Однажды суровый отшельник с темным прошлым подобрал на вокзале умирающую женщину и её дочь, не ожидая ничего взамен, кроме тихой благодарности. Но когда судьба забрала мать, между стариком и сиротой завязалась невидимая нить, сильнее кровного родства: он стал ей щитом от всего мира, а она — единственным светом в его одинокой избе
Телега Степана Ильича Ветрова, груженная мешками с углем для кузни, жалобно скрипнула, провалившись в промерзшую колею.
– Степан Ильич, гляди-ка, с победой! – крикнул с обочины Венька Смирнов, сплевывая шелуху от семечек в ладонь. – Аль не признал? Арестовал кого, али как?
Ветров даже не повернул головы. Он лишь сильнее хлестнул свою лошаденку, сухопарую Чалку. Ответ его, брошенный через плечо, был глух и темен, как вода в проруби.
– Кого надо — спас. Ты Кузьмичу скажи: зайду завтра. Не сегодня.
Венька проводил взглядом колыхающуюся на ухабах телегу. В ней, за спиной Ветрова, на ворохе сена, укутанные рваным тулупом, сидели двое: женщина и ребенок. Баба, хоть и замотана в грязный платок, лицо имела тонкое, не здешнее, а девчонка в красном драном платочке и облезлых сапожках вертела головой, как воробей на морозе, пытаясь разглядеть деревню.
Венька вздохнул. Эх, жизнь. На станции сейчас этих амнистированных — тьма тьмущая. Выгружают эшелоны из-под Магадана, с Дальнего Востока, из Монголии. Едут в никуда. Дома их сожжены, семьи растеряны по войне и лагерям. Местные мужики разбирают баб по домам — кто в работницы, кто в жены, а кто и просто так, для тепла. Но бабенка-то у Ветрова совсем доходяга, а девчонка — одна морока. И чего он ввязался?
За неделю до этого, на захламленном перроне узловой станции, Анна впервые за долгие годы почувствовала, что сил больше нет. Не физических — тех, что позволяли таскать ведра и мерзнуть в бараках, — а тех, внутренних, что заставляли просыпаться по утрам.
Она возвращалась в Ленинград. Там, в мыслях, ее ждал дом. Но разумом она понимала: дома нет. В сорок третьем, когда их эвакуировали, пришло известие — бомба попала в их дом на Десятой Красноармейской. Матери, отца-генерала, брата Коли уже не было в живых. Осталась только дочь, Варя.
Варя родилась в эвакуации, за Уралом, у тетки Липы. Муж Анны, лейтенант Плетнев, погиб в сорок третьем, так и не узнав, что у него дочь. А потом был суд. Страшный, несправедливый суд за горсть подсолнечных семечек, собранных в брошенном вагоне, чтобы накормить голодную дочь. Десять лет. Тюрьма в Твери, где у нее отобрали Варю и отдали в детдом. Тетка Липа умерла в больнице по дороге. А потом — поселение, работа учителем, бесконечные письма, чтобы вернуть дочь.
Их отпустили в пятьдесят третьем, по амнистии. Всех, кто выжил. И они поехали. В поезде их обокрали. Деньги, зашитые в подкладку платья, исчезли, когда Анна задремала, прижав к себе Варю. Она проснулась от собственного крика.
Теперь они сидели на этом вокзале. Денег нет. Ехать не на что. Живот, который болел у нее с детства, скрутило спазмом. Анна сидела, сжавшись в комок, на лавке, в своем тонком пальтишке, и смотрела в одну точку.
Варя не плакала. Она давно привыкла, что мама иногда болеет. Она деловито ходила по вокзалу, подходя к пассажирам. Она не просила, она объясняла.
– Здравствуйте. У нас с мамой случилась неприятность. Нас обокрали в поезде, и мы застряли тут по пути в Ленинград. Моя мама — учительница, а мой папа — героически погиб на фронте. Не могли бы вы нам помочь кусочком хлеба?
Ей подавали. Кто яйцо, кто яблоко, кто копеечку.
Так она подошла к мужику, сидевшему на телеге с мешками. Бородатый, с желтыми зубами, он не дал ничего, а велел показать мать.
Варя привела его к Анне. Женщина, скрючившись, сидела, обхватив руками колени, и слезы катились по ее впалым щекам. Она даже не подняла головы.
Степан Ильич Ветров смотрел на эту картину и чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Он многое повидал. Колчаковский каратель — так шептались за его спиной в деревне. Тридцать восьмой, ссылка, лесоповал, война в тыловых частях, медаль за то, что вытащил раненого лейтенанта из горящей цистерны. Он привык к смерти и грязи. Но эта девочка с красным платочком и ее умирающая мать…
– Ладно, – буркнул он, – Чего сидишь-то, помираешь? Уехать всегда успеешь. Поехали. До деревни довезу. Перекантуетесь. А там видно будет.
Он не ждал благодарности. Он просто взял у Вари из рук тощий узелок и кивнул на телегу.
Ветров жил один. Изба его была крепкой, но неухоженной. Пахло кислой капустой, махоркой и запустением. Женской руки тут не было давно, с тех пор как умерла мать еще до войны.
Анна, перемогая боль, взялась за дела. Она стирала в ледяной воде, топила печь, чистила хлев. Варя помогала, таскала воду, ухаживала за курами.
Ветров наблюдал за ними исподлобья. Молчаливая баба, работящая, хоть и доходяга. Девка — говорливая, смышленая. Все пыталась его расспрашивать, откуда у него шрамы на руке, да был ли он на войне. Он отмалчивался.
Однажды ночью он позвал Анну к себе. Не то чтобы хотел, просто так было заведено. Баба при мужике — значит, делит с ним постель. Анна побледнела, отшатнулась к стене.
– Нет, Степан Ильич. Не надо. Не могу я так. Простите, Христа ради.
Он ждал истерики, крика. Но она просто стояла, опустив голову, и по щекам ее текли слезы. В них не было страха перед ним, была только усталость и какая-то древняя, вселенская скорбь.
Ветров крякнул, махнул рукой и полез на печку. С тех пор он к ней не прикасался. Только ворчал на Варю за ее болтовню, но как-то беззлобно.
– Опять язык распустила? – гаркал он, а сам незаметно пододвигал к ней миску с горячей картошкой поближе.
Часть вторая. Своя ноша
Зима выдалась лютая. Метели замели деревню по самые крыши. Ветров уезжал на станцию, промышлял извозом, а Варя с матерью оставались вдвоем. Анна все чаще лежала, прижимая руки к животу. Лицо ее стало совсем прозрачным, и Варя боялась до нее дотрагиваться, словно боялась сломать.
Соседка, Дарья Матвеевна, бабка шустрая и языкастая, зашла как-то проведать. Увидела, как Варя, укутанная в огромную отцовскую фуфайку, полведра воды от колодца тащит, и всплеснула руками.
– Ирод! Эксплуататор! – запричитала она, имея в виду Ветрова. – Совсем девчонку заездил!
Но Варя вступилась за него:
– Что вы, бабушка! Дядя Степан не злой. Он просто… он несчастный. У него мама умерла, и на войне страшно было. Он добрый, просто стесняется.
Дарья Матвеевна только головой покачала. Ребенок, а видит вон как. Мужик-то, видать, и правда не зверь, коль такое дите его защищает.
С Гришей, внуком Дарьи Матвеевны, Варя подружилась быстро. Он сначала дичился: больно грамотная, слова говорит, как по писаному. «Не чейная, а чья», «благодарю». А потом привык. Возила его бабка за шесть верст в школу, и Гришка частенько забегал к Варьке — то воды помочь натаскать, то книжку почитать.
– Ты чего в школу не ходишь? – спросил он как-то.
– Мама болеет. Да и одеть нечего. Но я и так много знаю. Меня мама учила.
Гришка смотрел на ее острые локти, торчащие из залатанной кофты, на тонкую шею и думал: «Вот ведь жизнь».
Анна слегла в начале февраля. Ветров, вернувшись со станции, застал Варю сидящей на полу рядом с лежанкой. Девочка не плакала, она просто гладила мамину руку и что-то шептала.
Ветров, не говоря ни слова, бросил мешок, закутал Анну в тулуп и повез в районную больницу. Варю оставил у Дарьи Матвеевны.
Через три дня он вернулся один. Зашел в избу, постоял, глядя на пустую лежанку, потом прошел в угол, где стояли Варины вещи — стопка аккуратно сложенных тряпочек. Он взял в руки красный платок, который она носила на вокзале, и вдруг с силой скомкал его в кулаке.
Варя все поняла без слов, когда увидела его лицо. Она не закричала. Она подошла к нему, маленькая, в огромных валенках, и уткнулась лбом ему в живот. Ветров стоял неподвижно, потом медленно, неуклюже, опустил свою тяжелую ладонь ей на макушку.
– Мамку завтра привезут, – хрипло сказал он. – Похороним.
Варя молчала. И он молчал. Так они и стояли посреди холодной избы, два одиночества, прижавшиеся друг к другу.
После похорон Варя долго не могла прийти в себя. Она замолчала, перестала бегать к Гришке, целыми днями сидела на печи, уставившись в одну точку. Ветров не знал, что делать. Он варил ей кашу, совал хлеб с салом, она брала, но не ела.
Однажды он открыл сундук, на котором висел тяжелый замок. Варя, слезшая с печи попить воды, замерла. В сундуке лежало добро: кусок хрома на сапоги, отрез сукна, связка заячьих шкурок, женские сапоги-бутики на фасоне.
– Это чего? – спросила Варя шепотом.
– Копилось, – буркнул Ветров. – Матери твоей не показал. Думал, пригодится. А теперь… тебе пригодится.
Он достал сапоги, протянул ей.
– Мерь. В школу осенью пойдешь. Должна ты учиться.
Варя посмотрела на сапоги, на Ветрова, и вдруг спросила:
– А вы, дядя Степан, кем мне теперь приходитесь?
Ветров крякнул, отвел глаза.
– Кем, кем… Дедом, наверное. Или отцом. Зови, как хочешь.
– Отцом, – твердо сказала Варя. – Вы теперь мой отец. Мама бы хотела.
Ветров ничего не ответил. Он просто закрыл сундук и пошел во двор колоть дрова. Но Варя заметила, что руки у него дрожат, когда он брал топор.
Часть третья. Клавдия и другие
Весной Ветров привез в дом Клавдию. Бабенку с соседней станции, ядреную, чернобровую, с громким голосом и цепкими глазами. Варя сразу ее невзлюбила, хотя виду не показывала.
Клавдия оглядела избу, покосилась на Варю.
– Это что за пигалица? – спросила она Ветрова, будто Вари в комнате не было.
– Дочь моя, – отрезал Ветров.
Клавдия хмыкнула, но спорить не стала.
С ее появлением жизнь Вари превратилась в ад. Клавдия командовала, заставляла переделывать работу по три раза, прятала еду. Варя терпела. Она знала: Ветрову нужна баба. Ей было его жалко. Но однажды Клавдия ударила Варю по рукам, когда та полезла за хлебом. Просто так, для острастки.
Варя не заплакала. Она посмотрела на Клавдию долгим, взрослым взглядом и вышла из избы. Вечером приехал Ветров. Клавдия нажаловалась, что девка неслухмяная, что хлеб тырит.
Ветров посмотрел на Варю. Она стояла у порога, сжав губы, и молчала.
– Клавдия, – тихо сказал Ветров. – Собери-ка свои манатки. Завтра отвезу тебя обратно.
– Чего?! – взвилась Клавдия. – Да ты, старый пень, из-за сопливой девки? Да я на тебя… Да я…
– Собирай, – повторил Ветров, и в голосе его зазвенела сталь. – Девку мою тронула — и собирай. Сказал же, дочь.
Клавдия уехала. А Варя, оставшись с ним наедине, вдруг разревелась в голос. Ветров не утешал. Он просто сел рядом и положил свою тяжелую ладонь на ее вздрагивающее плечо.
– Ничего, – сказал он. – Прорвемся.
В школу Варя пошла осенью. В сапогах-бутиках, перешитом из суконного отреза пальто и с сумкой, сшитой Ветровым из старой плащ-палатки. Учителя сразу отметили ее острый ум и грамотную речь. А дети дразнили. «Ленинградка», «нищенка», «колчаковское отродье».
Особенно старалась Гелька Сазонова. Ее деда когда-то расстреляли красные, и в деревне ходили слухи, что Ветров служил у Колчака. Гелька натравила на Варю всю школу. Однажды после уроков они подкараулили Варю и Гришку, который теперь всегда ее провожал. Гелька кинулась на Варю, повалила в снег и принялась дубасить.
Варя не кричала. Она сжалась в комок и терпела, пока не подоспел Гришка с другом. Они разогнали обидчиков. Варя поднялась, отряхнулась. Из разбитой губы текла кровь.
– За что они? – спросила она тихо. – Ведь я им ничего плохого не сделала.
Гришка смотрел на нее и не находил слов. А она вдруг добавила:
– Спасибо, Гриша. Ты настоящий друг.
В ту же ночь у Сазоновых загорелся сеновал. Сгорело полстога сена. Говорили, самовозгорание. Но Варя, лежа на печи, слышала, как Ветров ворочался на своей кровати и бормотал что-то в темноту. Она улыбнулась и прикрыла глаза.
Часть четвертая. Письмо
Весной, на Пасху, Ветров достал из того самого сундука пожелтевший конверт и протянул Варе.
– От матери. Хранил. Думал, подрастешь — отдам.
Варя взяла письмо дрожащими руками. Оно было написано химическим карандашом, буквы расплылись, но мамин почерк был узнаваем. Она читала и плакала.
«Дорогая моя Вероника… Хочу, чтоб не забыла ты, откуда твой род. Ты из Ленинграда… Дед твой генерал-майор…»
Далее шел адрес разрушенного дома на 10-й Красноармейской и адрес дальней родни на Боровой.
– Вот, значит, где мой дом, – прошептала Варя, прижимая письмо к груди.
Ветров сидел за столом, нахмурившись. Он понял: девка теперь не успокоится, пока туда не съездит. И впервые за долгое время ему стало страшно. Не за себя. За нее.
Время шло. Варя училась, помогала по хозяйству. Гришка закончил семилетку и уехал в Красноярск, в училище. Они переписывались. Он писал корявые, но искренние письма о своей тоске, она отвечала длинными посланиями о книгах и Ленинграде.
В 1957 году Варю приняли в комсомол. Она стояла перед комиссией, прямая, как струна, и четко отвечала на вопросы про Устав, про то, кто написал «Павший кирпич». Про судимость матери она не скрывала, предъявила справку, которую Кузьмич для нее выправил. Ее приняли.
Ветров посмотрел на красную книжечку и только крякнул:
– Комсомолка… Ну-ну.
Варя видела, что он гордится. Просто не умеет показать.
Часть пятая. Дорога
Вопрос об отъезде в Ленинград вставал все острее. Варя прочитала мамино письмо сотни раз. Она должна была найти эту дачу, о которой мама рассказывала, этого дядю Борю, который, может быть, жив.
Ветров сначала и слушать не хотел.
– Куда поедешь? Одна? Дура! Там народищу — тьма, потеряешься!
Но Варя была упряма. Она копила деньги, работала на ферме летом, вязала снопы, доила коров. Она молчала, но Ветров чувствовал: если не отпустит, уйдет сама, тайком.
В конце концов он сдался.
– Ладно, – сказал он как-то вечером, не глядя на нее. – С тобой поеду.
Варя ахнула и бросилась ему на шею.
– Да погоди ты, – заворчал он, но руку с ее плеча не убрал. – Билеты, грит, дорогие… Эх, пропади все пропадом.
Они уезжали в июле. Гришка примчался с полей, чумазый, усталый. Он шел рядом с телегой до самой околицы. Варя махала ему рукой, пока телега не скрылась за холмом. А он все стоял и смотрел вслед, сжимая в кулаке ее последнее письмо.
В поезде Варя смотрела в окно на проплывающие леса и поля, на Уральские горы, на города. Ветров хмуро жевал сало, поглядывал на попутчиков. В их купе ехала интеллигентная женщина, Соня, худая, с добрыми глазами и нервными пальцами. Она рассказала, что потеряла в блокаду мужа и дочь, осталась совсем одна.
Варя слушала ее и чувствовала странную связь. У этой женщины тоже никого не осталось. Как и у них с Ветровым.
Соня подарила Варе на прощание шелковый платок.
Часть шестая. Ленинград
Ленинград ошеломил. Грохот трамваев, зеркальные витрины, толпы людей, гранит набережных. Ветров чувствовал себя неуютно в своей косоворотке и кирзовых сапогах. Он то и дело хватался за чемодан, боясь, что сопрут.
Варя, наоборот, ловила каждый миг. Она читала названия улиц, вдыхала воздух Невы, смотрела на разводные мосты.
Они долго искали дом на 10-й Красноармейской. На его месте стояло новое здание. Варя расспрашивала старушек во дворах, но никто ничего не знал. На Боровой их ждала похожая история: в квартире, где жили мамины родственники, теперь была совсем другая семья. Их поселили после войны. Женщина, открывшая дверь, испуганно смотрела на бородатого Ветрова.
– Ой, не знаю я ничего. Мы тут с сорок шестого. А тех, кто жил, не знаем. Погибли, наверное.
Варя чувствовала, как рушится ее мир. Глаза защипало. Ветров, глядя на нее, вдруг достал из чемодана банку меда и сунул женщине.
– Держи. Не бойся. Мы пойдем.
Они сидели на скамейке на набережной Мойки, и Варя плакала, уткнувшись в рукав Ветрова. Он молча гладил ее по голове своей шершавой ладонью.
– Справочное, – вдруг сказал он. – Завтра пойдем в справочное. Не реви.
В справочном Варя опять получила отказ: нужных людей в базе не было. Но Ветров, шаркнув ногой, подошел к окошку сам.
– Девушка, а не подскажете ли, где мне найти Воронцова Павла Андреевича, 1916 года рождения, ленинградца?
Девушка полистала пухлый том, назвала адрес на Васильевском острове.
– А кто это? – удивилась Варя.
– Командир, – коротко ответил Ветров. – Тот, которого я из огня вытащил.
Павел Андреевич Воронцов, седой, подтянутый, с добрым лицом, встретил их как родных. Он обнял Ветрова, чуть не плача.
– Степан! Живой, чертяка! А я уж думал, не свидимся! – он оглядел Варю. – А это кто? Дочка?
Ветров кивнул. Варя улыбнулась.
Воронцовы жили в просторной квартире с высокими потолками, книгами и телевизором. Нина Петровна, его жена, сразу засуетилась, накрыла на стол. Варя смотрела на все это великолепие и чувствовала себя героиней книжки.
Они прожили у Воронцовых несколько дней. Павел Андреевич возил их в Эрмитаж, в Петергоф, катали на катере по Неве. Ветров морщился, но видно было, что ему нравится.
А Нина Петровна, узнав историю Вари, взялась за дело. Она звонила, писала запросы, искала. И однажды вечером, сияющая, объявила:
– Вероника! Мы нашли твою родственницу. Соня Майорова. Та, что с Боровой. Ее после войны переселили на другую квартиру. Она жива!
Часть седьмая. Дача
Соня оказалась той самой женщиной из поезда. Они узнали друг друга и обнялись на пороге ее маленькой комнаты в коммуналке. Соня выглядела еще более осунувшейся и бедной, чем тогда в поезде.
– А я все думала, думала о вас, – повторяла она. – И вот… Вероника, значит. Дочка Гали.
Она рассказала, что ее дочь Люся и внук Бориска погибли в том самом эшелоне, а муж не перенес потери. Осталась она одна.
– А Боря? – спросила Варя. – Брат мамин?
– Боря? – Соня всплеснула руками. – Так он жив! Жив! Он ищет вас! Он после войны вернулся, женился, живет под Выборгом, на заводе работает. У него дача есть, бывшая генеральская, Киреевых. Та самая, про которую твоя мама рассказывала!
Варя задохнулась от счастья. Ветров, сидевший в углу на табуретке, смотрел на нее и чувствовал, как что-то обрывается внутри. Нашлась родня. Теперь она уйдет.
На дачу в Выборг они поехали втроем: Варя, Ветров и Соня. Дом оказался именно таким, как описывала мама: двухэтажный, бирюзовый, с круглой мансардой. За забором буйствовали пионы, а с другой стороны — заросший сад.
Калитку открыла девушка в больших очках, Марина. Она подтвердила: да, это дача Киреевых. Борис Сергеевич будет только завтра.
Они ждали его на веранде, пили чай с малиной. Варя сидела как на иголках. Ветров молчал, глядя в сад. Соня нервно теребила платок.
А когда на дорожке показался высокий мужчина в военной форме, Варя выбежала ему навстречу.
Борис остановился, вглядываясь в ее лицо. Потом шагнул и схватил ее в охапку.
– Галя… – прошептал он. – Господи, вылитая Галя…
– Я Вероника, – всхлипнула Варя. – Дядя Боря!
Они обнялись и долго стояли так, не в силах разомкнуть объятия.
Ветров смотрел на них из окна веранды, и на душе у него было одновременно и радостно, и горько. Сделал свое дело. Можно и честь знать.
Часть восьмая. Отец
Вечером Борис устроил настоящий пир. Приехали его дети от первого брака, Вася и Миша, пришла Марина. Говорили, вспоминали, плакали и смеялись.
Ветров сидел в стороне, отнекивался от угощений. Борис подошел к нему с рюмкой.
– Степан Ильич, спасибо тебе. За сестру мою спасибо, что не дал пропасть. За племянницу. Ты теперь для нас — родной человек. Оставайся. Работу найдем, жилье дадим.
Ветров покачал головой.
– Нет, Борис Сергеич. Я домой поеду. Там у меня хозяйство, могила… Анны могила. Присматривать надо. А Варя… она ваша теперь. Вы ее не бросайте.
Ночью, когда все уснули, Варя пришла к Ветрову на сеновал, где он устроился.
– Пап, – позвала она тихо.
Он вздрогнул. Она впервые назвала его так при чужих.
– Чего не спишь?
– Пап, не уезжай. Останься. Ты же мой отец. Ты мне нужен.
Ветров молчал долго. Потом притянул ее к себе и обнял.
– Эх, ты… Дурная моя. Я ж для тебя и старался, чтоб ты свое нашла. А теперь… Теперь я спокоен. А домой надо. Там душа моя. Но ты приезжай. И его привози, – он кивнул в сторону дома. – Гришку своего. Я ж вижу, как ты письма от него прячешь.
Варя улыбнулась сквозь слезы.
Ветров уезжал через три дня. Провожали его всем миром: Борис с детьми, Варя, Соня, Марина. На перроне Варя повисла у него на шее.
– Буду писать каждый день! – шептала она. – Каждый день, пап! И на каникулы приеду! И Гришку привезу!
– Ну-ну, – ворчал он, но глаза его блестели. – Учись хорошо. Не подводи.
Поезд тронулся. Ветров стоял в тамбуре и махал рукой, пока маленькая фигурка в светлом плаще не исчезла вдали. Потом он зашел в купе, сел и долго смотрел в окно. В кармане у него лежала записка, которую Варя сунула ему в руку на прощание. Крупными печатными буквами там было выведено: «Папа, я тебя люблю. Твоя Варя».
Он перечитал ее раз десять, потом аккуратно сложил и спрятал в нагрудный карман.
Часть девятая. Дом
Вернувшись в деревню, Ветров первым делом пошел на кладбище. Долго стоял у могилы Анны, потом присел на лавочку, которую сам же и сколотил.
– Ну вот, Анна, – сказал он вслух. – Пристроил я твою девку. У родни она, в Ленинграде. Учится. Счастливая. Ты не бойся, все хорошо будет. Я пригляжу. И за могилкой твоей пригляжу.
Ветер шевелил траву на холмике. Где-то неподалеку запел жаворонок.
Вечером к нему зашел Гришка. Он уже закончил училище, работал трактористом, ждал вестей от Вари.
– Ну как она там? – спросил он, пряча глаза.
– Хорошо, – ответил Ветров. – Передала тебе вот.
Он протянул Гришке конверт. Тот схватил его и, не в силах сдержаться, тут же разорвал.
– Степан Ильич! – выдохнул он, прочитав. – Она… она пишет, что дядя ее, Борис, может меня в училище в Ленинграде устроить. В военное! Чтобы я офицером стал. И чтобы я… чтобы я приезжал.
Ветров усмехнулся в усы.
– Ну, раз зовет — езжай. Дело хорошее. Офицер — это тебе не тракторист.
Гришка смотрел на него сияющими глазами.
– А вы как же? Один?
– А чего я? Я привык. Да и Соня, может, приедет. Переписываемся.
Гришка улыбнулся и вдруг спросил:
– Степан Ильич, а можно я вам письмо напишу? Чтобы вы ей передали, если что?
– Пиши, – кивнул Ветров. – Чего уж.
Осенью Гришка уехал в Ленинград. Ветров проводил его до станции. Стоял на перроне, смотрел вслед уходящему поезду и думал о том, как быстро летит время.
Казалось, только вчера он вез в этой телеге исхудавшую женщину и бойкую девчонку в красном платочке. А сегодня у девчонки своя жизнь, вон как далеко. И парень этот, Гришка, теперь за ней поедет.
Ветров вернулся домой. В избе было чисто, прибрано. На столе лежало письмо от Сони. Она писала, что подумала и согласна приехать погостить. Что продает свою комнату в коммуналке. Что ей надоел городской шум, хочется тишины и сирени под окном.
Ветров перечитал письмо, хмыкнул и полез в подпол за банкой меда. Надо бы встретить гостью как полагается.
Он вышел на крыльцо. Солнце садилось за лесом, золотя верхушки сосен. Пахло прелой листвой и дымком из соседских труб. Где-то за рекой мычала корова, созывая телят.
Ветров глубоко вздохнул. Хорошо.
Он взял топор, поправил расколотую ступеньку на крыльце. Ту самую, о которую вечно спотыкалась Варя. Починил.
Потом посмотрел на кусты сирени, посаженные весной. Прижились, разрастаются. К следующему лету зацветут.
– Ну, вот и ладно, – сказал он сам себе.
Жизнь продолжалась. И дорога домой, выложенная его собственными руками, была теперь не такой уж и пустой.
Эпилог. Письмо сто двадцать третье
Январь 1961 года. Ленинград.
Варя сидела за столом в своей комнате в общежитии. За окном падал крупный снег, и в свете уличного фонаря он казался голубоватым. На столе лежал лист бумаги и стопка фотографий.
Она писала письмо. Аккуратно, печатными буквами, чтобы отец мог прочитать без помощи Гришки.
«Здравствуй, мой дорогой папа!
Как твое здоровье? Как там Соня? Передавай ей привет. У нас все хорошо. Я сдала зимнюю сессию на пятерки. Гриша тоже молодец, в училище его хвалят. Мы виделись на Новый год у дяди Бори. Он теперь совсем свой, ленинградский. Представляешь, его даже в караул у Медного всадника ставили! Он был такой важный в шинели, я чуть со смеху не лопнула.
Васька и Мишка по мне скучают. Мы с ними на каникулах в снежки играли, такую крепость построили! Жалко, тебя не было.
А еще, папа, я была на могиле бабушки и дедушки. Их перезахоронили на Пискаревском кладбище, там теперь большой мемориал. Дядя Боря меня свозил. Я им землю привезла, с нашей деревенской околицы, ты мне дал с собой. Помнишь, в баночке из-под меда? Я ее всю жизнь храню. Рассыпала на холмик. Трава там весной, наверное, особенно хорошо расти будет. Как у нас на маминой могилке.
Пап, я скоро приеду. Как только каникулы будут. Я соскучилась. По печке нашей соскучилась, по скрипу калитки, по запаху твоего табака. Гриша говорит, что поедет со мной. Ты не ругайся, ладно?
Целую тебя крепко-крепко.
Твоя дочь, Варя.
P.S. Соня пусть не боится, пирожков с капустой напечет. Я уже сто лет не ела настоящих, деревенских».
Она аккуратно сложила письмо в конверт, надписала адрес: «Красноярский край, станция… деревня… Ветрову С.И.».
На последней фотографии, которую она вложила в конверт, была заснеженная набережная Невы, а на переднем плане — она сама, в новой цигейковой шубке, с Гришкой в военной форме, оба счастливые и румяные.
Варя подошла к окну, потерла запотевшее стекло и посмотрела на падающий снег. Ей казалось, что эти снежинки летят сейчас сюда из далекой Сибири, из-за Уральских гор, пролетают над замерзшими реками и бескрайними лесами, чтобы упасть здесь, на гранитные берега Невы. Чтобы связать два ее дома воедино. Чтобы напомнить: там, далеко, есть кто-то, кто ждет ее писем, кто чинит крыльцо и смотрит на ту же луну по ночам.
И от этого на душе становилось тепло и спокойно. Потому что, куда бы ни забросила судьба, настоящий дом всегда там, где тебя любят и ждут. Даже если он — всего лишь скрипучая изба на краю заснеженной деревни, где в печке потрескивают дрова, а на столе ждет банка меда от «странного деда» с тяжелым прошлым и добрым сердцем.
Она улыбнулась своим мыслям, погасила свет и нырнула под одеяло. Завтра будет новый день. И новое письмо от отца. С печатными буквами и бесконечной, хоть и невысказанной вслух, любовью.
