Они украли моего ребенка и решили, что я сгнию в лагере, но они забыли, что загнанный зверь кусает больнее всего. Я не пришла плакать у порога — я ворвалась в их идеальную картинку, чтобы показать, где правда, а где ложь, смакуя каждый момент их падения
Тишина в кабинете уездного статистического управления была особенной — густой, пропитанной запахом пыли, старых папок и въевшейся в стены тоски. Каждый щелчок деревянных счетов, каждый шорох переворачиваемого листа звучал здесь оглушительно и исповедально. Варвара Андреевна Корзухина, склонив голову над столом, выводила каллиграфическим почерком колонки цифр. Цифры были её вселенной — честной, прозрачной, поддающейся проверке. В этой вселенной не существовало места двусмысленности и лжи, которыми был пропитан 1923 год, год нэпа, голода в Поволжье и лихорадочного строительства новой жизни.
Её тонкие пальцы, когда-то игравшие на фортепиано в гимназии, замерли над ведомостью учета зерновых по волостям. Цифры не сходились. Вернее, они сходились слишком идеально, до последнего пуда, ровно до спущенного сверху плана. Жизнь, особенно крестьянская, так не умела. Всегда был недород, всегда находились причины для недовыполнения. Здесь же стояла та самая, круглая, до омерзения красивая цифра.
— Корзухина! К Зинаиде Львовне. Живо!
Сторож Ипат, глуховатый старик с вечно трясущейся головой, стоял в дверях. В его голосе не было интонаций — только вызубренный годами приказ. Сердце Варвары, привыкшее за три года вдовства биться ровно и осторожно, пропустило удар. Зинаида Львовна Макарова была не просто начальницей статистического отдела. Она была погодой в их маленьком мирке, живым воплощением новой власти — цепкой, беспощадной и умеющей выживать в любых условиях.
Кабинет начальницы пах духами «Красная Москва», которые выдавали в ней бывшую провинциальную актрису, и дешевым махорочным дымом. Сама Зинаида Львовна, женщина с крашеными под хну волосами и в потертой, но модной кофте с нашитыми стеклярусом бусинами, разглядывала свои покрасневшие от стирки руки.
— Ну, присаживайся, Корзухина. Отчет по губернии подготовила?
— Подготовила, Зинаида Львовна. Но у меня… есть сомнения к цифрам по Зареченской волости. Они…
— Они перевыполнили план, — ровно перебила начальница, наконец подняв на неё глаза. В её взгляде не было ни дружелюбия, ни простой человеческой теплоты. Был холодный, отполированный до блеска расчет. — Это и должно быть отражено в отчете для центра. Твоя задача — красиво оформить.
— Но я сверялась с нарядами от продотрядов… Там цифры ниже. На двенадцать процентов. Если я внесу плановые…
— Ты внесешь те цифры, которые тебе диктуют, — голос Зинаиды Львовны стал тише, но от этого только опаснее. — Понимаешь, Варя, мы все здесь делаем одно большое общее дело. И иногда формальное соответствие фактам может навредить этому делу. Может создать у руководства неверное впечатление о нашей работе. О работе нашего уезда. О людях, которые его представляют.
Варвара поняла каждое слово между строк. «Люди, которые представляют» — это, в первую очередь, новый председатель уисполкома, с которым у Зинаиды Львовны, по слухам, были далеко не служебные отношения. Его репутация, его карьера. И цифры из кабинетов должны были складываться в идеальную картину успеха на фоне всеобщей разрухи.
Варвара сжала руки на коленях, чувствуя, как влажнеют ладони. Перед глазами встало лицо сына — Павлуши, его огромные серые глаза, доверчиво глядящие на мир. Он остался дома с соседкой, ждал мать. Все, что у нее было после гибели мужа от сыпного тифа в госпитале. Все, ради чего она терпела эту удушливую атмосферу, эти ночи над бумагами при скудном свете керосиновой лампы.
— Зинаида Львовна, — голос её дрогнул, но не предал. — Я не могу. Это же подлог. Я отвечаю за отчет. Моя подпись…
Что-то стремительно и необратимо изменилось в лице женщины за столом. Вежливая маска спала, обнажив голую, беспощадную злобу.
— Твоя подпись? — она искаженно усмехнулась. — О чем ты говоришь, Корзухина? Ты кто здесь вообще? Вдова какого-то фельдшера, о котором все уже забыли? Статистика на побегушках? Ты думаешь, твоя честность кому-то нужна? Твоя честность — это глупость. И она опасна. Для тебя самой. И для твоего мальчишки.
Упоминание Павла ударило, как ножом под ребра. В глазах Варвары помутилось от ярости, внезапной и всепоглощающей.
— Не смейте говорить о моем сыне! — Она вскочила со стула, не помня себя. — Вы хотите, чтобы я лгала? Ради вашего благополучия? Ради этих… этих бумажек?! Я не буду!
Зинаида Львовна тоже поднялась. Она была плотнее и физически сильнее.
— Как ты смеешь со мной так разговаривать! Контрира! Вредительница!
Она шагнула вперед, её рука взметнулась для пощечины. Варвара инстинктивно отшатнулась, рука начальницы лишь скользнула по щеке. Но этого было достаточно. Захлестываемое годами страха, одиночества, непрожитого горя отчаяние вырвалось наружу. Варвара толкнула Зинаиду Львовну в грудь. Та, не ожидавшая такой отповеди от всегда тихой счетоводши, с грохотом опрокинулась вместе со стулом, ударившись спиной о край тяжелого дубового стола.
Дверь в кабинет распахнулась. На пороге стояли Ипат и двое мужчин в кожанках и военных фуражках с матерчатыми звездами. Их лица были каменными.
— Гражданка Корзухина? — спросил один, даже не взглянув на пытавшуюся подняться с пола Зинаиду Львовну, которая начала истошно кричать: «Она напала! Она хотела меня убить! Вредительница!».
— Я… — начала Варвара, но слов не было. Только леденящий ужас, накатывающий откуда-то из глубины живота.
— Следуйте с нами. Для дачи объяснений.
Её увели быстро, не дав даже забежать домой, не дав увидеть Павла. Последнее, что она услышала, уже будучи в коридоре, — это сдавленный, но полный неподдельного торжества голос Зинаиды Львовны: «Все оформите, как должно! Как с социально опасным элементом!».
В ту же ночь, в холодном подвале при ЧК, дрожащими от холода и ужаса руками она писала записку сестре Клавдии. «Клава, родная, забери Павлушу. Ненадолго. Со мной случилась беда. Объясню все потом. Береги его, как свое дитя. Только ты одна у меня и осталась…»
Она не знала тогда, что эти строки, полные слепого доверия, станут началом долгого пути. И что «ненадолго» растянется на годы, которые отнимут у неё все, но и подарят нечто такое, о чем она даже не догадывалась.
Три года — это тысяча девяносто пять дней. Но в лагере особого назначения на Соловках время текло иначе. Оно измерялось не днями, а ударами кирки о промерзшую землю, скрипом тачек с камнем, бесконечными, выматывающими душу перекличками на сорокаградусном морозе.
Варвара Корзухина попала на остров в конце 23-го, одним из первых эшелонов «контрреволюционного элемента». Из интеллигентной статистики, пахнущей типографской краской и гимназическими тетрадками, её быстро перековали в существо, способное выживать в аду. Она научилась ритму лагерного дня: подъем в пять утра, восемнадцать часов работы в ледяных карьерах, отбой в одиннадцать. Она научилась прятать кусок хлеба за пазуху, заворачивать ноги в портянки из обрывков робы, молчать, когда надзиратель замечал её слишком прямой, все еще не сломленный взгляд.
Но главным умением стала способность выживать внутренне. Все, что было прежде — Варвара Корзухина, вдова, мать, счетовод, — спрессовалось в одну маленькую, твердую точку в груди. Точку, которую звали Павел. Он был её молитвой и воздухом. По ночам, стиснув зубы, чтобы не стонать от усталости и боли в мышцах, она представляла его лицо. Как он смеется. Как говорит «мама». Она рисовала его в воображении на обороте обрывка газеты, которую однажды нашла на помойке за бараком.
Ей повезло в одном — она попала на общие работы, а не в изолятор. «Повезло» — здесь означало, что люди умирали чуть медленнее. Первую зиму 24-го она считала чудом, что выжила. Мороз, сырой ветер с моря, цинга, тиф. Вокруг умирали каждый день. Их хоронили тут же, в мерзлой земле, без гробов и молитв.
Напарницей по бараку была молчаливая женщина из дворянок, Евдокия Сергеевна Шереметева, бывшая фрейлина, попавшая сюда по «делу лицеистов». Она и спасла Варвару, научив главному: не выделяться, не спорить, делать ровно столько, чтобы не получить карцер, и копить силы. Силы для чего — Евдокия не говорила. Но Варвара понимала: для возвращения. Пусть даже призрачного.
Переписка была тонкой нитью во внешний мир, в прошлую жизнь. Раз в три месяца разрешалось отправлять письмо. Она писала сестре Клавдии. Аккуратным, экономящим место почерком она заполняла каждый сантиметр разрешенного бланка.
«Клавушка, родная! Жива-здорова. Работаю на общих работах. Здоровье ничего. Очень, очень прошу тебя, пиши о Павлике. Каждую мелочь. Как он спит? Что говорит? Выучил ли новые буквы? Не болеет ли? Целуй его крепко и скажи, что мама любит его больше всего на свете и думает о нем каждую секунду. Как ты? Как Иван? Береги себя. Твоя Варя».
Ответы приходили реже. Раз в полгода. Конверты пахли домом — лёгким запахом печного дыма и ржаного хлеба, который она ловила, закрывая глаза, прежде чем вскрыть. Но содержание писем Клавдии постепенно менялось.
Сначала они были полны отчаяния:
«Варенька, милая! Что же они с тобой сделали! Павлуша плачет по ночам, зовет тебя. Мы делаем все, что можем. Иван хлопочет, но дело твое, пишут, серьезное. Ничем помочь не можем. Держись, сестренка!»
Потом тон стал деловитее, суше:
«Варя. Мы с Павликом привыкаем. Устроили его в школу при бывшей гимназии. Растет. Болел корью, но вылечили. Не волнуйся. Работай и не думай о лишнем. Клавдия».
И совсем в последнем, полученном в конце 26-го года письме, была фраза, от которой у Варвары похолодело внутри:
«Варя. У нас все в порядке. Павел (он теперь просит называть его Павлом Ивановичем, как отчима) растет хорошим, умным мальчиком. Мы делаем для его будущего все необходимое. Тебе надо думать о своем исправлении. Клавдия. И еще… не пиши так часто. Это может вызвать лишние вопросы у соседей».
«Лишние вопросы». «Исправление». «Отчим». Слова вставали в сознании колючими, ледяными глыбами. Что они делают с её сыном? И кто эти «мы»? Иван, её зять, бывший красноармеец, получивший место в горсовете, всегда такой правильный и настороженный? Он никогда не был рад её присутствию, считал вдову тифозного фельдшера обузой, темным пятном на своей биографии выдвиженца.
Мысли обрывал резкий голос надзирательницы.
— Корзухина! Кончила мечтать? Норма не выполнена! Весь твой участок — на штрафной паек!
Штрафной паек — значит, сегодня не будет и той горстки баланды. Павел в голодные минуты становился для неё не просто образом, а физическим ощущением. Она вспоминала, как кормила его грудью, этот теплый, доверчивый комочек у сердца. Ради этого чувства, ради обещания, данного себе в первую же ночь на острове, она выдержит все. Выдюжит. И вернется.
Однажды поздней осенью 1927 года, когда небо над Соловками затянуло свинцовыми тучами, её вызвали в канцелярию лагеря. Сердце бешено заколотилось — или освобождение, или новая беда, этап куда-нибудь на Колыму.
Начальник лагеря, человек с лицом, вырубленным из дерева, сидел за столом, не глядя на неё.
— Корзухина В.А. Срок отбыла. Постановлением Особого Совещания от 15 октября сего года считать наказание отбытым. Завтра с утренним этапом — на материк. Документы получишь на проходной.
Он говорил монотонно, как читал бы список испорченного инструмента. Варвара не поверила. Стояла, не двигаясь, пытаясь осознать смысл слов.
— Все. Свободна, — бросил начальник, наконец подняв на неё глаза. В них не было ничего. Ни презрения, ни сочувствия. Пустота. — Забери свои бумаги.
В конверте были её старый, пожелтевший паспорт, трудовая книжка с позорной записью «уволена по политической неблагонадежности» и несколько рублей «подъемных». И — самое главное — справка об освобождении. Листок грубой серой бумаги, который был теперь дороже любого золота.
Евдокия Сергеевна, её молчаливая напарница из бывших фрейлин, помогла собрать «сидор» — мешок из старой дерюги. Положила туда краюху черного лагерного хлеба, кусок сала, сохраненного ею с последней передачи.
— Возьми. Дорога дальняя.
И, впервые за три года, обняла Варвару крепко, по-матерински.
— Возвращайся к своему сыну. Живи. За всех нас. И помни: Бог не без милости, казак не без счастья.
Утром, когда её вывели за ворота, увенчанные колючей проволокой, и они с лязгом захлопнулись за её спиной, Варвара не обернулась. Она вдохнула полной грудью воздух свободы. Он был холодным, морским, пахнущим водорослями и сосновой смолой. Невероятно, божественно чистым. Она стояла на пристани, одинокая, худая, в выданном ей старом ватнике и стоптанных кирзовых сапогах, с мешком за плечами. Впереди лежали тысячи верст до дома. До города N. До Павла.
Её ноги, привыкшие к тяжелой работе, сами понесли её на пароход, на восток. Она плыла и ехала, и с каждым километром лагерная скованность спадала, уступая место одному, всепоглощающему чувству — надежде. Скоро. Скоро она обнимет своего мальчика. Скоро все будет как прежде. Она еще не знала, что самое страшное испытание ждет её не за колючей проволокой, а там, за порогом родного дома, который перестал быть родным, превратившись в крепость, обнесенную стеной из лжи и благополучия.
Дорога домой заняла почти месяц. Месяц попутных поездов, товарняков, где она забивалась в угол вонючего вагона, неделя в карантине на пересыльном пункте, две ночи в привокзальных ночлежках для беспризорных. Месяц нарастающего, как лихорадка, нетерпения. Она отмывалась в ледяной воде из колонок, пытаясь смыть с себя запах лагеря, зашивала прохудившиеся сапоги тряпками. Все это было ничтожно по сравнению с одной мыслью: скоро.
Город N встретил её суетой нэпа. Частные лавки, вывески на иностранный манер, извозчики, лотошники, очереди за мукой. По улицам ходили подозрительные личности в кепках, пахло жареными пирожками и махоркой. Варвара, шагая по знакомым с детства улицам, чувствовала изменения. Родной город, где она знала каждый уголок, стал чужим и враждебным.
Но её мир сузился до одного адреса: 2-я Мещанская улица, дом 8, квартира 12. Квартира её сестры Клавдии.
Она остановилась у знакомого подъезда. Сердце колотилось так, что звенело в ушах. Четыре года. Павлу должно быть восемь. Он уже, наверное, большой. Научился читать и писать. Помнит ли он её? Или память о матери стерлась, замененная образом тети Клавы?
Она поправила единственную приличную кофту, купленную в дороге на последние гроши, и поднялась по лестнице. Дверь квартиры сестры была та же — обитая черным дерматином, с медной ручкой-ракушкой. Но на ней висела новая табличка: «И.И. Сухов». Зять. Иван Иванович. Её рука, поднятая, чтобы постучать, на мгновение замерла. Потом она сделала это — три чётких, гулких удара.
Из-за двери послышались шаги. Тяжелые, мужские. Дверь распахнулась.
На пороге стоял Иван. Он почти не изменился — все тот же коренастый, с цепким взглядом и наголо бритым затылком. Только одежда стала добротнее: хороший костюм, белая рубашка, галстук.
— Здравствуй, Иван, — тихо сказала Варвара.
Он смотрел на неё долгим, оценивающим взглядом, словно прикидывал, сколько она может стоить на базаре.
— Явилась, — констатировал он без всякой интонации. — Чего надо?
— Павла увидеть. Домой я. Освободилась.
— Освободилась, — повторил он, усмехаясь. — Ну-ну. Подожди тут.
Он захлопнул дверь перед её носом. Варвара стояла, вцепившись в мешок, чувствуя, как холод поднимается от ног к сердцу. Через несколько минут дверь снова открылась. На пороге стояла Клавдия.
Сестра изменилась. Пополнела, лицо стало спокойным, сытым, глаза — настороженными, бегающими. На ней было хорошее шерстяное платье, на ногах — модные туфельки на каблуке.
— Заходи, — коротко бросила она и посторонилась.
Варвара вошла. Квартира была неузнаваема. Вместо прежней убогой обстановки — добротная мебель, никелированная кровать, фикус в кадке, на стене — ковер с оленями. Пахло щами и пирогами. Из соседней комнаты доносились звуки радио — последнее писк моды.
— Садись, — Клавдия указала на стул. Сама села напротив, сложив руки на коленях.
— Где Павел? — спросила Варвара, не садясь.
— В школе. Потом придет. Сядь, говорю.
Варвара опустилась на краешек стула.
— Ты освободилась, я вижу. И что дальше? — в голосе Клавдии не было радости.
— Домой я. К сыну.
Клавдия усмехнулась, но усмешка вышла кривой.
— К сыну? Варя, ты с луны свалилась? Какой он тебе сын теперь? Ты — бывшая заключенная. У тебя клеймо на всю жизнь. А он — наш сын. Мы его усыновили. Официально. Еще в 25-м.
Слова падали, как молотом по голове.
— Как… усыновили? — прошептала Варвара. — Я же писала… я просила только присмотреть…
— Присмотреть? — в голосе Клавдии впервые прорвалась злость. — На годы? А что, если бы тебе дали десять лет? Или расстрел? Ты думала об этом? Мы дали ему стабильность! Чистую биографию! У него отец — советский служащий, ударник труда! Он ходит в лучшую школу! У него все есть! А ты что ему дашь? Лагерное прошлое? Позор? Чтобы над ним смеялись, чтобы его дразнили «сыном врага»?
— Он мой сын! — крикнула Варвара, вскакивая. — Я его мать! Я родила его! Я четыре года выживала там, в аду, только ради него! Ты не имела права!
— Имела! — Клавдия тоже встала. — Потому что ты там была, а я здесь с ним сидела! Потому что я его растила, кормила, лечила, в школу водила! А ты письма писала! Где ты была, когда он по ночам плакал? Где ты была, когда он корью болел? В карьере камни дробила! Не смей мне указывать!
Из соседней комнаты вышел Иван. Встал в дверях, скрестив руки на груди.
— Кончай базар, — сказал он жестко. — Факты таковы, Варвара. Усыновление оформлено по закону. Есть решение суда. Павел Иванович Сухов — наш сын. Ты — посторонний человек с уголовным прошлым. Можешь попытаться оспорить, но только хуже сделаешь. Ребенку психику сломаешь. Он нас знает как родителей. И любит.
— Вы украли моего ребенка, — сказала Варвара, глядя на них обоих. В её глазах не было слез. Только пустота, глубже и страшнее лагерной. — Воспользовались моим несчастьем и украли.
— Спасли, — поправил Иван. — От такой судьбы спасли. И ради его же блага, я попрошу тебя не пытаться с ним встречаться. Прописки у тебя нет, работы нет, документы испорчены. Ты ему ничего не дашь, кроме проблем. Если будешь настаивать, я приму меры. Как отец, обязан оградить сына от вредного влияния. Ты понимаешь?
Она поняла. В его ровном, спокойном голосе звучала та же железная воля, что и у начальника лагеря. Только здесь это была не колючая проволока, а стена из законов, «заботы о будущем» и чужого благополучия.
— Я хочу его видеть, — тихо сказала она. — Хотя бы раз.
— Зачем? — вмешалась Клавдия. — Чтобы он увидел тебя, испугался, а потом мы ему объясняли, кто ты такая? Он знает, что его настоящая мать умерла. В тифозном бараке, от болезни. Так мы ему сказали. И это правда почти. Та Варя, что была его матерью, умерла. А ты — другой человек.
В этот момент хлопнула входная дверь. В коридор вбежал мальчик. Восьмилетний, в школьной форме, с ранцем за спиной. Живой, здоровый, румяный. Павел.
Он замер, увидев чужую женщину.
— Мама, кто это?
— Никто, Павлуша. Знакомая. Иди руки мой, обедать будем, — Клавдия шагнула к нему, загораживая собой Варвару.
Мальчик послушно пошел в ванную. На Варвару он даже не взглянул. Она для него была пустым местом.
Иван открыл входную дверь.
— Все. Уходи. И не приходи. Иначе милиция.
Варвара вышла. Дверь захлопнулась за ней, отсекая не только тепло квартиры, но и всю её прошлую жизнь. Она спустилась по лестнице, вышла на улицу, села на скамейку в сквере напротив. Сидела долго, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме огромной, вселенской пустоты внутри.
Возвращения не получилось. Она освободилась из лагеря, чтобы попасть в другую тюрьму — тюрьму отчуждения, где её собственный сын был заперт за стеной чужого счастья.
Следующие дни слились в один непрерывный кошмар. Варвара скиталась по городу, как тень. Ночевала на вокзале, прячась от милицейских патрулей, или в заброшенном сарае на окраине. Деньги таяли. Нужна была работа, жилье, хоть какая-то зацепка в этом мире, ставшем чужим.
Но куда могла устроиться женщина со справкой об освобождении из концлагеря? Ответ был очевиден — никуда. Она была прокаженной в городе, где даже подозрение в неблагонадежности перечеркивало человека.
Однажды, почти отчаявшись, она вспомнила об отце Никодиме. Старом священнике из церкви Всех Скорбящих Радосте, где её когда-то крестили и венчали. Храм был еще открыт, хотя службы шли редко, и прихожан почти не осталось. Отец Никодим, седой как лунь старик с невероятно живыми, молодыми глазами, жил в сторожке при церкви.
Риск был велик — связь с «служителем культа» для бывшей зэчки могла обернуться новым сроком. Но выбирать не приходилось.
Отец Никодим открыл дверь и, увидев её, не удивился. Только перекрестился мелко, быстро.
— Варвара… Господи, спаси и сохрани… Проходи, дочка, проходи.
В его сторожке пахло ладаном, воском и сушеными яблоками. На стене висели потемневшие иконы, теплилась лампадка. Он молча выслушал её сбивчивый рассказ, сидя на табурете, поглаживая бороду. Когда она закончила, тяжело вздохнул.
— Юридически они правы, дочка. Закон мирской на их стороне. Суд человеческий слеп и часто жесток. Ты для них — чужая. Опасная. Потому что не вписалась в их игру. Не захотела лгать.
— Батюшка, что же мне делать? — Варвара подняла на него глаза. — Он же мой сын! Моя плоть и кровь! Не могу я без него.
— Остаться. Жить. Ждать, — старик покачал головой. — Времена меняются. Все течет. Сегодня они сильны, завтра — нет. Тебе нужна крыша над головой и работа. Здесь я помочь не могу, сама понимаешь. Но есть у меня одна добрая знакомая. Мария Гавриловна, вдова диакона. При храме убирает. Живет одна в маленьком домишке. Может, пустит на постой за помощь по хозяйству.
Так Варвара оказалась в домике Марии Гавриловны на окраине города. Крошечная комнатка, печка-буржуйка, скудная еда, но — крыша над головой. И работа — уборка в церкви, помощь старой женщине, огород.
Она начала свою тихую войну. Оружием стало терпение и наблюдение. Она вызнала расписание Павла. Школа имени III Интернационала. Уроки с девяти до трех. Затем, часто, кружки или пионерские сборы. Она начинала свой «обход» каждый день, если позволяла работа. Стояла за углом школы, за деревом в скверике, пряча лицо в платок. И ждала.
Первый раз, увидев его выходящим из школы, сердце остановилось. Он шел не один. С ним была Клавдия. Сестра держала его за руку, что-то говорила, и он улыбался. Такая простая, обычная картина матери и сына. Картина, которая выжигала душу.
Варвара заметила, что Клавдия постоянно оглядывалась по сторонам, глаза её бегали по лицам прохожих. Она искала её. Ждала.
Варвара не подошла. Она поняла правила игры. Открытая атака — немедленное поражение. Иван сделает так, что её вышлют из города или упекут в психушку как буйную. Она верила, что он способен на все.
Однажды, когда Клавдия зашла в магазин, оставив Павла на улице разглядывать витрину, Варвара не выдержала. Подошла, стараясь дышать ровно.
— Павел, — тихо сказала она.
Мальчик обернулся. Увидев её, не испугался, но в глазах появилась настороженность.
— Здравствуйте. Вы кто?
— Я… я знала твою маму. Настоящую. — слова давили горло. — Она очень тебя любила. И хотела, чтобы ты знал…
Павел поморщился, как от неприятного вопроса.
— У меня есть мама. Клавдия Ивановна. А другая… — он запнулся, подбирая слова, явно заученные взрослыми, — та женщина умерла. Давно. От болезни. Папа сказал, что ее Бог забрал за грехи.
— Кто тебе это сказал? — вырвалось у Варвары.
— Папа. И мама. Они знают. Мне нельзя разговаривать с незнакомыми. До свидания.
Из магазина вышла Клавдия. Увидев сестру рядом с сыном, побледнела, потом краска гневно залила лицо. Она стремительно подошла, оттеснила Варвару, встала между ними.
— Я тебя предупреждала! — прошипела зло. — Убирайся! Живо!
— Он мой сын, — глухо сказала Варвара.
— Смотри, — Клавдия наклонилась к её уху, голос стал низким, зловещим. — Если ты еще раз подойдешь к нему, я не остановлю Ивана. У него связи. Тебя заберут так быстро, что не пикнешь. В психушку или обратно на Соловки. Ты этого хочешь? Хочешь, чтобы Павел на самом деле сиротой остался? Исчезни из города. Это лучшее, что ты можешь для него сделать.
Она взяла за руку Павла.
— Мама, кто это? — спросил он, оглядываясь на странную тетю.
— Никто, сынок. Бродяжка местная. Просит милостыню. Не обращай внимания.
Они ушли. Павел обернулся один раз. Его взгляд, полный детского недоумения и легкой брезгливости, пронзил Варвару насквозь. Он смотрел на неё как на нищенку, как на чужую.
Варвара осталась стоять на тротуаре, чувствуя, как рушится последняя надежда. Клавдия выстроила вокруг мальчика не просто юридическую, а психологическую крепость. И штурмовать её в лоб было бессмысленно.
Она вернулась в домик Марии Гавриловны, легла на кровать и пролежала так два дня, не вставая, не принимая пищи. Старая женщина поила её травяным отваром, крестила, шептала молитвы. На третий день Варвара встала. Встала, умылась ледяной водой, перекрестилась на икону и пошла работать.
Отец Никодим, узнав о её состоянии, сказал:
— Надежда — последнее, что умирает. И первое, что убивают. Спрячь её глубоко. И жди. Господь милостив. Может, и отверзет двери.
— Сколько ждать, батюшка? — спросила она. — Годы? Пока он вырастет и станет чужим навсегда?
— А ты не жди сидя. Живи. Помогай тем, кому хуже. У тебя сердце доброе, Варя. Не дай злобе его съесть. Иначе станешь такой же, как они.
Она кивнула, сжимая в руке нательный крест. Жить. Помогать. Ждать.
Осень 1928 года выдалась тяжелой. В стране началась хлебозаготовительная кампания, переросшая в коллективизацию и раскулачивание. По губернии прокатилась волна арестов. В город потянулись обозы с семьями высланных крестьян. Их селили в бараках на окраине, они умирали от голода и тифа.
Варвара, помогая Марии Гавриловне по хозяйству и при храме, все чаще видела этих людей. Оборванных, затравленных, потерявших все. В их глазах читался тот же ужас, что она видела в глазах солагерниц на Соловках.
И в ней проснулось то, что было сильнее боли о сыне, — сострадание. Она начала помогать. Носила еду, чем могла делилась, перевязывала раны, утешала, как умела. Мария Гавриловна ворчала, что «самим жрать нечего», но отдавала последнее. Отец Никодим благословлял и молился за упокой душ усопших, которых хоронили в общих могилах без крестов.
В начале 1929 года, в лютый мороз, к домику Марии Гавриловны подошел мальчик. Лет двенадцати, худой как скелет, в рваном зипуне, обмороженными руками. Он потерял всех — родители умерли в дороге, старших братьев забрали в детдом. Он шел пешком из-под Воронежа, побираясь, ночуя в стогах.
Мария Гавриловна всплеснула руками:
— Куда ж его? Самим есть нечего! В детдом надо!
Варвара посмотрела на мальчика. В его глазах была та же пустота, что недавно была в её собственных. И вдруг поняла: вот оно. Вот то, ради чего можно жить, пока ждешь своего.
— Останется, — твердо сказала она. — Будет помогать по хозяйству. Место найдем.
Так в их маленьком хозяйстве появился Егорка. Сирота, каких тысячи мотались по стране в те годы. Варвара выходила его, откормила, отогрела. Спал он в сенях, на печке. Работал за еду. И постепенно оттаивал.
Отец Никодим, узнав, перекрестился:
— Бог тебя надоумил, Варя. Доброе дело делаешь. В детдоме бы он пропал или беспризорником стал.
А вскоре случилось еще одно событие. В церковь зашла молодая женщина с девочкой лет пяти на руках. Девочка была больна — жар, кашель, еле дышала. Женщина, худая, с безумными глазами, просила помощи: в больницу не берут, нет документов, она — жена «кулака», высланы из Сибири.
Варвара взяла девочку на руки. Лечила травами, поила отварами, не спала ночами. Мария Гавриловна косилась, но помалкивала. Девочка выжила. Мать, отходив от горя, заплакала и поклонилась в ноги.
— Век буду благодарна. Как звать-то тебя, спасительница?
— Варвара. А вас?
— Аксинья. А дочку — Катенька.
Так появилась Аксинья. Жить ей было негде — в бараках для спецпоселенцев было хуже некуда. Варвара, посовещавшись с Марией Гавриловной, пустила и их. Ютились впятером в двух комнатенках, но — выживали. Вместе.
Иван, узнав от кого-то из соседей, что Варвара приютила «кулачек», попытался было надавить. Пришел с милиционером, устроил обыск. Ничего не нашли, кроме икон и запасенной на зиму картошки. Отец Никодим, пришедший на шум, встал в дверях:
— Что ж ты, Иван, на беззащитных баб с ребенком войной идешь? Не стыдно? Они здесь по закону? Есть у них документы? Есть! А то, что высланные, так не по своей воле. И живут тихо, не бузят.
Иван зло сплюнул, но отступил. На время.
Варвара поняла главное: она нашла свою стезю. Не в борьбе за сына, который был потерян для нее, возможно, навсегда, а в помощи тем, кому еще хуже. Это наполняло жизнь смыслом, гасило острую боль утраты, превращая её в глухую, ноющую, но не смертельную рану.
Она часто ходила мимо школы, где учился Павел. Изредка видела его — рослого, сытого, в хорошей одежде, с пионерским галстуком. Он уже не смотрел в её сторону. Он был частью другого мира, мира победителей, мира новой власти. А она была здесь, в мире побежденных, униженных, выброшенных на обочину.
Но в этом мире были Егорка, который называл её «тетя Варя» и помогал по хозяйству. Была Аксинья с тихой благодарностью в глазах. Была маленькая Катенька, которая уже научилась улыбаться и тянула к ней ручки. Был отец Никодим с его тихой молитвой.
Война только начиналась. Не та, с пушками и снарядами, а другая, более страшная — война новой власти с собственным народом. И Варвара оказалась в самом ее пекле, но не жертвой, а тем малым огоньком милосердия, который пытался светить во тьме, согревая тех, кто замерзал.
Годы шли. Тридцатые прокатились по стране железным катком. Коллективизация, голод 33-го, новые аресты, лагеря, страх, въевшийся в каждый дом.
Их маленький домик на окраине стал островком относительной безопасности. Мария Гавриловна умерла в 31-м, завещав избу Варваре. Так у них появилось свое жилье, хоть и убогое, но свое. Аксинья и Егорка стали почти семьей. Катенька росла, называла Варвару «тетей» и не знала другой матери.
Варвара работала, где придется: мыла полы в советских учреждениях, стирала белье, убирала дворы. Справка об освобождении висела на ней ярлыком, но местные власти, зная её как тихую, работящую и незаметную, закрывали глаза. Таких, как она, «бывших», в городе было много, всех не пересажаешь.
Она изредка видела Павла. Он вырос в статного юношу, в комсомольца, потом в студента техникума. Ходил в форме, с портфелем, важный, занятой. На её приветствия не отвечал, проходил мимо, как мимо пустого места. Однажды, когда она мыла пол в коридоре техникума, он прошел мимо, даже не взглянув. Сердце сжалось, но она уже научилась с этим жить. Боль притупилась, превратившись в привычную ношу.
В 1937 году грянул новый вал террора. Иван, её зять, к тому времени доросший до заведующего горкомхозом, был арестован. Вредительство, связь с троцкистами, расстрельная статья. Клавдия осталась одна, без мужа, без средств, с подросшим Павлом. Её, как жену врага народа, выгнали из квартиры, забрали все имущество. Она оказалась на улице.
Варвара узнала об этом от соседей. Долго сидела, глядя в одну точку. Потом встала, оделась и пошла.
Клавдию она нашла на вокзале. Та сидела на чемодане, в старом пальто, без косметики, постаревшая лет на двадцать. Рядом стоял Павел — уже взрослый, с мрачным лицом, сжимал в руках узел.
Увидев сестру, Клавдия дернулась, как от удара.
— Ты… ты пришла поглумиться? — голос её сорвался. — Полюбоваться?
Варвара молча постояла, потом сказала:
— Пошли. Есть место. В избе. Не шикарно, но крыша над головой.
Клавдия не поверила. Смотрела с подозрением.
— Ты… ты простишь? После всего?
— Не прощаю, — ровно ответила Варвара. — И не забыла. Но вы — семья. Хоть какая. И он, — кивнула на Павла, — ее сын. Мой тоже.
Павел поднял глаза. В них была смесь стыда, благодарности и непонимания. Он впервые за многие годы смотрел на эту женщину не как на чужую, а как на человека.
Так началась новая жизнь. Вшестером в двух комнатах: Варвара, Аксинья с Катенькой, Егорка, Клавдия и Павел. Тесно, голодно, но — вместе.
Клавдия первое время молчала, стеснялась, помощи не просила. Но Варвара не напоминала о прошлом. Работали все. Егорка устроился на завод, Аксинья шила на заказ, Варвара мыла полы, Клавдия сидела с Катенькой и готовила. Павел поступил на вечернее отделение, днем работал грузчиком.
Постепенно лед таял. Однажды вечером, когда Варвара вернулась с работы усталая и замерзшая, Клавдия подала ей горячий ужин и вдруг заплакала.
— Прости меня, Варя. За все. За Павла. За ложь. За предательство. Я была дурой. Думала, что спасаю его, а на самом деле… себя спасала. Боялась за свое благополучие. Думала, что так правильно, что так надо. А вышло… вышло, что мы все в одной яме.
Варвара обняла её.
— Молчи. Время такое, Клава. Ломало всех. Кто-то ломался, кто-то гнулся, кто-то выживал. Мы выжили. И он, — кивнула на спящего Павла, — выжил. Хотя… хотя я его потеряла на много лет.
— Может, еще не поздно? — робко спросила Клавдия. — Он взрослый уже. Все понимает.
Варвара покачала головой.
— Не знаю. Пусть сам решает.
На следующий день Павел подошел к ней сам. Стоял, мял в руках кепку.
— Тетя Варя… можно вас спросить?
— Спрашивай.
— Это правда, что вы… что вы моя мать?
Варвара замерла. Потом медленно кивнула.
— Правда.
— Почему вы раньше не сказали? Почему не боролись?
— Боролась. Меня посадили за то, что не хотела лгать. А когда вернулась, вы с Клавдией были уже чужие. Она боялась, что я испорчу тебе жизнь. Иван грозил милицией. Я уступила. Думала, так лучше для тебя.
Павел долго молчал. Потом поднял глаза, и в них стояли слезы.
— Я помню. Смутно, но помню. Ваши руки. И голос. Когда я болел, вы пели песню. Про ямщика, что замерзает в степи.
Варвара почувствовала, как сердце пропустило удар.
— Ты помнишь?
— Помню. А потом… потом Клавдия сказала, что вы умерли. И я привык. Старался не вспоминать. Но иногда во сне приходили. И эти руки. Ваши руки.
Он взял её руки в свои, огрубевшие от работы, и поцеловал.
— Простите, мама. Что не узнал. Что поверил им. Что не искал.
Варвара не выдержала, заплакала. Впервые за много лет. Плакала навзрыд, уткнувшись в плечо сына, а он гладил её по голове и шептал:
— Я здесь, мама. Я рядом.
Клавдия, стоявшая в дверях, тоже вытирала слезы. Аксинья крестилась и улыбалась. Егорка смущенно смотрел в окно. Маленькая Катенька подбежала и обняла Варвару за ноги:
— Тетя Варя, не плачьте! Дядя Паша хороший, он не обидит!
Смех сквозь слезы был ответом.
В тот вечер они сидели все вместе за столом, пили чай с сушками и говорили, говорили, будто пытаясь наверстать все потерянные годы. Варвара рассказывала о Соловках, о лагере, о Евдокии Сергеевне, о том, как выживала. Павел — об учебе, о планах, о том, как мечтает стать инженером. Клавдия молчала, слушала, и в её глазах была благодарность и тихая радость.
Война, настоящая война, была еще впереди. 1941-й стоял на пороге. Но этот вечер, полный примирения и любви, стал для Варвары наградой за все перенесенные муки. Возвращения, которого она ждала столько лет, наконец-то случилось. Не так, как она мечтала, поздно, с болью и горечью утраченных лет, но — случилось.
А потом грянула война. Та самая, настоящая, с бомбежками, эвакуацией, голодом и смертью. Июнь 1941-го перевернул все.
Егорку призвали в первые же дни. Уходил он с завода, в новой форме, с винтовкой за плечом. Варвара благословила его маленькой иконкой Николая Чудотворца, которую берегла еще от отца Никодима. Егорка поцеловал её в лоб и сказал: «Вернусь, теть Варь. Обязательно вернусь. Вы меня с того света вытащили, я живучий». Не вернулся. Похоронка пришла через полгода, под Москвой.
Аксинья с дочкой эвакуировались в Сибирь. Писали редко, но писали. Катенька росла, училась, обещала приехать после войны.
Клавдия, надорвавшись на работе в тылу, тяжело заболела и умерла в 43-м. Перед смертью взяла с Варвары слово: беречь Павла.
Павел пошел на фронт добровольцем в 42-м. Варвара не отговаривала. Понимала: это его долг, его путь. Провожала на вокзале, сжимая в руках узелок с сухарями и той же иконкой, которой благословляла Егорку. Павел обнял её крепко, по-мужски.
— Я вернусь, мама. Ты жди. Ты же у меня сильная, лагеря выдержала, и это выдержишь.
— Жду, сынок. Каждый день жду.
И ждала. Год. Два. Три. Работала в госпитале санитаркой, мыла полы, перевязывала раненых, утешала умирающих. Письма от Павла приходили редко, треугольниками, пропахшие порохом и махоркой. Она хранила их в жестяной коробке из-под чая, перечитывала по ночам.
В 44-м пришло извещение: пропал без вести. Варвара не поверила. Не могла поверить. Продолжала ждать. Писала запросы, ходила в военкомат, искала через Красный Крест. Тщетно.
А в мае 45-го, в день Победы, когда город ликовал, плакал и обнимался, она сидела одна в своей каморке и смотрела на икону. Слез не было. Была глухая, тихая боль, ставшая уже привычной.
Дверь распахнулась без стука.
На пороге стоял Павел. Живой. Худой, обросший, в потрепанной гимнастерке, без руки — левый рукав был пуст и приколот к плечу. Но живой.
— Мама… — сказал он хрипло и шагнул вперед.
Варвара вскочила, бросилась к нему, обняла, прижалась, чувствуя, как под гимнастеркой бьется живое, родное сердце.
— Сынок… сыночек… вернулся… Господи, спасибо тебе…
Он гладил её седые волосы здоровой рукой и улыбался.
— Я же обещал. Я же говорил: вернусь. Долго добирался. Из плена бежал, потом в госпитале, потом комиссовали. Но шел. К тебе. Знал, что ты ждешь.
Она отстранилась, посмотрела на него. Вместо левой руки — пустота. Но глаза живые, теплые, её глаза.
— Руку… где?
— Под Кенигсбергом. Отвоевала свое. Ничего, мама. Я живой. И это главное.
Они сидели всю ночь, обнявшись, пили чай, говорили, молчали, плакали и смеялись. Павел рассказывал о войне, о плене, о побеге, о товарищах. Варвара — о госпитале, о Клавдии, о Катеньке и Аксинье, о Егорке.
Под утро он спросил:
— Мама, а ты простила их? Клавдию? Ивана? Ту женщину из управления?
Варвара долго молчала. Потом покачала головой.
— Не знаю, сынок. Простить — это слишком громко. Я их поняла. Поняла, что они такие же жертвы времени, как и мы. Только сломались по-другому. Кто-то гнулся, кто-то ломался, кто-то выживал. Я выжила. И ты выжил. И это, наверное, и есть награда.
Она посмотрела в окно, где занимался рассвет нового, мирного дня.
— Знаешь, Павел, есть одна мудрость: Бог не дает человеку крест не по силам. Мне казалось, что мой крест неподъемный. А я его несла. И донесла. И тебя дождалась. Значит, силы были.
Он обнял её здоровой рукой.
— Ты у меня сильная, мама. Самая сильная на свете.
Прошло еще много лет. Павел женился, родились дети, потом внуки. Варвара нянчила их, рассказывала сказки, учила молитвам, которые помнила с детства. Она так и жила в том же домике на окраине, который стал для неё и крепостью, и пристанищем.
Катенька выросла, стала врачом, приезжала в гости с мужем и детьми. Аксинья умерла в Сибири, но дочь её не забывала ту, кого называла «тетя Варя, вторая мама».
Егоркина могила где-то под Москвой осталась ненайденной. Варвара ставила свечку за упокой его души каждый год 9 мая.
Иногда она ходила на кладбище, где лежали Клавдия, Мария Гавриловна, отец Никодим. Садилась на скамейку, смотрела на кресты и думала о том, как коротка и трудна человеческая жизнь.
Однажды, уже глубокой старухой, сидя на лавочке у дома и глядя на играющих правнуков, она увидела женщину. Та шла по улице, озираясь, словно ища что-то. Подошла ближе, остановилась напротив.
— Вы Варвара Андреевна? — спросила она тихо.
— Я, — кивнула Варвара.
Женщина опустилась рядом на скамейку. Лицо её было изможденным, одежда бедной.
— Я — дочь Зинаиды Львовны Макаровой. Помните такую?
Варвара вздрогнула. Имя, казалось, забытое навсегда, всплыло из глубины памяти.
— Помню, — коротко ответила.
— Мама перед смертью велела найти вас. Она умерла в эвакуации, в 42-м. Вот, — женщина протянула пожелтевший конверт. — Просила передать.
Варвара взяла конверт дрожащими руками. Внутри лежало короткое письмо, написанное торопливым, угасающим почерком.
«Варвара. Я знаю, ты меня ненавидишь. И имеешь право. Я тогда сломала тебя из страха и глупости. Боялась за себя, за место. Хотела казаться сильной. Всю жизнь потом пыталась забыть этот случай, но не забыла. Он снился мне. Твои глаза снились. Теперь я умираю, и мне уже не страшно признаться. Если бы можно было все вернуть… но нельзя. Прости, если сможешь. Я не прошу за себя. Просто… пусть у твоих детей и внуков будет жизнь лучше, чем у нас. З. Макарова.»
Варвара долго смотрела на эти строки. Потом аккуратно сложила письмо и убрала в карман.
— Передайте… передайте, что я не держу зла. — сказала она тихо. — Время все лечит. И смерть лечит.
Женщина заплакала, встала и ушла.
Варвара сидела на лавочке, грелась на солнышке и смотрела, как правнуки бегают по траве. Павел, уже седой, однорукий, но все такой же родной, вышел из дома, подошел, сел рядом.
— Кто это была, мама?
— Так… прошлое, сынок. Пыль минувшего.
Он понимающе кивнул. Знал, что у матери есть своя, потаенная жизнь, полная боли и утрат, о которой она не любила говорить.
— Идем чай пить, — сказал он. — Катя пирог принесла.
— Идем, — улыбнулась Варвара.
Она встала, опираясь на его руку, и они медленно пошли к дому. Солнце светило ярко, в небе пели птицы, пахло сиренью. Жизнь продолжалась. Та самая, ради которой она выжила в лагере, выстояла в лихолетье, дождалась сына и нашла свое место в этом мире, полном боли, но и полном любви.
А на старом кладбище, на безымянном холмике, где покоился прах её родителей, сестры и многих, кого она знала и любила, изредка появлялись полевые цветы. Их приносила седая женщина с добрыми, уставшими глазами. Она не молилась и не плакала. Она просто стояла в тишине, вспоминая тех, кого забрало время, и благодарила Бога за то, что её собственная дорога, какой бы трудной она ни была, привела её именно сюда, в этот солнечный день, к этому покою и этой тишине.
И в этой тишине, наполненной шелестом листвы и птичьими голосами, ей казалось, что все они — и те, кто ушел, и те, кто остался, — наконец-то обрели мир. Настоящий, долгожданный, вечный мир.
