Осень 1936-го. Запах антоновских яблок и горький дым полыни — вот чем пахнет её прошлое. Она сбежала от нелюбимого жениха и безумной страсти к шурину, чтобы среди грохота станков найти тихого человека с седыми висками. Но перед самым миром судьба преподнесёт последний урок прощения
Сентябрь 1936 года выдался на диво сухим и звонким. Воздух, настоявшийся на увядающих травах и антоновских яблоках, был прозрачен, как родниковая вода. Тарас Ильич, приложив ладонь козырьком ко лбу, всматривался в даль заливного луга, где у полоски камыша мелькал платок дочери.
— Марфа! – зычный голос его разнесся над огородом, спугнув воробьев с плетня.
Девушка, стоявшая по колено в холодной воде речки Быстрицы, даже не обернулась. Она колотила вальком по мокрому белью, и каждый удар отдавался в ее груди глухой, тягучей болью. Она знала, зачем отец зовет. Вчера Кузьма Захарович, деревенский кузнец, мужик богатый и уважаемый, заезжал на подводе к их дому. О чем они шептались с отцом в сенях, Марфа догадывалась.
— Иду, тятя! – крикнула она наконец, ополоснув красные, застуженные руки.
Она подошла к рукомойнику, висевшему на крыльце. Вода, сбегая по загорелой шее за ворот холщовой рубахи, заставила ее поежиться. Взглянув на свое отражение в мутном жестяном кружке, Марфа увидела не просто девку на выданье, а свое смятение. Рыжие волосы, выбившиеся из-под косынки, горели на солнце, а зеленые глаза смотрели настороженно и дико, как у лесной кошки.
В горнице было натоплено. За столом, покрытым чистой скатертью, сидели отец и Кузьма Захарович. Кузнец, кряжистый, с окладистой бородой, посверкивал хитрыми глазами из-под кустистых бровей.
— Ну, девонька, проходи, не чужайся, – прогудел Кузьма. – Дело у нас к тебе, можно сказать, судьбоносное.
Марфа встала у порога, теребя кончик фартука.
— О своем Демьяне мы с твоим батей потолковали, – продолжал кузнец. – Парень он видный, работящий, не пьющий. Дом – полная чаша. Чего еще надобно?
— Демьян, конечно, хорош, – тихо, но твердо начала Марфа, – только…
— Что «только»? – нахмурился Тарас Ильич. – Опять за свое? Девке девятнадцатый год, а она все в невесты играет. Сестра твоя в твои годы уж второй год замужем была.
— Агафья – это Агафья, – Марфа подняла глаза на отца. – А я себя неволить не дам. Не лежит у меня сердце к Демьяну.
— А к кому оно у тебя лежит? – подался вперед Кузьма, и в его голосе послышалась насмешка. – Уж не к Матвею ли, мужу сестры? Гляжу я, как вы с ним на пожне переглядываетесь…
Марфа вспыхнула так, что даже уши загорелись алым. Кузнец попал в самую точку, в самое больное место.
— Пустое мелете, Кузьма Захарович, – отрезала она, гордо вскинув подбородок. – Матвей мне сродственник, и только. А коли вы про замужество, то скажу вам и батюшке прямо: не пойду я за Демьяна. Неволить меня – грех на душу возьмете.
Она резко развернулась и вышла, хлопнув дверью так, что с божницы упала сухая травинка.
Тарас Ильич тяжело вздохнул, разминая в пальцах цигарку.
— Упрямая, вся в покойницу мать. Что с ней поделаешь? Не тащить же в церковь силком.
— А ты не торопи, Тарас, – неожиданно миролюбиво сказал Кузьма. – Пусть остынет. Демьян мой парень настырный, он своего добьется. Да и Пелагея, подружка ее, больно вокруг него вьется. Может, ревность взыграет?
— Ох, Кузьма, не знаю, – покачал головой отец. – Тут такое дело… Чует мое сердце, не к добру все это.
Марфа бежала прочь от дома, туда, где за огородами начинался спуск к реке. Там, за старой, склонившей над водой ветлы, было ее тайное место. Там можно было выплакаться так, чтобы никто не видел. Но сегодня тайное место оказалось не тайным. На поваленном бревне сидел Матвей.
Он был красив той неброской, мужицкой красотой, от которой у баб захватывало дух: русый чуб, спадающий на глаза, твердый подбородок, мозолистые, но бережные руки. Увидев Марфу, он вскочил, и в его серых глазах вспыхнул знакомый, пугающий и манящий огонь.
— Уходи, Матвей, – выдохнула Марфа, останавливаясь. – Худо мне, не до тебя сейчас.
— Я знаю, – тихо сказал он, делая шаг к ней. – Сваты приходили. Я видел, как ты бежала, и сердце мое кровью облилось.
— А ты не обливайся, – огрызнулась она, но голос дрогнул. – Ты чужой муж, мой шурин. Иди к жене своей.
— К Агафье? – горько усмехнулся Матвей. – А что у нас с Агафьей? Живем как соседи. Разве это жизнь? Я на тебя смотрю и понимаю – вот она, моя судьба. А мы всё кружим, как листья в полынье.
— Не смей так говорить! – Марфа зажала уши ладонями. – Агафья мне сестра! Я ей жизнь не перейду. Уходи, Матвей, заклинаю тебя Христом Богом.
Она развернулась и, спотыкаясь о кочки, побежала обратно к деревне, оставляя за собой лишь смятение и невысказанную боль, которая висела в осеннем воздухе тяжелее предгрозовой тучи.
Часть вторая: Полынный ветер
Зима в тот год выдалась лютая, с вьюгами и морозами, от которых трескались бревна в избах. В избе Тараса Ильича стало тихо и пусто. Агафья, узнавшая от сердобольных кумушек о встречах мужа с сестрой на реке, замкнулась в себе и перестала приезжать к отцу. Матвей, словно ошпаренный холодом равнодушия жены, еще больше озлобился и ушел в себя.
Марфа же, запертая в четырех стенах, чувствовала, как воздух в доме наливается тоской. Ей казалось, что мать, глядящая с выцветшей фотографии на стене, смотрит на нее с немым укором.
— Будет тебе киснуть, – ворчал Тарас Ильич, возвращаясь с морозной улицы и растирая озябшие руки. – Надумала что? Или так и будесь век вековать?
— Надумала, тятя, – неожиданно твердо сказала Марфа однажды вечером. – Я согласна за Демьяна.
Отец поперхнулся горячим чаем.
— Что-о? С чего такая перемена?
— С того, что так надо, – отрезала девушка, не поднимая глаз от шитья. – Весной, на Красную горку, и сыграем свадьбу.
Она не сказала ему главного: что это был акт отчаяния, попытка перерубить заколдованный круг, в котором она задыхалась. Она не могла больше жить в вечном страхе перед встречей с Матвеем, в вечном стыде перед сестрой. Замужество с Демьяном – человеком простым и, кажется, добрым – виделось ей единственным спасением.
Однако Тарас Ильич, не привыкший долго раздумывать, обрадовался. На следующее же утро он ушел к Кузьме, и к вечеру о помолвке гудела вся деревня.
Только для одной души эта весть стала ударом ножа под сердце. Пелагея, круглолицая хохотушка с толстой русой косой, лучшая подруга Марфы, тайно и безнадежно любившая Демьяна с самой начальной школы, заперлась в хлеву и проплакала до первых петухов. Она видела, как Демьян смотрит на Марфу, и понимала, что ее мечтам не суждено сбыться.
Демьян же, узнав о согласии Марфы, ходил сам не свой. Он вытащил из сундука отцовскую гармонь и до полуночи терзал мехи, выводя такие жалостливые мотивы, что собаки начинали выть по всем дворам.
— Сынок, ты чего разливанное море устроил? – ворчал Кузьма, выходя на крыльцо. – Аль не рад?
— Рад, батя, рад, – отмахивался Демьян. – Только… чтой-то на душе неспокойно. Будто гроза впереди.
За месяц до свадьбы, в начале марта, когда снег уже осел и почернел, а по утрам звенела капель, Марфа решилась на последний, отчаянный шаг. Она дождалась ночи и, накинув тулупчик, побежала к дому Демьяна. Ей нужно было увидеть его, поговорить начистоту, прежде чем будет поздно.
Демьян, услышав тихий стук в оконце, вышел на крыльцо, накинув зипун на голое тело.
— Марфа? Ты чего? Случилось что? – забеспокоился он, увидев ее бледное лицо в свете молодого месяца.
— Демьян, ты скажи мне только одно, – голос ее дрожал, но глаза горели решимостью. – Ты Пелагею замечал когда-нибудь?
— Пелагею? – опешил парень. – Ну, замечал. Подруга твоя. А к чему ты это?
— А к тому, что она тебя любит. Давно и сильно. А ты? Ты чего молчишь? У тебя душа по ком болит?
Демьян тяжело вздохнул, провел пятерней по непокорным вихрам.
— Душа, Марфа, она, знаешь… штука темная. Пелагея – она хорошая, добрая. А ты… Ты как огонь. Обжечься можно, а не смотреть не могу.
— Вот видишь, – горько усмехнулась Марфа. – Ты меня как огонь любишь, а я тебя – как брата. А она тебя – всей душой. Подумай, Демьян. Подумай хорошенько, пока время есть. Может, не мне, а ей счастье свое предлагать надо?
Она ушла так же внезапно, как и появилась, оставив Демьяна в полной растерянности. Он простоял на крыльце до самого рассвета, и к утру в его голове что-то неуловимо изменилось.
А на следующий день Марфа отправилась в город к тетке Евдокии – якобы за платьем. На самом же деле она несла в своей котомке не только надежду на обнову, но и план побега. Она больше не могла быть пешкой в чужой игре, причиной чужих слез. Лучше уж сгинуть в городе, чем жить с этим вечным камнем на сердце.
В городе Марфа, как и планировала, на фабрику устроилась. В общежитии, в крошечной комнатке с выцветшими обоями, ей показалось, что она наконец-то вздохнула полной грудью. Здесь никто не знал ни ее прошлого, ни ее позора. Она писала отцу скупые, полные любви письма, но обратного адреса не оставляла. А еще она отправила две посылки: одну – Пелагее с подвенечным платьем и короткой запиской: «Будь счастлива за меня», а вторую – отцу с шалью для Агафьи и длинным, полным боли и покаяния письмом.
«Прости меня, тятенька родной, что обманула тебя и сбежала. Не могу я видеть, как Матвей сохнет, а сестра мучается. Не могу в глаза Демьяну смотреть, зная, что его Пелагея любит. Я – чужая здесь всем. Может, в городе место себе найду. Не ищи меня. Ваша непутёвая дочь Марфа.»
Часть третья: Горький дым
Прошел год. Марфа, теперь уже для всех просто Марфа Ильинична, работница ткацкого цеха, привыкла к городской жизни. Грохот станков заглушал тоску, бессонные ночи стирали воспоминания. Она жила как в тумане, пока однажды, выходя из проходной, не увидела на скамейке осунувшегося, постаревшего отца.
Встреча была тяжелой. Тарас Ильич не корил, он просто смотрел на дочь глазами, полными такой боли, что Марфе захотелось провалиться сквозь землю. Он рассказал ей деревенские новости: Демьян, погоревав с месяц, все-таки посватался к Пелагее. И она, зардевшись от счастья, согласилась. Живут они ладно, скоро ребеночка ждут. Агафья с Матвеем развелись. Матвей, узнав, куда сбежала Марфа, подался в тот же город. Ищет ее. А Агафья, оставшись одна, мается и зла на весь белый свет.
— Ты бы вернулась, дочка, – тихо сказал отец, теребя в руках шапку. – Все бы утряслось.
— Нет, тятя. Не могу, – покачала головой Марфа. – Здесь моя жизнь теперь.
Предсказание отца сбылось через две недели. Матвей нашел ее. Он стоял на пороге ее комнатушки, худой, обветренный, с затравленным взглядом. Марфа, увидев его, почувствовала, как земля уходит из-под ног. Это была не прежняя сладкая боль, а липкий, холодный страх.
— Уходи, Матвей, – прошептала она, пятясь вглубь комнаты. – Не надо.
— Марфа, не гони, – шагнул он к ней. – Я из-за тебя жизнь перевернул. Из-за тебя дом бросил, работу. Куда ж мне теперь? Ты – мое все.
Он схватил ее за руки, прижал к себе. От него пахло перегаром, махоркой и той отчаянной, гиблой тоской, от которой хотелось бежать без оглядки. Марфа, зажмурившись, уперлась руками ему в грудь.
— Отпусти, Матвей. Не люблю я тебя. Любовь моя к тебе была – наваждение, грех один. Уходи, пока не поздно.
Но Матвей не уходил. Он стал приходить каждый вечер, то пьяный, то трезвый, то злой, то жалостливый. Он караулил ее у проходной, писал письма, которые она рвала, не читая. На фабрике пошли слухи, соседи по общежитию косились.
Марфа понимала, что это конец. Ее прошлое настигло ее, и оно было уродливым и пугающим. Она уже подумывала бежать дальше, в другой город, как вдруг все изменилось.
В их общежитие подселили нового постояльца. Им оказался молодой, но уже поседевший военный – Арсений. Он был ранен под Халхин-Голом, хромал и носил на лице следы давних ожогов. Тихий, интеллигентный, он работал счетоводом на том же заводе, где Марфа трудилась ткачихой.
Они столкнулись в очереди за кипятком. Арсений, пропуская женщину с ребенком, неловко повернулся и ошпарил Марфе руку. Он так искренне, так отчаянно перепугался, так бережно начал прикладывать к ее руке свой носовой платок, что Марфа впервые за долгое время улыбнулась.
— Да ничего страшного, – сказала она, глядя в его усталые, но удивительно чистые глаза. – Заживет.
С этого и началось их тихое знакомство. Арсений был полной противоположностью всем, кого она знала. Он не пытался обладать, не требовал, не преследовал. Он просто был рядом. Мог подождать ее у проходной с зонтиком под дождем, мог починить ей утюг, мог просто молча сидеть на кухне и читать ей вслух Есенина, пока она варила картошку. С ним было надежно. И спокойно. Впервые в жизни – спокойно.
Матвей, узнав о новом знакомом, взбесился. Он устроил скандал прямо в коридоре общежития, крича, что Марфа его невеста, что она его обещала ждать. Арсений вышел на шум и, не повышая голоса, сказал всего одну фразу:
— Молодой человек, здесь живут люди. Если у вас есть вопросы к Марфе Ильиничне, решайте их на улице. А здесь прошу вести себя прилично.
Матвей опешил. Он попытался замахнуться, но Арсений, несмотря на хромоту, перехватил его руку так, что Матвей взвыл и отскочил.
— Уходите, – устало сказал Арсений. – И больше не приходите.
Матвей ушел. Но Марфа знала, что он не оставит своих попыток.
Часть четвертая: Сквозь годы
1941 год грянул как гром среди ясного неба. Война ворвалась в их маленький мирок, ломая все планы. Арсений, несмотря на ранение и хромоту, ушел в военкомат на второй день. Его, как специалиста, определили не в строй, а на завод, но он рвался на фронт и добился своего: его отправили под Москву рыть окопы, а оттуда – в ополчение. Марфа осталась одна.
Перед отъездом он пришел к ней попрощаться. Молча обнял, поцеловал в лоб и сказал:
— Береги себя. Я вернусь. Я обязательно вернусь.
Она ждала. Письма от Арсения приходили редко, но каждое было как глоток свежего воздуха в этом душном, прокопченном войной городе. Он писал о товарищах, о снеге, о том, как скучает по ее тихому смеху. О любви не писал. Но Марфа читала ее между строк.
А Матвей исчез. Поговаривали, что он ушел на фронт, но вестей от него не было, и Марфа старалась не думать о нем. Город жил суровой, трудовой жизнью. Голод, холод, бессонные ночи у станка.
Однажды, в конце 1942-го, когда Марфа, обессилевшая от работы и недоедания, возвращалась в общежитие, ее окликнули. Она обернулась и увидела Агафью. Сестра постарела лет на десять: седина в волосах, запавшие глаза, старенькое пальто не по размеру.
— Агафья? – ахнула Марфа. – Ты как здесь?
— Деревню нашу сожгли, – глухо сказала сестра. – Немцы. Едва ушли, что успели схватить. Тятька с мачехой к тетке Глаше подались, в соседнюю область. А я к тебе. Прости, если можешь. Война всё зря, всё простит.
Марфа, не помня себя, бросилась к сестре, обняла ее, и они разрыдались прямо на заснеженной улице, под гулким небом военного города. Все старые обиды, вся ревность, вся боль – всё смыли эти слезы.
Агафья поселилась у Марфы. Они жили трудно, но дружно. Делили хлеб пополам, топили печурку обрывками бумаги, по очереди дежурили в госпитале. Сестры стали ближе, чем когда-либо. Марфа рассказала Агафье об Арсении. Та слушала и только вздыхала:
— Счастливая ты, сестренка. Нашла своего человека. А у меня… и не было никогда. Матвей тот – огонь пустой, обожглась и нет ничего.
Весной 1944-го пришло письмо от Арсения. Не с фронта, из госпиталя. Тяжелое ранение, комиссован. Он писал, что едет к ней, в этот город, навсегда. Марфа, читая письмо, впервые за войну заплакала слезами радости.
Встреча была тихой и трогательной. Арсений, еще более осунувшийся, опирающийся на палку, стоял у входа в общежитие. Увидев Марфу, он просто раскрыл объятия, и она уткнулась лицом в его грудь, вдыхая родной запах больничного мыла и табака.
— Я же говорил, что вернусь, – прошептал он.
Агафья, глядя на них, украдкой вытирала слезы.
Часть пятая: Яблоневый цвет
Июнь 1945 года выдался на удивление теплым и солнечным. В небольшом городке, куда после войны перебрались Марфа, Арсений и Агафья, цветут яблони. Победа пришла, и вместе с ней пришло ощущение хрупкого, выстраданного счастья.
Арсений, несмотря на ранение, устроился преподавателем в ремесленное училище. Марфа работала в библиотеке. Агафья помогала им по хозяйству и нянчилась с маленьким Павлушей – сыном Арсения и Марфы, родившимся уже после Победы, в победном мае.
В один из воскресных дней они втроем сидели в маленьком палисаднике под яблоней. На столе дымился самовар, пахло свежим хлебом и вареньем.
— Марфуша, а помнишь нашу Быстрицу? – вдруг спросила Агафья, пододвигая сестре чашку.
— Помню, – тихо ответила Марфа, глядя, как ее муж, Арсений, учит маленького Павлушу завязывать шнурки. – Холодная была, быстрая. А вода в ней казалась черной от ила.
— А помнишь, как мы с тобой босиком по утренней росе бегали? – улыбнулась Агафья. – Мать нас ругала, говорила, простудимся.
Воспоминания плыли перед глазами Марфы, как кадры старой кинохроники. Вот мать, вот отец, еще молодой, сильный. Вот страшная зима, когда матери не стало. Вот Матвей с его безумными глазами. Вот Пелагея, заливающаяся счастливым смехом на своей свадьбе с Демьяном (письмо от нее пришло уже после войны – у них трое детишек, и живут они в достатке). А вот Демьян, смотрящий на Пелагею так, как никогда не смотрел на нее, Марфу.
— Знаешь, Агафья, – сказала Марфа, отпивая глоток чая. – Я сейчас иногда думаю: а что, если бы я тогда не сбежала? Что бы было?
— А ничего хорошего бы не было, – уверенно ответила сестра. – Я бы с Матвеем маялась, ты бы с Демьяном мучилась, Пелагея бы век кукушкой куковала. А так… Война всех рассудила. Перемешала все и заново разложила, кому что суждено.
Марфа посмотрела на Арсения. Он, поймав ее взгляд, улыбнулся той особенной, только ей предназначенной улыбкой. Она вспомнила, сколько раз корила себя за прошлое, сколько раз просыпалась в холодном поту от кошмаров. И как однажды, в одну из таких ночей, Арсений обнял ее и прошептал: «Не терзай себя, милая. Прошлое – оно как полынь: горькое, но если правильно заварить, оно и от хвори лечит, и душу успокаивает. Ты меня слушай. Я тебя никому не отдам».
С тех пор она перестала просыпаться по ночам. Горечь прошлого осталась, но она перестала быть ядом, превратившись в часть ее самой – ту, что делает ее сильнее и мудрее.
Вдруг калитка скрипнула, и в палисадник вошел почтальон – пожилой мужчина с деревянной ногой.
— Вам письмо, Марфа Ильинична, – протянул он конверт. – Издалека, судя по штемпелю.
Марфа взяла конверт, повертела в руках. Обратного адреса не было. Она вскрыла его дрожащими пальцами. Внутри лежал пожелтевший, выцветший листок, сложенный треугольником, и короткая записка.
Записка была написана незнакомым, корявым почерком: «Писано в госпитале в 1944-м. Передать Марфе Ильиничне. Просьба умирающего выполнила, медсестра Анна.»
Марфа развернула треугольник. Это был почерк Матвея. Последний.
«Прощай, Марфа. Пишу это, лежа в госпитале под Львовом. Врачи говорят, не жилец. И я знаю. Не ищу прощения. Знаю, что натворил. Знал, что гниль во мне, а совладать не мог. Вином заливал, тебя мучил, себя сгубил. А на фронте прозрел. Когда в атаку поднялись, а рядом ребята падали, я о тебе вспомнил. Не с болью, не с похотью, а с такой светлой тоской, будто на икону глянул. Понял я тогда, что любовь моя к тебе была не та, не настоящая. Больная была любовь, мертвая. Прости меня за все. За себя, за Агафью, за тебя. Живи долго и счастливо. С тем человеком, который рядом. Я его видел однажды, у общежития. Хороший человек, надежный. Береги его. Матвей.»
Марфа дочитала письмо и долго сидела неподвижно. Арсений, почувствовав неладное, подошел и положил руку ей на плечо.
— Что там? – тихо спросил он.
— Прощение, – ответила Марфа, поднимая на него глаза, полные слез, но не горьких, а светлых. – Последнее прощение.
Она передала письмо Арсению. Он прочитал, вздохнул и молча положил его на стол. Агафья, поняв, о ком речь, перекрестилась и прошептала:
— Упокой, Господи, душу раба Твоего Матвея. Прости ему все вольные и невольные.
Солнце клонилось к закату, золотя верхушки яблонь. Маленький Павлуша заснул у отца на руках. Агафья засобиралась домой, в свою комнатку. А Марфа и Арсений остались сидеть в палисаднике вдвоем. Она положила голову ему на плечо, и они долго молчали, слушая, как где-то далеко поет гармонь, как лают собаки, как тихо шумит листва.
— Арсений, – прошептала Марфа. – А знаешь, наша яблоня в этом году впервые зацвела.
— Знаю, – ответил он, целуя ее в висок. – Это к счастью, Марфуша. Это точно к счастью.
Она закрыла глаза. Ветер донес до нее едва уловимый запах полыни – горький, терпкий, но такой родной. Запах ее прошлого, которое осталось там, за околицей, в той, другой жизни. А здесь, сейчас, был только яблоневый цвет, тепло любимых рук и долгая-долгая, выстраданная тишина. Та самая, что наступает в душе, когда все бури утихли, и впереди только мирный, спокойный, заслуженный рассвет.
