1925 год. Ей пророчили пустую колыбель, но война подарила ей четверых детей ценой жизни лучшей подруги. Это история о женщине, которая не родила ни одного ребёнка, но стала матерью для целого мира — чтобы однажды, через боль и потери, обрести своё собственное, заслуженное счастье
Свадьба Агафьи и Петра Ветровых гремела на всю округу так, что, казалось, даже старые березы на погосте пританцовывали под гармонь. Июльское солнце, словно захмелев от всеобщего веселья, щедро поливало золотом столы, сколоченные из свежих досок и ломившиеся от угощений. Пахло сдобными пирогами, круто посоленным салом и терпким хмелем молодого самогона.
Сама Агафья, или попросту Агаша, круглолицая, румяная, с косой толщиной в руку, не отходила от жениха ни на шаг. Она то поправляла вышитый подол своей холщовой юбки, то одергивала на Петре новую сатиновую косоворотку, то просто прижималась щекой к его широкому плечу и замирала от счастья.
— Агафья, мать твоя курица! Да отлепись ты от парня! — надрывался сосед, старый Прохор Ильич, известный на всю деревню балагур и выдумщик. Его красная, потная физиономия лоснилась от удовольствия. — Засмолишь намертво! Гляди, у Петьки глаза на лоб полезли!
— А не отлипну, дядька Прохор! — звонко, на всю улицу, кричала Агаша, сверкая озорными глазами-вишенками. — Что тогда будет?
— А то и будет! — заходился в хохоте Прохор, поддерживаемый шумной толпой гостей. — Всю жизнь теперь к нему гвоздями прибитая проходишь! Куда Пётр, туда и ты, как телега за лошадью!
— Мне такая телега и нужна! — подхватил Пётр, сильными руками обнимая невесту за талию. Его открытое, улыбчивое лицо светилось гордостью. — Чтобы и в огонь, и в воду за мной!
— Оно и видно! — не унимался Ильич. — Ты бы, Петруха, тулуп-то хоть накинул, что ли? Чего девка зря липнет, ежели прилипать не к чему? Кожа-то голая!
— Какой тулуп, Ильич? — нахмурилась для вида Агафья. — Лето же, жара невыносимая!
— Эх, молодёжь! — хитро прищурился старик, почесывая косматую бороду. — А приметы старые забыли? Коли невеста жениха за голое тело хватает да всё не отпускает, значит, в этом году зима тёплой будет, поздно в свои права вступит. Глядишь, и скотина подольше на подножном корму пробудет!
Гости одобрительно загудели, зацокали языками. Приметы Ильича всегда сбывались, это все знали. Агафья, смутившись, спрятала лицо на груди Петра, но он лишь крепче прижал её к себе.
— Вы бы, Прохор Ильич, лучше примету какую про прибавление семейства сказали! — вступила в разговор мать невесты, дородная Марфа. Она стояла, подбоченясь, и с умилением смотрела на дочь. — Дело-то молодое, к ночи дело идёт. Негоже о погоде только думать.
— Есть и такая, Марфуша, есть! — Ильич поднял корявый палец к безоблачному небу. — Всё в наших руках и в воле Божьей. Но примечено: ежели ночка после свадьбы звёздная, жди в семье деток — не счесть! А коли звёзды попрячутся, то больше двух карапузов и не надейся. Сама природа укажет.
Новый взрыв хохота потряс округу. Лето, ясное небо — конечно, звёзд будет видимо-невидимо. Хитёр Прохор, всем угодил.
— Ой, хорошо бы! — всплеснула руками Марфа, утирая платком выступившие от смеха и умиления слезы. — Агаша-то у меня одна росла, все подружек просила, братьев-сестёр требовала. Бывало, к Сазоновым убежит — там же семья ого-го! У Анны каждый год по прибавлению.
Сазоновы в деревне были известны. Анна, мать семейства, баба ядрёная и неунывающая, рожала чуть ли не каждый год. Восемь сыновей и пять дочек у них уже народилось, и, как судачили соседи, на этом Анна останавливаться не собиралась.
— Будет у нас, Агаша, как у Сазоновых! — горячим шёпотом обжёг ухо невесты Пётр. — А то и поболе!
Агафья зарделась ещё гуще, как маков цвет. Мечта о большой, шумной семье, где полные лавки ребятишек, всегда жила в её сердце. Радовалась она, что войдёт скоро в дом Ветровых. Сёстры Петра, старшие, давно повыходили замуж и разъехались. А младший брат, Степан, женился года два назад и привёл молодую жену под родительский кров. И недавно родился у них сынок, Егорка. Агафья уже успела привязаться к малышу.
— Пока своих не наживём, хоть с Егоркой буду нянчиться, — шепнула Агафья, счастливо улыбаясь.
— Не надейся, — серьёзно ответил Пётр и поцеловал её в уголок губ. — Свои не заставят долго ждать. Чует моё сердце.
Так и простояли они, обнявшись, весь вечер, не обращая внимания на новые и новые шутки неугомонного Прохора Ильича. Для них существовал только этот день, это солнце и они вдвоём.
Ночь опустилась на землю тёплым, бархатным одеялом. Гости разошлись, утихла гармонь, и только сверчки вели свою бесконечную песню. Агафья, вместо того чтобы готовиться к первой брачной ночи, потянула мужа за руку.
— Петя, пойдём на улицу, на небо поглядим.
— Агаша, ночь на дворе, спать охота, — зевнул Пётр, валившийся с ног после двух дней гулянья. — Завтра нарассвете вставать, хозяйство глаз требует.
— Ну Петя, ну миленький, пойдём! — канючила она, как ребёнок. — Звёзды посчитаем.
— Да на что они тебе сдались, звёзды эти? — удивился он.
— А примета Ильича? Забыл? — Агафья надула губки. — Я хочу, чтобы у нас много детей было. Много-премного.
Пётр вздохнул, но, глядя в эти умоляющие глаза, не смог отказать. Накинул на плечи жены свой пиджак, и они вышли на крыльцо.
Небо, такое ясное днём, теперь было затянуто лёгкой, полупрозрачной дымкой. Облака, словно вата, застилали высь. Не было видно ни единой звезды.
— Петя… — голос Агафьи дрогнул. — А где же звёзды? Нет ни одной. Неужто нам пусто жить? Неужто деток не будет?
Она готова была расплакаться. Пётр нахмурился, досадуя на себя, что поддался на эти девчоночьи капризы. Ну зачем он послушал? Привязалась к глупой примете. Но, увидев неподдельное горе в глазах жены, он не стал её журить.
— Погоди, погоди, голуба моя, — сказал он, вглядываясь в небо. — Не всё сразу. Видишь вон там, где туча расходится?
Он чуть повернул голову и указал пальцем в просвет между облаками. Агафья впилась взглядом в указанное место. И правда, там, одиноко и гордо, сияла одна-единственная, но очень яркая звезда.
— Вижу! — выдохнула она, и слёзы тут же высохли. Она даже захлопала в ладоши, как маленькая.
— Ну вот видишь, — улыбнулся Пётр. — Не одна. Значит, всё будет хорошо.
— А почему одна-то? — не унималась Агафья.
— А потому, — Пётр притянул её к себе, укутывая полами пиджака, — что сначала одна звёздочка зажглась, наша с тобой. А за ней и другие подтянутся. Будет у нас с тобой, Агаша, целый хоровод.
Она с облегчением вздохнула и прижалась к его груди, слушая, как сильно и ровно бьётся его сердце. Пётр гладил её по голове, вдыхая запах сена и полевых цветов, вплетённых в её косу, и чувствовал себя бесконечно счастливым и бесконечно взрослым рядом с этой девчонкой, которая так трогательно верила в чудеса.
—
Осень того года выдалась тёплой и урожайной, а к зиме Агафья поняла, что носит под сердцем дитя. Счастью не было предела. Она ходила по дому, напевая, гладя округлившийся живот, шила крохотные распашонки из старых майных рубах Петра. Будущая жизнь казалась ей сплошным солнечным лучом.
Но, как это часто бывает, за полосой везения пришла чёрная полоса.
Сначала уехал Степан с семьёй. До них дошла весть, что на Урале открываются новые заводы, нужны рабочие руки, да и платят там хорошо. Степан, всегда искавший лучшей доли, собрал жену, маленького Егорку и укатил за тридевять земель. Агафья очень горевала по малышу, к которому успела привыкнуть.
— Будет тебе, дочка, — ворчала свёкровь, Пелагея. — Свой на подходе. Вот это горевать надо мне, сына родного проводила. И ничего, креплюсь.
Но Пелагея лишь виду не показывала. Степан был её любимцем, и тоска по нему грызла её сердце день и ночь. Поэтому, когда через несколько месяцев пришло от него письмо с просьбой приехать помочь с внуком — жена на завод устроилась, — Пелагея, не долго думая, собрала узелок и уехала к нему.
Агафья осталась полновластной хозяйкой в доме. Для любой другой невестки это было бы счастье. Но Агафья, мечтавшая о большой, многоголосой семье, почувствовала лишь гулкую пустоту. Огромный дом словно осиротел. Только они с Петром, и тишина, нарушаемая лишь стуком маятника часов.
Весной, на Благовещение, Агафья родила дочку. Назвали Машенькой. И вот тогда пустота отступила. Дом наполнился молочным запахом, мокрыми пелёнками и звонким, требовательным криком новой жизни. Пётр души не чаял в дочери. Мог часами сидеть у её люльки, рассматривая крохотные пальчики и удивляясь, какое же это чудо они с Агашей сотворили.
Марфа часто приходила помогать, и Агафья была рада материнской поддержке. Но, к своему удивлению, она замечала, что нужды в ней особой и нет. Пётр взял на себя всю тяжёлую работу по дому, и даже по дому, и даже грядки с луком сам полол, чтобы жена побольше времени с дочкой проводила. Он оказался не просто любящим мужем, но и заботливым, хозяиственным мужиком.
Машеньке только-только исполнился годик, когда Агафья снова почувствовала себя тяжёлой. Они с Петром лишь переглянулись и улыбнулись — сбываются слова Ильича про «хоровод». Но счастье длилось недолго.
В тот день Пётр пришёл с поля сам не свой. Бледный, губы трясутся, а самого то бросает в жар, то в озноб. Агафья всполошилась, бросилась к нему. Он отмахнулся — мол, перемогнется. Но к ночи его скрутило так, что он метался в жару, не узнавая никого.
Агафья, схватив Машеньку на руки, побежала к фельдшеру, немцу-поселенцу, Карлу Ивановичу. Тот пришёл только под утро, нехотя, ворча на русское бездорожье и русские бабьи истерики. Осмотрев больного, он присвистнул.
— Плохи дела, милая, — сказал он, разглядывая на теле Петра багровые пятна и тёмные точки. — Заражение крови. Где он поранился?
— Да на ногу лошадь наступила, — всплеснула руками Агафья. — Дня три-четыре назад. Он и не сказал даже, я сама увидела, что хромает. Перевязала, а он сказал, что ерунда.
Карл Иванович сдёрнул повязку и охнул. Рана была гнойной, опухоль поднималась выше колена. Он кое-как обработал её, дал каких-то порошков и, покачав головой, направился к выходу.
— Что ж, батюшка? — кинулась за ним Агафья с расширенными от ужаса глазами. — Будет жить-то?
— Если до утра доживёт, — буркнул фельдшер, не оборачиваясь, — считай, повезло.
Пётр не дожил до утра. Он умер к полуночи, так и не приходя в сознание, оставив Агафью одну с годовалой дочкой на руках и новой жизнью под сердцем.
Похороны были страшными. Агафья не плакала — она выла, как волчица, припадая к гробу и царапая ногтями доски. Машенька, оставленная на соседок, надрывалась от крика в соседней избе. А на третий день, когда гроб опустили в землю, у Агафьи случился выкидыш.
Кровь хлынула так сильно, что Марфа, поддерживавшая дочь, едва успела довести её до дому. Дитя, которое должно было стать продолжением Петра, ушло вслед за отцом, не выдержав материнского горя.
— Поедем, дочка, к нам, — твёрдо сказала Марфа, когда Агафья немного отошла. — Нечего тебе здесь одной в пустых стенах маяться. Машеньке нужна бабка, а тебе — мать.
Агафья согласилась. В доме Ветровых всё кричало о Петре — его рубаха на гвозде, его сапоги у порога, его запах, въевшийся в деревянные стены. Старшая сестра Петра, давно мечтавшая вернуться в родительский дом, тут же въехала туда со своим мужем и тремя детьми. А Агафья, собрав нехитрые пожитки, ушла к матери.
Машенька росла, и росла на удивление здоровой, спокойной и улыбчивой девочкой. Видно, природа давала ей всё то, что забрала у матери. Агафья души в ней не чаяла, но в глубине души жила саднящая, ноющая пустота. Не хватало гама детских голосов, топота маленьких ножек, бесконечных хлопот. Мать часто замечала, как Агафья подолгу стоит у окна и смотрит, как соседские ребятишки гоняют кур или играют в лапту.
— Иди, посиди с ними, — предлагала Марфа. — А я за Машей пригляжу.
— Нет, мам, — качала головой Агафья. — Чужие они. Своих бы мне.
С раннего детства Машенька, словно чувствуя материнскую тоску, тянулась к детям. Едва научившись ходить, она убегала во дворы, где было шумно и многолюдно. Она могла часами сидеть в песочнице у Кузьминых, где росли трое погодков, или помогать нянчиться с младенцем в семье Фроловых.
— Мам, ну почему у меня нет ни братика, ни сестрички? — часто спрашивала она, придя домой, раскрасневшаяся от игр, но с грустинкой в глазах. — У всех есть, а у меня никого. Одна я.
Агафья вздыхала, отводила взгляд и отвечала всегда одно и то же:
— Вырастешь, Машенька, замуж выйдешь, вот тогда у тебя своих много будет, полон дом.
— А ты? — не унималась дочь. — Ты почему не выйдешь замуж и не нарожаешь?
Агафья молчала. Она не могла объяснить ребёнку, что её сердце навсегда похоронено на старом деревенском погосте рядом с Петром. И что никто ей не нужен.
Шли годы. Маша превращалась в ладную, красивую девушку с густой русой косой и твёрдым, самостоятельным характером. Работать она любила и умела. Но главной её страстью, как и у матери в детстве, были дети. Она стала главной нянькой на всю округу.
Ей несли всё: младенцев, чтобы покачала, пока мать на сенокосе; капризных трёхлеток, которые не хотели есть кашу; шумных погодков, чтобы присмотрела часок-другой. И Маша управлялась со всеми играючи. Умела и сказку рассказать, и спеть колыбельную, и занять игрой. Платили ей кто чем — кто копейку, кто яйцами, кто куском холста.
Как-то раз пришла Маша домой довольная, а в кармане — монетки звенят.
— Это что? — нахмурилась Агафья. — Откуда деньги? Неужто украла?
— Что ты, мам! — обиделась Маша. — Это мне Морозовы заплатили. Я с их Петькой и Ваняткой весь день провозилась, пока они в город уезжали. И накормила, и спать уложила, и в лапту научила играть.
Агафья хотела было отругать дочь — мала ещё деньги зашибать. Но вступилась Марфа:
— Оставь, Агаша. Умница наша Машка. Честно заработала. Пусть в общую казну кладёт. Пригодится.
Маша так и сделала. Ссыпала монетки в глиняную копилку в виде петушка. И пошло-поехало. Уже и не надо было ей искать работу — работа сама её находила. Бабы наперебой просили «Машеньку посидеть». Знали: с ней ребёнок сыт, сух и весел, и сама она не нахлебница, лишнего не возьмёт.
Старая бабка Акулина, у которой было шестеро правнуков, связала Маше тёплые носки.
— Носи, касатка. Ты мои ноги сберегла, я твои погрею. Спасибо тебе за мальцов-то.
Маша смущалась, краснела, но подарки принимала с благодарностью. Ей и в голову не приходило, что она делает что-то особенное. Ей просто нравилось возиться с малышнёй.
— Замуж тебе пора, Мария, — вздыхала Агафья, когда дочери пошёл шестнадцатый год. — А ты всё с чужими детьми нянчишься. С подружками бы гуляла, на посиделки ходила, песни пела.
— Да с кем гулять-то, мам? — смеялась Маша. — Подружки мои давно замужем, кто с дитём на руках сидит, кто по хозяйству убивается. А я с детьми, и ладно.
— А о женихах не думаешь?
— Не думается мне о них, мам. Успеется.
Агафья только головой качала. Росла дочь, расцветала с каждым днём. Глаза синие, глубокие, как омуты, коса русая ниже пояса, а улыбка добрая, открытая. Любой бы парень за такую душу продал. А она — всё к детям.
Особенно подружилась Маша с Натальей Арсентьевой. Наталья была молодой бабой, года на четыре старше Маши, замужем за Виктором, работящим и спокойным мужиком. У них росли две дочки — трёхлетняя Алёнушка и годовалая Любавушка. Наталья была рукодельница — лучше всех в округе шила и вышивала. Маша часто забегала к ней не столько ради детей, сколько ради общения. Наталья была умная, начитанная, рассудительная не по годам. С ней было интересно поговорить не о парнях и нарядах, а о жизни, о книгах, о том, что происходит на белом свете.
— Шила бы ты себе, Маша, — говорила Наталья, рассматривая её стройную фигуру. — Платье бы сшила, как у городских барышень, с оборками. А то ходишь как монашка.
— Некогда мне, Наташа, — отмахивалась Маша, качая на руках Любаву. — Да и не к чему. В поле идти — одна одежа, дома — другая, в лес по грибы — третья. Не до красоты.
— А ты для себя. Женщина должна быть красивой. Хоть для себя самой.
И Маша задумывалась. Может, и права Наталья.
—
Война грянула как гром среди ясного неба, разбив вдребезги тихую деревенскую жизнь. В доме Агафьи мужчин не было, хоронить и провожать было некого, но горечь и страх пропитали воздух насквозь. Почтальонка, молодая баба Нюра, почти каждый день приносила кому-то похоронки, и тогда над деревней взмывал новый душераздирающий вой.
Наталья провожала Виктора одним из первых. Маша прибежала к ней сразу, как узнала. У Арсентьевых был переполох. Алёна и Любава ревели в голос, не понимая, что происходит, но чувствуя материнскую тревогу. Сама Наталья стояла у окна, бледная, с сухими, лихорадочно блестящими глазами.
— Наташа, голубушка, — Маша обняла её, прижимая к себе. — Не плачь. Вернётся твой Витя. Обязательно вернётся.
— А если нет? — глухо спросила Наталья. — Если не вернётся? Как я с девчонками одна?
— Вернётся, — твёрдо повторила Маша. — Он сильный, здоровый. Не думай о плохом. Береги себя и их. Вот увидишь, ещё на свадьбе своей погуляете.
Наталья вдруг резко отстранилась, посмотрела на Машу странным, колючим взглядом.
— А если он никогда не увидит своего сына?
Маша замерла. Сын?
— Ты что, Наталья? — только и смогла выдохнуть она.
Наталья положила руку на ещё плоский живот.
— Третий месяц пошёл. Витька не знает. Я хотела сюрприз сделать на годовщину… А теперь… теперь он уходит и может никогда не узнать, что у него будет сын. Я чувствую, Маша, что мальчик будет.
Маша ахнула. Беременная, с двумя малышками на руках, проводив мужа на войну. Горе горькое. Но она не позволила себе раскиснуть. Наоборот, в ней словно стальной стержень выпрямился.
— Значит, будет мальчик, — сказала она твёрдо. — Значит, будет, кому фамилию продолжить. А ты не смей раскисать. Я рядом. Я помогу. Чем смогу.
Они просидели до глубокой ночи, пока девчонки не уснули. Говорили шёпотом, боясь спугнуть тишину. А наутро Маша пришла снова. И стала приходить каждый день. Помогала по хозяйству, нянчилась с Алёной и Любой, сидела с ними, пока Наталья отдыхала. Они стали ещё ближе, чем были.
Осень сорок первого была холодной и тревожной. Слухи о приближении немцев ползли, как змеи, проникая в каждую щель. Никто не знал правды — сводки Совинформбюро были скупы и непонятны, а рассказы беженцев, редкими ручейками просачивающихся через деревню, вселяли ужас.
В конце октября, когда ударили первые заморозки, Маша отправилась на другой конец деревни к тётке, сестре отца. Дорогу развезло, и она пошла окольным путём, через луг, вдоль реки, чтобы не вязнуть в грязи.
Она услышала чужую, гортанную речь неожиданно. Выскочив из-за кустов ивняка, она нос к носу столкнулась с группой немецких солдат. Они шли цепью по лугу, с автоматами на изготовку, серо-зелёные, чужие, страшные.
Сердце Маши рухнуло куда-то в пятки. Ноги стали ватными. Мир сузился до точки — до ближайшего солдата, который, кажется, уже смотрел в её сторону.
«Бежать, — стучало в висках. — Бежать, пока не заметили».
Она метнулась назад, в спасительную тень кустов, и побежала. Не разбирая дороги, падая, сдирая руки о ветки. Она слышала за спиной крики, но не могла разобрать слов. Ей казалось, что за ней гонятся, что вот-вот грубая рука схватит её за косу.
Она бежала, пока хватало сил, а потом упала. Она лежала на промёрзшей земле, в зарослях папоротника, пытаясь отдышаться и не смея пошевелиться. Погони не было. Тишина. Только стук собственного сердца, готового вырваться из груди.
Она лежала так, пока не стемнело. Мысли путались. Немцы в деревне? Где мама, где бабушка? Где Наталья с детьми? Надо предупредить, надо бежать! Но сил не было. Страх сковал тело.
Когда взошла луна, Маша с трудом поднялась и побрела. Она понятия не имела, где находится. Ориентируясь по звёздам, она вышла к реке. У реки было небольшое углубление, промоина в глиняном берегу, что-то вроде маленькой пещерки. Забравшись туда, она свернулась калачиком и провалилась в забытьё.
Немцы прошли через деревню на рассвете и ушли так же внезапно, как появились. Забрали несколько кур, корову у старосты, да сожгли правление колхоза. Но людей не тронули. Видно, торопились.
Когда опасность миновала, и люди стали выползать из погребов и схронов, Агафья с Марфой обошли всю деревню. Маши нигде не было. Тётка, к которой она шла, сказала, что девушка так и не появилась.
Агафья рвала на себе волосы. Она металась по улице, выкрикивая имя дочери, пока не охрипла. К ней никто не подходил — что скажешь? Утешения были бесполезны.
— Жива она, Агаша, — твердила Марфа, хотя сердце у самой разрывалось. — Спряталась где-то. Вот увидишь, объявится.
Наутро Агафья побежала к деду Еремею. Старик был уже глубокий, на фронт его не взяли, но он знал лес как свои пять пальцев. Вместе с двумя его внуками, пятнадцатилетним Павлом и четырнадцатилетним Серёжей, они отправились на поиски.
Весь день они прочесали лес, обошли все тропы, все овраги. Без толку. Еремей молчал, только вздыхал тяжело. Уже к вечеру, когда они вышли к реке и собрались возвращаться, Серёжа, бежавший чуть впереди, вдруг замер и дико закричал:
— Деда! Пашка! Тут она! Тут!
Они нашли её в той самой пещерке. Маша лежала без сознания. Она пролежала там почти двое суток на сырой, холодной земле. Её трясло, губы посинели, дыхание было еле слышным.
— Жива, — выдохнул Еремей. — Господи, жива. Ну-ка, парни, подсобляйте. Осторожно, не уроните.
Они по очереди несли Машу до деревни. Еремей шёл сзади и молился всем богам, каких знал. Доведёт ли? Выживет ли девка? Ведь сколько на холоде пролежала.
Маша болела долго и тяжело. Лежала в жару, металась, звала Наталью, детей каких-то. Агафья не отходила от неё ни на шаг, меняла холодные компрессы на лбу, поила отварами трав.
— Мам, — взмолилась она однажды, глядя на Марфу воспалёнными, красными от бессонницы глазами. — Ты ж у меня верующая. Меня вот в честь великомученицы назвала. Молиться умеешь? Научи меня. Может, Бог услышит, пощадит мою кровиночку.
Марфа молча кивнула. И они молились вместе. Всю ночь горела лампадка перед стареньким образом Казанской Божьей Матери, и две женщины, мать и дочь, шептали слова молитв, вкладывая в них всю свою боль и всю свою надежду.
А наутро Маша открыла глаза. Она была так слаба, что не могла пошевелить ни рукой, ни ногой, но взгляд её был осмысленным. Она посмотрела на мать и еле слышно прошептала:
— Мама…
Это было первое слово, которое Агафья услышала от дочери за долгие дни. Она рухнула на колени перед кроватью и зарыдала — на этот раз от счастья.
Маша выкарабкалась. Организм молодой, сильный, победил болезнь. Она вставала, делала первые шаги, начала понемногу есть. Но женское здоровье было подорвано безвозвратно. Месячные перестали приходить, а когда через несколько месяцев возобновились, то были скудными, нерегулярными и сопровождались дикими болями.
Матрёна, местная знахарка, старая-престарая, сморщенная, как печёное яблоко, но с цепкими, зоркими глазами, осмотрела её и только рукой махнула.
— Не жить бы тебе, девка, в сырости той, — прошамкала она. — Жива осталась — и то ладно. А деток у тебя не будет. Застудила ты всё там. Прости Господи, матку свою.
Маша побледнела, но смолчала. Агафья, стоявшая рядом, закрыла лицо руками.
— Врёшь ты всё, Матрёна! — крикнула она. — Старая уже, ничего не соображаешь!
— Не вру, — спокойно ответила старуха. — Истинную правду говорю. Как знахарка говорю, как баба говорю. Готовься, Агафья, без внуков тебе век вековать.
Матрёна ушла, а Маша ещё долго сидела неподвижно, глядя в одну точку. Потом подняла на мать глаза, полные слёз.
— Мама… А как же я? Я же так хотела… много… как у Сазоновых…
— Глупая, — Агафья обняла её, прижала к себе. — Жизнь-то длинная. Мало ли как оно обернётся. Может, и ошибается старая. А может… может, и не в детях счастье.
Но сама она не верила в то, что говорила.
1942-1943 годы
Война катилась дальше, оставляя за собой кровавый след. В деревне стало ещё тише и печальнее. Мужиков почти не осталось, бабы работали за троих и в поле, и дома.
Натальин живот рос не по дням, а по часам. Он был огромный, несоразмерный её худой фигурке.
— Близнецов носишь, Наталья, — говорили опытные бабы. — Быть тебе матерью двух орлов сразу.
Наталья только вздыхала и гладила живот. А Маша, как могла, облегчала её ношу. Носила воду, топила печь, смотрела за девчонками, чтобы те не утомляли мать.
И тут пришла беда. На Виктора Арсентьева пришла похоронка. Убит под Ржевом.
Маша прибежала к Наталье и застала её стоящей посреди избы. Наталья держалась за живот, лицо её было белым как мел, а по щекам текли слёзы. Молча. Беззвучно.
— Наташа… — только и выдохнула Маша.
— Убили Витю, — сказала Наталья странным, чужим голосом. — Не увидит сыновей. И я… я тоже, кажется, не увижу.
— Что ты мелешь! — Маша подхватила её под руку, усадила на лавку. — Держись! Детям ты нужна, им мать нужна! Девчонки где?
— У соседки. От греха подальше отослала, — прошептала Наталья. — Маша… мне страшно. Очень страшно. Я, кажется, умираю.
— Не смей! — закричала Маша. — Слышишь? Не смей!
Она сидела с ней всю ночь, поила водой, утирала слёзы. Под утро Наталья задремала, и Маша, измученная, прилегла рядом. Проснулась от дикого крика. Наталья металась по кровати, схватившись за огромный живот. Роды начались.
— Мама! — закричала Маша, выбегая на крыльцо. — Мама, беги за Матрёной! Наталья рожает!
Агафья бросилась к знахарке. А Маша осталась с Натальей одна. Руки её дрожали, но она заставила себя успокоиться. Она видела, как рожают бабы, знала, что делать. Она приготовила воду, чистые тряпки, поставила кипятить ножницы.
Матрёна пришла не сразу. Старая, кряхтя, переступая через порог, она лишь мельком глянула на роженицу и покачала головой.
— Не жилица она, — буркнула она так, чтобы Маша услышала. — Мальцы, может, и выживут, а она… за мужем своим уйдёт.
— Замолчи! — закричала Маша в ярости. — Ты не Бог! Не смей так говорить! Помоги ей!
Но Матрёна лишь пожала плечами. Она взялась помогать, но делала всё медленно, без огонька, словно исполняя нелюбимую повинность.
Первый мальчик родился быстро, закричал звонко, сильно. Второй шёл тяжелее. Наталья теряла силы, истекала кровью. Маша, сжав зубы, подавала Матрёне тряпки, держала Наталью за руку, шептала ей что-то ободряющее. А когда родился второй, такой же крепкий крикун, Наталья открыла глаза, посмотрела на Машу мутным взглядом и чуть слышно прошептала:
— Береги… их… Маша… И де…вчонок…
И закрыла глаза.
Поминки по Наталье слились с крестинами Митрофана и Тимофея. Вся деревня ахнула — сироты круглые. Отец на фронте погиб, мать в родах умерла. Остались Алёна четырёх лет, Люба двух лет и два новорождённых младенца.
Родня Натальи жила далеко, в соседней области. Послали им телеграмму, но пока они соберутся, пока доедут — детей не бросишь.
Маша пришла в дом Арсентьевых на второй день после смерти Натальи. Сидела на лавке, держала на руках сразу обоих малышей, запелёнутых в разные тряпки. Алёна и Люба жались к ней, напуганные, притихшие. Агафья стояла в дверях, смотрела на эту картину.
— Ну что, дочка, — тихо сказала она. — Похоже, сбылась твоя мечта. Большая семья у нас теперь.
Маша подняла на неё глаза. В них стояли слёзы — слёзы боли по погибшей подруге, слёзы страха перед будущим, и в то же время… какой-то странный, тихий свет.
— Да, мама, — прошептала она. — Большая.
Агафья подошла, села рядом и обняла их всех — Машу, обоих младенцев и прижавшихся девчонок. Она вспомнила свой сон. Сон, где они с Петром стояли под звёздным небом. Она сказала ему тогда: «Была всего одна звезда». А он ответил: «Рассеется туман, и будет много».
Туман рассеялся. Звёзд стало много.
Документы оформили не сразу. Родственники Натальи, получив телеграмму, ответили, что самим поднимать детей нечем, война, разруха, голод. Если нашлась добрая душа, пусть дети остаются. Так Алёна, Любовь, Митрофан и Тимофей стали Машиными.
Первые годы были адскими. Четверо детей, двое из которых грудные. Молока у Маши не было, искали кормилицу. Нашлась молодая мать, солдатка, у которой своего молока было вдоволь. Она приходила кормить близнецов, а Маша расплачивалась с ней, чем могла — картошкой, мукой, своей работой.
Спать приходилось урывками. Днём Маша управлялась по хозяйству, таскала воду, топила печь, стирала горы пелёнок, готовила, возилась с Алёной и Любой, которые тосковали по матери и капризничали. Ночью вскакивала к близнецам, которые требовали есть каждые три часа.
Она исхудала, почернела от усталости. Иногда, глядя на себя в мутное зеркальце, она не узнавала себя — из зеркала смотрела измождённая, взрослая тётка, хотя ей не было и двадцати.
Но она не жаловалась. Ни разу. Она просто делала то, что должно. Агафья и Марфа помогали, чем могли, но и им было нелегко. Работали в колхозе, таскали мешки, пахали на себе.
Помогала деревня. Люди, видя, как молодая девка поднимает четверых сирот, несли кто что мог. Кто крынку молока, кто мешок картошки, кто старые детские вещи. Председатель колхоза, суровый мужик дядька Филимон, лично распорядился выделить Маше дополнительный паёк и дров побольше.
— Ты, Мария, героиня, — сказал он ей как-то, встретив на улице. — Не каждая баба на такое решится. Низкий тебе поклон.
— Да какой героизм, дядька Филимон? — смущалась Маша. — Это ж дети. Чьи бы ни были, а дети. Жалко их. Наталья мне подругой была. Как я могла бросить?
Дети росли. Алёна, серьёзная не по годам, помогала нянчить младших. Люба, шаловливая и хохотушка, вечно придумывала игры, отвлекала всех от грустных мыслей. А близнецы, Митька и Тимка, росли сорванцами — везде-то им надо было залезть, всё попробовать на зуб, везде устроить кутерьму.
В 1943 году пришло письмо от Виктора. Похоронка оказалась ошибкой, он был тяжело ранен, попал в госпиталь, а потом в другую часть. Оказался жив! Маша, читая это письмо, разрыдалась. Она первым делом побежала на могилу Натальи, упала на колени и сквозь слёзы зашептала:
— Наташа, Наташенька! Витя-то жив! Слышишь? Жив! Радовалась бы ты! Прости меня, что не уберегла тебя, прости!
Она не знала, что делать. Сообщить Виктору, что жена умерла, оставив ему двух новорождённых сыновей и двух дочерей? Как он переживёт это там, на фронте? Или промолчать, не травмировать?
Письмо Виктору написала Агафья. Сухо, по-деловому, но со слезами на глазах. Сообщила, что Натальи больше нет, но дети живы-здоровы, и что Маша взяла их к себе. Попросила беречь себя и возвращаться.
Ответ пришёл не скоро. Виктор писал, что сердце его разорвано на части, что он никогда не простит себе, что не был рядом. И что кланяется Маше в ноги за её доброту. И просил беречь себя и детей до его возвращения.
Виктор вернулся в 1944-м, без руки. Контуженый, седой, но живой. Увидев детей — двух подросших дочек и двух трёхлетних пацанов, которых он впервые видел, — он рухнул на колени прямо посреди избы и зарыдал. Рыдал громко, навзрыд, как баба. А Маша стояла рядом и плакала вместе с ним.
— Спасибо тебе, Маша, — только и смог выговорить он, подняв на неё мокрые глаза. — Спасибо. Век не расплачусь.
— Живи, Виктор, — ответила она. — Детей поднимай. Вот и расплата будет.
Виктор остался в деревне. Инвалидом на фронт его не взяли. Он работал учётчиком в колхозе, столярничал потихоньку, одной рукой. Детей своих любил без памяти. И к Маше относился с великим почтением, как к святой.
Часто, глядя на эту большую, шумную семью, Агафья вспоминала ту одну-единственную звезду в брачную ночь. «Рассеется туман», — сказал тогда Пётр. Туман рассеялся, и звёзд стало много. Четверо приёмных внуков, спасённых её дочерью от детдомовской доли. Разве это не чудо?
1945-1950-е годы
Война кончилась. Победа! Радость со слезами на глазах, как пелось в песне. Потихоньку жизнь налаживалась. Алёна и Люба пошли в школу, учились прилежно. Митька и Тимка росли теми ещё чертями, но добрыми, отзывчивыми, маму Машу и бабу Агафью обожали.
Маша так и не вышла замуж. К ней сватались, и не раз. Вдовцов в деревне хватало, да и мужики, вернувшиеся с фронта, засматривались на статьную, ладную женщину с добрыми глазами. Но она всем отказывала.
— У меня четверо детей, — говорила она. — Кому я нужна с таким приданым? Да и не ищу я никого. Всё, что мне надо, у меня есть.
Она не кривила душой. У неё была семья. Большая, шумная, любимая. Алёна уже помогала по хозяйству как взрослая, Люба была её правой рукой с младшими, а близнецы… близнецы были её солнышками, её гордостью. Они росли смышлёными, работящими, но при этом весёлыми выдумщиками. Бабка Марфа держала веник наготове, но била редко — больше для острастки.
Когда Алёна и Люба выросли и вышли замуж, когда Митька с Тимкой отслужили в армии и вернулись, обзавелись своими семьями, Маше пошёл уже пятый десяток. Она была бабушкой для кучи внуков, которые обожали приезжать к ней в деревню на всё лето. Дом снова гудел детскими голосами.
И вот тогда, когда она уже и не ждала, не думала о себе, судьба сделала ей подарок.
В деревенской больнице появился новый фельдшер — Вячеслав Андреевич. Мужчина лет сорока пяти, подтянутый, серьёзный, с умными, усталыми глазами. Поговаривали, что он из города, овдовел несколько лет назад, сын взрослый живёт отдельно, и он решил уехать от городской суеты в глубинку.
Встретились они случайно. Маша пришла в больницу с внуком, который разбил коленку. Вячеслав Андреевич обработал рану, сделал перевязку и вдруг, глядя на неё, улыбнулся.
— Вы та самая Мария Петровна? — спросил он. — Про которую вся деревня говорит?
— Какая такая? — удивилась Маша.
— Которая четверых сирот подняла. Я наслышан. Таких людей поискать. Очень рад познакомиться.
Маша смутилась, покраснела. А он пригласил её на чай. Потом ещё раз. И ещё. Оказалось, они родственные души. Вячеслав, потеряв жену, тоже всю себя отдал работе, тоже не искал личного счастья. А тут вдруг понял — нашёл.
Они поженились, когда Маше было сорок три, а ему сорок восемь. Свадьбу сыграли тихую, семейную. Приехали все дети, все внуки. Дом снова гудел, но теперь уже от счастья.
— Ну вот, дочка, — сказала Агафья, обнимая её. — И твоя звезда зажглась. Не одна, а рядышком с тобой.
Вячеслав оказался замечательным мужем. Добрым, заботливым, внимательным. К Машиным детям и внукам относился как к родным. С его появлением жизнь заиграла новыми красками. Они вместе ходили в лес за грибами, вместе копались в огороде, по вечерам пили чай с мёдом и подолгу разговаривали обо всём на свете.
—
1968 год. Бабье лето.
Мария Петровна сидела на лавочке у дома, греясь в лучах закатного солнца. Рядом, привалившись к её плечу, дремал Вячеслав Андреевич. Во дворе носилась мелкотня — внуки Митьки и Тимки, две озорные девчонки, погодки. Из дома доносился звонкий голос Агафьи, которая, несмотря на свои под семьдесят, всё ещё бодро командовала на кухне.
Жизнь прожита не зря.
Мария Петровна смотрела на небо. Оно было чистым, прозрачным, начинавшим потихоньку темнеть. И вот одна за другой на нём стали зажигаться звёзды. Сначала робко, по одной, а потом целой россыпью, усыпав весь небосвод.
Она вспомнила рассказ матери. Ту самую брачную ночь, одну звезду, и слова отца, которого она никогда не видела: «Рассеется туман, и будет много».
Вот оно. Всё сбылось. Туман рассеялся давно. И звёзд было так много, что не счесть.
Четверо детей, которые стали родными. Восемь внуков. И двое правнуков уже на подходе.
— Слав, — тихо позвала она мужа. — Ты спишь?
— Нет, — ответил он, не открывая глаз. — Думаю.
— О чём?
— О том, как мне повезло. Встретить тебя. Стать частью всего этого, — он обвёл рукой двор, дом, гомонящих внуков. — Знаешь, я ведь в городе думал, что жизнь кончена. А оказалось — только начинается.
Мария Петровна улыбнулась и поцеловала его в седой висок.
— Это не тебе повезло, Слава. Это нам всем повезло. И мне, и маме, и детям. Что ты приехал к нам.
Вошла Агафья, вытирая руки о фартук, присела на лавку с другой стороны от Маши. Посмотрела на закат, на звёзды, на внуков, резвящихся в пыли.
— Красота-то какая, Господи, — вздохнула она. — Помнишь, Машка, я тебе рассказывала про нашу с Петром ночь? Про звезду одну?
— Помню, мам.
— А ты посмотри теперь, — Агафья подняла голову к небу. — Целое море. И все наши. Каждая звёздочка — чья-то жизнь. Твоя, Алёны, Любы, Митьки, Тимки. И моя с Петром там же где-то светит.
Мария Петровна обняла мать. Три поколения сидели рядом под звёздным небом, и в этом было что-то очень правильное, очень вечное, очень настоящее.
Из дома выбежала младшая внучка, лет пяти, с косичками-торчками.
— Баба Маша! Баба Ага! А правда, что если звезда падает, можно желание загадать?
— Правда, милая, — ответила Мария Петровна.
— А я хочу, чтобы у нас всегда так было, — девочка обвела рукой всё вокруг. — Чтобы все вместе. Чтобы вы все были.
— Будет, — твёрдо сказала Агафья, и в её глазах блеснули слёзы. — Обязательно будет. Ведь звёзды погаснуть не могут.
Девочка подбежала к Вячеславу Андреевичу и забралась к нему на колени. Он обнял её, прижал к себе и посмотрел на бескрайнее, усыпанное алмазами небо.
Где-то там, высоко, горела самая яркая звезда. Может быть, та самая, одна-единственная, которую полвека назад увидела в просвете облаков счастливая девушка Агаша. А может, просто новая звезда, зажёгшаяся в большой и дружной семье, где главным чудом всегда была и будет любовь.
Конец
