то что не остепенился, а словно озверел. Дома почти не ночевал, пропадая у Анфисы. Когда же появлялся, то пьяный и злой. Ночью, если оставался, не давал Агафье проходу, но ласки в нём не было — одно скотство. Агафья быстро поняла: радоваться нужно тем дням, когда муж не ночует дома.
Она молилась в углу перед сном: «Господи, сделай так, чтоб он не пришёл». И стыдилась своей молитвы.
Один только человек в этом доме относился к ней не как к скотине. Захар Ильич, свёкор. Сначала она его боялась. Угрюмый, молчаливый, глаза колючие. Но однажды она уронила тяжёлый ухват и, нагибаясь, вскрикнула от боли в пояснице. Захар, чинивший сбрую в сенях, поднял голову и вдруг подошёл, молча забрал ухват и подал ей. В его глазах мелькнуло что-то, похожее на сочувствие. Потом она замечала, как он иногда задерживает на ней взгляд, но не как свекор, а как-то иначе — с болью и удивлением.
Агафья не знала, что в ней, хрупкой, светловолосой, с серыми глазами и пугливыми движениями, Захар видел свою погибшую Евдокию. Каждое её движение отзывалось в его душе забытой, нежной болью. И чем дольше он смотрел на неё, тем сильнее таяла в нём многолетняя стылая глыба.
Однажды в доме случился переполох. Демьян, подравшись с кем-то на гулянке, разбил лицо в кровь и заперся у Анфисы. Марфа решила ехать к родне в соседнее село на три дня и сына с собой забрать — от греха подальше.
— Ты, Захар, тут без нас не балуй, — бросила она мужу на прощание. — Невестке я дел наказала: баню выскоблить до блеска, чтоб ни пылинки.
Уехали. Агафья, покормив свёкра обедом, пошла в баню. Пар поднимался к потолку, она терла полок и лавки с мылом и песком, пока не заныли руки. В бане было жарко, она скинула верхнюю кофту, оставшись в мокрой от пота тонкой рубахе. И тут скрипнула дверь.
На пороге стоял Захар. Взгляд его был тяжёлым, но в то же время растерянным.
— Захар Ильич… — выдохнула Агафья, пятясь к стене и прижимая к груди мокрую тряпку.
Он шагнул к ней, и в глазах его плескалась такая мука, что у Агафьи подкосились ноги.
— Молчи, — хрипло сказал он. — Не бойся. Я зла не сделаю. Покричишь — себе хуже.
Он не был груб, как Демьян. Он был настойчив, но в его прикосновениях сквозила какая-то щемящая нежность, от которой у Агафьи перехватило дыхание и потекли слёзы — не от боли, а от чего-то другого, чему она не могла подобрать названия.
Когда дверь за ним захлопнулась, Агафья сползла на лавку. Ей было стыдно и… странно. Впервые в жизни её не ударили, не ткнули, как собаку, а приласкали. Она просидела в бане до темноты, боясь войти в дом. Вернулась, когда Захар уже притворялся спящим.
Наутро, когда она пошла в коровник с вилами, он вдруг подошёл и молча забрал у неё инструмент. Сам перекидал навоз. Потом, когда она тащила два ведра с водой, он нагнал её, взял одно ведро и понёс рядом, до самого крыльца. Агафья шла, спотыкаясь, и чувствовала, как по телу разливается тепло. Никто никогда не помогал ей.
Марфа с Демьяном вернулись к вечеру. Марфа сразу насторожилась. Муж её, вечно хмурый, напевал что-то, стуча молотком в сарае. Агафья шмыгала по дому тенью, пряча глаза. Марфа принюхалась к воздуху, как волчица. Чем-то пахло. Чем-то нехорошим.
Жизнь покатилась дальше, но Марфа зорко следила. Она замечала каждую мелочь: как Захар подвинул невестке миску с кашей поближе, как шикнул на неё, когда она начала пилить Агафью за разбитое блюдце. И росла в ней чёрная злоба.
— Не тронь девку, — рявкнул как-то Захар на жену. — Пиявкой к ней прицепилась! Пусть Демьян лучше коровник почистит, чем по чужим бабам шляться.
Марфа онемела от злости, но смолчала. Решила действовать хитростью. Она приметила, что Агафья стала бледная и её тошнит по утрам. Позвала тайком знахарку Клавдию, та подтвердила: беременна невестка.
— Ага, — прошептала Марфа, и глаза её недобро сверкнули. — Вот оно что. Не Демьяна это дитё. Демьян дома не ночует, а она, гляди-ка, нагуляла.
Часть третья: Из огня
Как-то утром, когда Захар с Демьяном уехали на мельницу, Марфа призвала Агафью к себе.
— Ну что, змея подколодная, — прошипела она. — Пригрели мы тебя, нищую, обогрели, а ты свекра своего решила окрутить? Думаешь, не вижу я, как вы глазами стреляете? Ребёнка от него понесла, мужа законного опозорить хочешь? Вон из моего дома, чтобы духу твоего не было!
Агафья побелела, как холст.
— Марфа Матвеевна, да что вы… Господь с вами… Ребёнок Демьянов, чей же ещё? — пыталась оправдываться она.
— Врёшь, паскуда! — завизжала Марфа и толкнула её к двери. — С вещами, говорю, вон!
Агафья вылетела на крыльцо с узелком в руках. На дворе вечерело, осенний ветер гнал по земле сухие листья. Куда идти? К родителям? Мать не пустит, проклянёт, да ещё и обвинит во всех смертных грехах. Стыд какой… Она побрела в сарай к козам. Там пахло сеном и тёплой шерстью. Зарылась в душистое сено, сжалась в комок и заплакала в первый раз за долгие месяцы. Она ждала, что завтра вернутся Захар с Демьяном, и всё образуется.
Среди ночи Агафья проснулась от странного гула и яркого, мигающего света, который проникал сквозь щели сарая. Она выскочила наружу и ахнула: дом Корсаковых полыхал, как огромная свеча. Пламя вырывалось из окон, пожирало стены с жадным треском. Люди уже бежали с вёдрами к колодцу, но вода была бессильна перед такой силой.
— Пелагея! — вдруг закричала Агафья, вспомнив про свекровь. Марфа наверняка внутри, в спальне!
Не думая ни секунды, она сорвалась с места. В голове билась только одна мысль: «Там же человек! Пусть злая, но живая душа!». Она вбежала в сени, дверь в избу была заперта изнутри. Кто-то из мужиков подскочил и с разбегу выбил её ногой. Горячий воздух ударил в лицо, дым ел глаза. Агафья, прикрывая рот рукавом, кинулась в спальню, ориентируясь на слабый стон. Марфа лежала на полу, пытаясь ползти, но от дыма потеряла сознание. Агафья схватила её, потащила волоком. Огонь лизал её собственные волосы, жёг щёку и руку, но она не чувствовала боли.
Она вытащила Марфу на крыльцо, где её подхватили соседи. Агафья упала на траву, закашлялась. Голова кружилась, кожа горела.
К утру дом отстояли, но половина сгорела дотла. Марфа так и не пришла в сознание — надышалась угаром, обгорела сильно. К вечеру она умерла. Агафья сидела у знахарки Клавдии, которая смазывала её ожоги вонючей мазью. Левая щека, левая рука — всё было в волдырях, волосы с одной стороны опалены.
— Ничего, девонька, — приговаривала Клавдия. — Заживёт. Шрамы останутся, но лицо не обезображено, красота твоя никуда не денется.
Причина пожара осталась невыясненной. Кто-то говорил — искра из печи, кто-то — Марфа свечу у иконы оставила, да ветром сквозняк шатнул. Но когда приехали Захар с Демьяном, Захар первым делом кинулся к Агафье. Он стоял перед ней, бледный, и смотрел на её перевязанную руку, на забинтованную щёку, из-под которой выглядывала красная кожа.
— Ты… мать вытащила? — глухо спросил он.
— Ага, — тихо ответила Агафья, не поднимая глаз. — Господь привёл.
Захар ничего не сказал, только сжал кулаки и отошёл.
Демьян посмотрел на жену с брезгливым ужасом. «Копчёная» — мелькнуло у него в голове. Он отвернулся и пошёл в уцелевшую часть дома, даже не спросив, как она себя чувствует.
Начали восстанавливать дом. Жили в тесноте: Захар в маленькой комнатке, Демьян с Агафьей в бане. Шрамы на лице Агафьи затянулись, но остались розовые рубцы. Она стала стесняться, прятала лицо в платок.
Однажды за ужином, в той половине, что уцелела, Демьян не выдержал. Агафья, повязанная платком, подала ему кружку. Он скривился.
— Ну и уродина ты стала, копчёная, — бросил он. — Налить-то нормально не можешь? Всё из рук валится.
Захар, сидевший тут же, встал. Лицо его налилось краской. Он подошёл к сыну и с такой силой залепил ему подзатыльник, что Демьян слетел с лавки.
— Ты что, пёс?! — заревел Захар. — Да как у тебя язык повернулся? Она мать твою из огня вынесла! Себя не пожалела, красоты своей ради твоей матери лишилась! А ты… скотина!
Демьян поднялся, потирая затылок, и в его глазах зажглась недобрая, мстительная искра.
— А не сама ли она подожгла-то? — прошипел он. — Мать её выгнала, а она отомстить решила? А потом в героини полезла, чтоб не заподозрили. Может, и правда подожгла?
Повисла тишина. Агафья замерла с кружкой в руках.
Захар шагнул к сыну.
— Ещё одно слово, и я тебя, как паршивого щенка, из дома вышвырну.
— А я и сам уйду! — заорал Демьян, уже не скрывая радости. — К Анфиске уйду! Только наследство материно отдай, половину! Живи тут со своей… снохой. Может, она тебе в жены больше годится, чем в дочери? Гляжу я, заботлив ты с ней больно. Уж не полюбовница ли она твоя, батя?
Он захохотал, но смех оборвался от мощной пощёчины.
— Вон! — рявкнул Захар, указывая на дверь. — Чтоб духу твоего здесь не было! Забирай свои тряпки и катись к своей вдове. А денег получишь столько, сколько я дам, и ни копейкой больше.
Демьян, злой, но испуганный отцовским гневом, собрал свои нехитрые пожитки и ушёл. Деньги Захар ему дал, но небольшие — на первое время. Уходить-то собрался, а совесть потерял окончательно.
Часть четвертая: Стекло и золото
В доме стало тихо. Остались они вдвоём — Захар и Агафья. Тишина звенела в ушах после пережитого ужаса. Агафья не знала, как смотреть на свёкра, и пряталась по углам. А он, наоборот, искал её.
Вечером, когда она мыла посуду в большой избе (пожар повредил только часть дома, кухня уцелела), Захар вошел и встал на пороге. Агафья замерла, чувствуя его взгляд на своей спине. Потом она услышала странный звук — это он опустился на колени.
— Захар Ильич, что вы! — вскрикнула она, обернувшись и роняя полотенце. — Встаньте сейчас же!
— Нет, — глухо сказал он, не поднимая головы. — Дай слово сказать. Агафья… Прости меня, Христа ради. Прости за тот раз… в бане. За то, что поругал тебя перед людьми, перед Богом. Силой тебя взял. Прости меня, окаянного, если сможешь.
Агафья стояла, не зная, что делать. Потом медленно подошла, присела перед ним на корточки, положила руки на его плечи. Он поднял голову, и она увидела в его глазах слёзы.
— Я давно простила, Захар Ильич, — тихо сказала она. — Встаньте.
— Не могу я без тебя, — выдохнул он, схватив её руки. — Понимаешь? Не могу. Не знаю, как это случилось, но люба ты мне, Агаша. Люба так, как никого в жизни. Ты и Евдокию мою мне напомнила, ту, что я потерял. Я думал, сердце моё умерло, а оно, оказывается, всё это время тебя ждало. Останься со мной. Буду беречь тебя пуще глаза. Шрамы твои заживут, ты всё равно самая красивая. Ребёночка твоего приму, как родного, любить буду. Не прогоняй меня, не уходи. Простишь ли?
Агафья смотрела на него, на этого большого, сильного мужика, который стоял перед ней на коленях, и в груди у неё таял ледяной комок, который она носила в себе с самого детства. Её впервые в жизни не били и не гнали, а просили остаться. Любили.
— Простила уж давно, — прошептала она, погладив его по седеющим волосам. — Простила. И останусь.
Так и зажили они. Конечно, деревня гудела, как улей. Такое дело — свекор со снохой сошлись! Демьян, живший у Анфисы, поливал их грязью на всех углах. Аристарх, местный странник-богомолец, грозил им геенной огненной. Но им было всё равно. Они построились заново. Дом отстроили большой, крепкий. Захар словно помолодел: перестал хмуриться, начал улыбаться, шутить с соседями. Даже хозяйство пошло в гору.
Родился у Агафьи сын. Назвали Иваном. Захар нянчился с ним, как с родным, на руках носил, байки рассказывал. Потом ещё дети пошли — дочка Марья (в память о погибшей свекрови, светлая ей память, видно, поняла Агафья, что и Марфа не со зла была, а от горя), потом ещё два сына, Павел и Григорий — в честь умерших братиков Агафьи.
Жили они душа в душу. Агафья расцвела, разрумянилась, шрамы на щеке стали почти незаметными, только если приглядеться. Рука работала отлично. Захар её на руках носил. Он и сам удивлялся, сколько в нём нежности и любви накопилось за долгие годы ледяного одиночества.
А что Демьян? А ничего путного из него не вышло. С Анфисой он прожил всю жизнь, но детей своих так и не нажил. Чужих поднимал, которые его не особо жаловали. Пил горькую, от безделья и злости. Иногда приходил к отцу просить денег. Захар давал, но с условием: к Агафье и детям ни ногой, и вести себя прилично. Демьян брал, кивал и уходил. Жизнь его прошла впустую.
Часть пятая: Эпилог. Тихая пристань
Много лет спустя.
Старый дом Корсаковых стоял на пригорке, сверкая на солнце чистыми окнами. В палисаднике цвели мальвы и георгины. На завалинке сидела Агафья — уже немолодая женщина, с серебряными нитями в русых волосах, с добрыми морщинками у глаз. На щеке едва заметный шрам почти стушевался.
Рядом с ней, положив голову ей на колени, лежал Захар. Совсем старый, седой как лунь, но с ясными, спокойными глазами. Он смотрел на закат и слушал, как в доме шумят внуки.
— Ты помнишь, Агаша, — тихо спросил он, — как я в бане тебя обидел?
— Помню, — улыбнулась она, гладя его по голове. — И как прощения просил — тоже помню.
— А не жалеешь? — приоткрыл он один глаз. — Что со мной жизнь прожила, а не с каким молодым да пригожим?
Агафья покачала головой.
— Молодые да пригожие… красота-то, она обманчива, как стекло: блестит, да хрупко. А ты… ты как золото. В огне ковался, да не сгорел. Ты — моя судьба, Захар. Богом данная.
Захар вздохнул и закрыл глаза, чувствуя тепло её рук. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в золотисто-розовый цвет. В этом свете старый дом, цветущий сад и двое людей, сидящих рядом, казались частью какой-то древней, доброй иконы, где вместо святых — простые люди, прошедшие через огонь, пепел и боль и сумевшие сохранить в себе любовь.
Вскоре Захар тихо отошёл в мир иной — во сне, с улыбкой на устах. Агафья похоронила его рядом с могилой Марфы, которую она сама же и спасла когда-то. Дети и внуки выросли, разъехались, но часто навещали мать и бабушку. В доме всегда пахло пирогами и звучал смех.
Агафья часто выходила вечерами на крыльцо, садилась на ту же лавку и смотрела на закат. Ей казалось, что откуда-то сверху на неё смотрит Захар — уже не угрюмый, а молодой и весёлый, каким он стал с ней. И тихая, всепрощающая благодарность наполняла её сердце.
Говорят, после смерти души тех, кто истинно любил, соединяются на небесах, чтобы никогда больше не разлучаться. И кто знает, может быть, где-то там, в вышине, в золотистом закатном свете, и встретились две души — хрупкой девушки с обожжённой щекой и сурового мужика с оттаявшим сердцем, чтобы обрести наконец вечный покой и негасимую любовь.
