В глухую полночь в дом знахарки, от которой шарахается всё село, стучится насмерть перепуганная девушка. Ей некому больше верить, кроме женщины с глазами-омутами. Но цена за спасение окажется страшнее любого позора, а ребёнок, родившийся в ту ночь, навсегда свяжет их судьбы неразрывной нитью
Под низким потолком, обитым почерневшим от времени тёсом, плотными, тяжелыми клубками зависла серо-голубая дымка. Пахло полынью, сухим зверобоем и ещё чем-то горьковатым, пряным, отчего щипало в носу и слегка кружилась голова. В переднем углу, перед потемневшим ликом святого, ровным, живым огоньком горела тонкая восковая свеча. Ещё несколько свечей, оплывших и неровных, мерцали на столе, бросая дрожащие блики на стены и на неподвижную фигуру женщины.
Меланья сидела на лавке, сложив руки на коленях. Её взгляд, тёмный и глубокий, как омут, неторопливо переходил от трепетного пламени свечей к маленькому окошку, за которым стояла непроглядная, плотная мгла. Ночь выдалась на редкость тёмной — тяжёлые, свинцовые тучи заволокли всё небо, безжалостно заслонив и круглую, бледную луну, и россыпи частых звёзд. Казалось, сам мир погрузился в первозданную черноту. Но Меланья знала твёрдо: тот, кому суждено сегодня переступить порог её избы, найдёт дорогу. Сердце её, привыкшее к одиночеству и тишине, было спокойно.
Ожидание не было томительным. Чуть перевалило за полночь, когда в тяжёлую, обитую войлоком дверь тихонько, словно птица крылом, постучали. Меланья не спеша поднялась, перекрестилась на образа и пошла открывать. Гостья еле стояла на ногах, одной рукой судорожно вцепившись в перила крыльца, другой — обхватив большой, округлившийся живот. Лицо её, искажённое болью, было залито испариной, тёмные волосы прилипли ко лбу.
— Ничего, ничего, родимая, давай подсоблю, — Меланья ловко, с неожиданной для её сухощавого тела силой, подхватила гостью под руку, помогая войти в жарко натопленную горницу. Женщина молчала, только иногда постанывала глухо и надрывно, словно раненый, выбившийся из сил зверёк, забившийся в нору.
Время в эту ночь словно сжалось в тугую пружину. Мелькали тени, лилась тёплая вода, пахло потом и кровью, слышался прерывистый шёпот Меланьи — то ли молитвы, то ли древнего заговора. И вот уже всё позади. Тишина, наступившая после страданий роженицы, казалась оглушительной.
Меланья, стоя под образами, бережно кутала в чистые, выглаженные пелёнки крохотный, сморщенный комочек — новорождённого. Женщина, всё ещё лежавшая на широкой лавке, укрытая тяжёлым рядном, чуть слышно разлепила пересохшие губы:
— Кто хоть? — голос её был слаб, как ниточка. — Мальчонка али девчоночка?
Меланья не обернулась, продолжая своё дело. Голос её прозвучал ровно и твёрдо, не терпя возражений:
— Это теперь тебя не должно тревожить, милая. Отдыхай до утра. А дальше, как договаривались: поутру домой воротишься и дорогу сюда на всю жизнь забудь. Иначе сама знаешь, что станется.
Женщина на лавке согласно кивнула. В её глазах, широко открытых и влажных, плескались испуг и глубокая, всепоглощающая грусть. Она хотела что-то сказать, но силы оставили её. Тяжёлая усталость навалилась свинцовой плитой, веки сомкнулись, и она провалилась в глубокий, похожий на забытьё сон.
Меланья, наконец, обернулась. Глядя на умиротворённое личико спящего младенца, на его крошечный носик и сжатые кулачки, строгое лицо её смягчилось, на губах появилась тёплая, чуть печальная улыбка. Она осторожно, словно величайшую драгоценность, положила свёрток в плетёную люльку, висящую в дальней, самой тихой комнате, и тихонько качнула её.
Никто в селе не судачил и не перешёптывался за спиной, откуда у Меланьи появился вдруг сынок. И на то были свои, негласные причины. Одни, а таких было большинство, Меланью откровенно побаивались. Говорить о ней опасались: неровен час, обронить дурное слово, а потом либо корова перестанет доиться, либо красный петух по крыше клювом застучит, либо хворь какая привяжется. Другие же, напротив, Меланью глубоко уважали и почитали. К ней шли за помощью, за мудрым советом, за исцелением от тяжких недугов. И за ту помощь, за добрый совет были сердечно благодарны, несли кто холстину, кто кринку молока, кто живого цыплёнка.
Да и почему бы и не сынок? Ведь никто толком и не ведал, сколько Меланье лет и откуда она появилась в селе. Да и когда появилась. Жила себе всегда тихо, на отшибе, и ладно. Просто однажды кто-то из мужиков, возвращаясь с ночного, приметил, что в старом, покосившемся доме на самом краю, у самого леса, кто-то засветил огонёк. А наутро из трубы уже вился лёгкий дымок.
Первой на разведку, как водится, примчалась Агафья — баба бойкая, языкастая, до чужих секретов жадная, да охочая их потом по всему селу разносить, сдабривая собственными домыслами.
— День добрый новым соседям! — Агафья привстала на цыпочки, её острый нос едва доставал до верха покосившегося забора, а любопытные глаза так и шныряли по двору.
— Доброго дня, — отозвалась хозяйничавшая во дворе женщина. Она развешивала бельё, и при появлении незваной гостьи не выказала ни удивления, ни неудовольствия. Женщина улыбнулась, вроде приветливо, но глаза её — глубокие, тёмные, с поволокой — оставались грустными, задумчивыми и словно бы немного уставшими от жизни. — Проходите, гостьей будете. Я как раз чай заварила с мятой да смородиновым листом, — пригласила хозяйка, откинув щеколду.
Агафья приглашению была несказанно рада. Зная её характер, односельчане в качестве гостьи её не жаловали, норовя выпроводить восвояси под любым предлогом. К тому же ей не терпелось разузнать всё о новой соседке: кто такая, откуда, зачем пожаловала, и, главное, нет ли за ней какого греха.
Чай и правда оказался вкусным — душистым, терпким, согревающим изнутри. Но сколько ни прихлёбывала Агафья из глиняной кружки, распознать все травы, входившие в состав, ей не удалось. Так и осталось это маленькой, но досадной загадкой. Не удалось разузнать и толком ничего о самой хозяйке. На все прямые и не очень вопросы Меланья отвечала уклончиво, расплывчато, а то и вовсе переводила разговор на другие темы. И хоть казалась вежливой и радушной, но и засидеться в гостях Агафье не дала — вовремя намекнула, что дела ждут.
— Смазывайте руки три раза на дню, утром, в обед и на сон грядущий. А это — внутрь принимайте, по ложке натощак, — на прощанье Меланья сунула опешившей Агафье две небольшие баночки: одну с густой, янтарного цвета ароматной мазью, вторую — с мутноватой, чуть горьковатой на запах жидкостью.
— Да это ещё с молодости у меня, срам один. Чем уж только не пробовала — и аптечные мази, и к знахарке в соседнем районе ездила, — отмахнулась было Агафья, пряча руки с красными, шелушащимися пятнами за спину. Меланья лишь улыбнулась в ответ, хотя глаза её по-прежнему оставались внимательными и печальными, словно она видела не только нынешнюю болячку, но и всю Агафьину жизнь.
Дома Агафья с великой опаской раскупорила гостинцы. Покрутила, понюхала, даже лизнула мазь кончиком языка — горько. Плюнула, выругалась, но, поразмыслив, всё же рискнула испробовать: больно уж не давали покоя проклятые пятна. А через неделю коросты на руках Агафьи значительно поубавились, зуд унялся. А ещё через две — и следа не осталось от самых застарелых болячек. Тут-то и пошла гулять слава о Меланье по селу, а после добралась и до соседних сёл и дальних деревень. Кто с какой бедой ни шёл — с хворью ли, с порчей ли, с тоской ли сердечной — всем помогала Меланья, никому не отказывала. А ещё поговаривали шёпотом, что не только лечить, но и судьбу исправлять, и с силами неведомыми знаться она умеет. Поэтому злые языки и списывали на неё любые свои и чужие невзгоды — то дожди пошли не вовремя, то корова пала, то жених с невестой рассорились.
С полгода назад, точно так же, как и в эту глухую ночь, в дом Меланьи постучала та самая женщина, что забылась сейчас тяжёлым сном на лавке. Хоть по виду и была она совсем юной, почти девочкой, Меланья сразу почуяла, с какой бедой и какой просьбой она пожаловала.
— Поздно, касатка. Быть уже ребёночку, — спокойно, но без тени осуждения сказала она, глядя, как гостья мнёт в побелевших пальцах мокрый от слёз платочек.
— Лучше уж мне тогда и вовсе домой не возвращаться, — всхлипнула гостья, поднимая на неё полные отчаяния глаза. — Батюшка всё одно прибьёт. Скажет — ославила на всю округу… А ведь я не по доброй воле, силком меня Илья, Демьянов сын…
— Погоди слёзы лить, — задумчиво прервала её Меланья. В голосе её не было жалости, но была та спокойная уверенность, которая передалась и девушке. — Девица ты статная, ладная. — Она окинула взглядом широкие бёдра и высокую грудь гостьи. Та потупилась и постаралась руками прикрыть уже заметно округлившийся живот. — Никто ничего не приметит, коли будешь вести себя разумно. Выносишь ребёночка, а как пора родильная подойдёт, приходи. Я буду ждать. Помогу тебе, родишь благополучно, легко, а ребёнка мне оставишь.
— Зачем? — испуганно выдохнула гостья, обводя взглядом горницу, заставленную пучками сухих трав и незнакомыми склянками.
— Это уж не твоя забота будет, — голос Меланьи стал тише, но твёрже. — Только уговор у нас с тобой будет крепкий, на крови. После родов дорогу сюда забудь на веки вечные. Тогда через год позовёт тебя замуж хороший, работящий мужчина. Двоих сыновей ему родишь и дочку, в почёте и достатке век свой проживёшь. А если вернёшься хоть раз, хоть на минуту, накличешь великую беду и на себя, и на всех, кто тебе дорог. Поняла меня? Согласна?
Гостья, вжав голову в плечи, коротко, словно птица клюнула, кивнула.
— Ступай и ничего не бойся. В срок тебя здесь ждать будут, — подвела черту Меланья и перекрестила девушку на дорогу.
Сына своего Меланья назвала Тимофеем. Мальчишка рос не по годам спокойным, покладистым, но при этом любопытным и удивительно сноровистым. С малых лет, едва научившись твёрдо стоять на ногах, начала Меланья обучать сына тому, что сама ведала. Тайным знаниям, что достались ей от её бабки, а той — от её. Тимофей впитывал науку жадно и быстро, словно сухая земля воду. Уже в пять лет он сам, ловко орудуя маленьким пестиком, перетирал в ступке сухие коренья и смешивал травы для целебных порошков и мазей, безошибочно определяя нужные пропорции. А как в возраст вошёл, стал и по хозяйству управляться споро — дом подправил, где надо, крышу перекрыл, новый крепкий забор вокруг усадьбы поставил. Да и красотой природа его не обидела: ясноглазый, русоволосый, косая сажень в плечах, статный да ладный.
К семнадцати годам Тимофей завидным женихом на селе считался. Даже те, кто Меланью ведьмой почитал и сторонился, и те вынуждены были отмечать, что парень — хорошая партия: не пьёт, не курит, работящий, дом — полная чаша. Матери с подросшими дочерями так и вились вокруг, зазывая в гости. Да только Тимофей на девушек не смотрел, а даже наоборот — сторонился их, был вежлив, но холоден. Так и остался бобылём, к немалому огорчению окрестных невест.
Тридцать лет уж Тимофею минуло, а он всё так же и жил с матерью на отшибе села. А сама Меланья, казалось, и не старилась вовсе. Если только морщин чуть прибавилось возле глаз, да спина слегка ссутулилась под грузом прожитых лет и ведомых тайн. Потом слух по округе пополз нехороший: помирает, мол, Меланья, никого не принимает, даже от ворот поворот дают. А ещё через неделю, наутро после страшной, небывалой ночной грозы, когда молнии били в сухие деревья, а гром сотрясал небеса, Тимофей пришёл к местному плотнику и заказал добротный дубовый гроб.
Похоронили Меланью тихо, на краю кладбища, как и завещала. Только народ к её дому дорогу не забыл. Теперь уже к Тимофею за помощью шли. А тот, помня наказы матери, помогал, никому не отказывал, но и платы лишней не брал. Злые языки, конечно, и тут шептались: ясное дело, мать-ведьма была, да сыну своему, помирая, всю силу свою колдовскую и передала. Оттого в ту ночь и гроза такая страшная случилась — это сила из одного в другого переходила.
Много лет с той поры утекло. Жизнь своим чередом идёт, всё меняется в этом мире. Село, где жил Тимофей, теперь уже и не узнать — разрослось, появились новые дома, асфальт проложили, газ провели. Не узнать и самого Тимофея. Сколько лет прошло, как мать схоронили, никто и не считал, да и кому считать? А Тимофей живёт себе поживает, и здоров, слава Богу. Глянешь на него — крепкий ещё мужик, хоть голова и покрыта благородной сединой, а лицо избороздили глубокие морщины — следы долгой и непростой жизни.
Если Меланья за всю свою жизнь родного села не покидала, то Тимофей, напротив, раз в месяц исправно ездил в ближайший губернский город. Пополнял запасы необходимых трав и снадобий, которых в лесу не сыщешь, привозил новые книги по медицине и естествознанию, которые потом читал долгими вечерами при свете керосиновой лампы, делая на полях аккуратные пометки мелким, бисерным почерком.
В тот день Тимофей, как обычно, стоял на перроне вокзала, ожидая обратную электричку. Вокруг сновала толпа, пахло дорожной пылью, жареными пирожками и углём.
— Здоровая, как лошадь, иди работай! Ещё и ребёнком прикрывается! — услышал он злой, визгливый окрик.
Женщина с ярко, аляповато накрашенными губами, в тесном платье, нервно прижимая к себе небольшую сумочку, шарахнулась в сторону от молодой женщины, прижимавшей к груди полуторогодовалого ребёнка. Возраст малыша Тимофей определил навскидку, а пол по пёстрой, разношёрстной одежде определить не удалось — то ли мальчик в девчачьем, то ли девочка в мальчиковом.
Молодая женщина с ребёнком стыдливо наклонила голову, боясь поднять глаза на окружающих, и поспешила отойти в сторону, подальше от злого окрика и осуждающих взглядов. Тимофей наблюдал, как она присела на низкий бетонный бордюр чуть в стороне от толпы. Ребёнок захныкал, завертелся у неё на руках, капризничая. Женщина порылась в потрёпанной, видавшей виды сумке, достала полиэтиленовый мешочек с чёрствыми сушками и сунула одну малышу. Малыш тут же поднёс сушку ко рту, забавно сопя. Женщина устало вздохнула и, гладя малыша по головке, принялась нашёптывать ему что-то ласковое, успокаивающее.
Тимофей, повинуясь внезапному внутреннему толчку, подошёл ближе. Женщина вздрогнула всем телом и инстинктивно прижала малыша к себе, закрывая его собой. Лицо её было измождённым до крайности, осунувшимся, острые скулы выступали под бледной кожей, под глубоко запавшими глазами залегли тёмные, почти чёрные круги. Но даже сквозь печать смертельной усталости и болезни можно было угадать, что когда-то она была очень даже симпатичной, с правильными чертами и ясным взглядом.
— Не бойся, добрая. Не обижу. Рассказывай, — негромко, но властно произнёс Тимофей, внимательно глядя на женщину своими светлыми, прозрачными глазами. У женщины по спине пробежал холодок, ей показалось, что эти спокойные глаза незнакомца видят её насквозь, до самого донышка души.
— Что рассказывать-то? — срывающимся голосом откликнулась женщина, пряча глаза.
— Всё рассказывай. Как и почему ноги тебя сюда принесли. А главное, — он сделал паузу, — сколько тебе жить осталось.
Тимофей присел рядом с ней на корточки, оказавшись на одном уровне.
— Откуда вы знаете? — голос женщины дрогнул, в нём послышался неподдельный ужас.
— Смерть, она издали видна, — просто ответил Тимофей, давая понять, что сейчас он готов слушать её исповедь, а не отвечать на вопросы.
Мария, так звали женщину, рассказывала долго, сбивчиво, то и дело сглатывая подступающие слёзы. История её была печальна и проста, как тысячи других историй обманутых и брошенных. Родители начали сильно пить, когда ей было всего тринадцать. Отец спился и умер, когда она уже поступила в кулинарное училище в районном центре. Мечтала поскорее получить образование и начать работать, чтобы вырваться из дома, где заправляла вечно пьяная, агрессивная мать. Мать, видимо, мечтавшая о том же, выставила дочь за порог, едва заветный диплом был получен. «Теперь от тебя пользы никакой, даже пенсию по потере не получишь», — отрезала она тогда.
Хорошо, что Мария быстро смогла найти работу в маленькой столовой, а комнату снимала на двоих с бывшей одногруппницей. Потом встретила, как ей тогда казалось, очень хорошего парня — весёлого, обходительного. Жить вместе начали, в ЗАГС, правда, не звал, но Марии казалось, что любит. Это уже когда она, робея, рассказала о беременности, парень, не моргнув глазом, выставил её за дверь, как когда-то мать. Аборт ещё можно было сделать по сроку, но Марии стало так жаль этого ещё не родившегося, но уже такого родного человечка. Она пообещала себе справиться любой ценой. Ведь у неё была работа в кафе, и она имела законное право на часть дома, в котором продолжала спиваться мать.
Утерев слёзы обиды, Мария вернулась в отчий дом. Мать, как ни странно, даже в какой-то степени была рада возвращению дочери — теперь в доме появился не только дешёвый портвейн, но и приличная еда, и чистота. Мария, со своей стороны, понимала: продай они ветхий, покосившийся дом на окраине города, на покупку двух отдельных жилплощадей всё равно не хватит. Поэтому она потихоньку стала обустраивать свою маленькую комнатку, рассчитывая, что первое время они с малышом поживут тут, а там, глядишь, и работа наладится, и на размен с доплатой скопить можно.
Девочка родилась здоровой и в положенный срок. Мария назвала её Еленой и не могла нарадоваться на свою кровиночку. Только денег катастрофически не хватало. Таяли и без того скудные сбережения. Леночке было месяцев восемь, когда Мария вышла на работу, доплачивая за пригляд за дочкой сердобольной соседке, которая сидела в декрете со своим годовалым сыном.
— Мария, беги домой! У вас пожар! — закричала в трубку соседка тем страшным голосом, каким сообщают о беде.
Мария примчалась, но от дома остались лишь дымящиеся головешки. Мать погибла. Уцелела только старая, продуваемая всеми ветрами банька на задворках, до которой огонь не добрался. Она и стала теперь их жильём. Леночка начала постоянно простужаться и болеть в сыром помещении. Соседка, конечно, наотрез отказалась сидеть с больным ребёнком. На работе постоянные больничные Марии тоже не радовали начальство. А потом заведующая, пользуясь безвыходным положением Марии, и вовсе стала вешать на неё все недостачи и порчу продуктов, вычитая из и без того мизерной зарплаты.
На почве всех этих бед, переживаний и недоедания Мария чувствовала себя всё хуже с каждым днём. И не только морально. Когда, наконец, собралась с силами и попала в больницу, диагноз прозвучал как приговор: рак. Запущенный, стремительно прогрессирующий. Врач, пожилой усталый мужчина, не глядя в глаза, сказал, что процесс, видимо, ускорили постоянные стрессы и непосильное напряжение. Лечение обещало быть долгим и дорогим, но даже оно не давало никаких гарантий.
Пока Мария устало, монотонно рассказывала свою историю, маленькая Лена с живым интересом разглядывала незнакомого седого деда. Она даже тянула к его лицу пухлые ручки, пытаясь ухватить за бороду.
— Соседка отдала, что её сын уже донашивал, — смущённо пояснила Мария, одёргивая на Лене видавшую виды мальчиковую курточку. — Очень стыдно, первый раз сегодня решилась у людей на вокзале попросить… — Щёки Марии вспыхнули румянцем стыда. — А что с ней будет, когда меня не станет, даже подумать страшно. — Она постаралась сдержать накатывающие слёзы, глядя на дочь. Лена, будто чувствуя состояние матери, прильнула к её плечу, но не сводила с Тимофея своих ясных, удивительно глубоких глазёнок.
— Что ж, Мария, собирайся. Поедем со мной, — без тени сомнения или лишних слов предложил Тимофей. — Кто спросит в селе, скажешь — внучка я с правнучкой приехали погостить. Не бойся, — повторил он с той же спокойной уверенностью, с какой когда-то его мать говорила с перепуганными женщинами. — Не обижу.
Прижились. Первое время Мария, правда, постоянно задавалась вопросом, почему к Тимофею каждый день приходит так много людей. Кто с больным зубом, кто с ломотой в спине, кто с дурным сном. А потом пригляделась, прислушалась и однажды вечером, уложив Лену, спросила напрямую:
— Тимофей Алексеевич, вы кто? Целитель? Знахарь?
— Можно и так сказать, — кивнул Тимофей, не отрываясь от старой книги. — А можно — травник. Мать моя этими делами заправляла, меня научила. Вот и живу, людям помогаю.
— А меня?.. — в голосе Марии прозвучала робкая, почти угасшая надежда.
Тимофей поднял на неё свои светлые глаза и мягко, но твёрдо покачал головой:
— Тебе помочь, Мария, уже не в моих силах. Не буду врать, не люблю этого. — Он увидел, как потух её взгляд. — Но сколько смогу, я тебе помогу. Сделаю всё, чтобы ты подольше с дочкой побыла, без сильных мучений.
Мария понимающе кивнула, сглатывая комок в горле.
— А потом… что с ней станется?
— Со мной останется. А там уж, как подрастёт, сама свой путь выберет. Не бойся за неё. Она тут будет как за каменной стеной.
Больше к этому тяжёлому разговору они не возвращались. Тимофей делал для Марии отвары и настойки, и время, отпущенное ей, прошло на удивление спокойно. Через полгода, тёплой летней ночью, Мария тихо умерла во сне, без мучений и страха.
— Отмучилась, мамка, — только и сказал Тимофей, поглаживая по светлой головке притихшую Лену, которая, кажется, и в свои два года понимала больше, чем можно было предположить. Лена, будто чувствуя его горе и своё сиротство, крепко прижалась к деду, обхватив его за шею маленькими ручками.
— Лена, ты чего это моду взяла со старшими спорить? — Тимофей нахмурил седые брови, стараясь придать голосу строгость. — Я твёрдо сказал: ты едешь учиться в город, в институт. Значит, едешь. И разговоры закончены.
— Дед, ну как я тебя одного-то оставлю? — улыбнулась в ответ восемнадцатилетняя красавица Лена и, подойдя, крепко обняла старика. — Тебе лет-то уже сколько? Сто двадцать? Сто пятьдесят? А ты всё ворчишь. Да и зачем мне этот институт? Ты меня и так всему, что нужно, научил. Я и травы знаю, и заговоры, и людей понимаю.
— Хоть двести, — проворчал Тимофей, но в глазах его светилась безграничная любовь. — А проживу я ещё лет пять спокойно, чтобы ты успела выучиться и на ноги встать. И что это ты выдумала: «как я тебя оставлю»? Я что, дитя малое? Сам себе и чай согрею, и похлёбку сварю. А тебе учиться нужно, это я твёрдо знаю. Мне вот не свезло в своё время, пришлось потом самому, по книгам да по материнским записям многое осваивать, шишки набивать. А сейчас жизнь другая, она вперёд бежит быстро. Всё меняется, наука новая появляется. Чтобы поспевать, учиться обязательно нужно. Да и город рядом, всего час электричкой. Каждые выходные сможешь приезжать. — Он вдруг заволновался. — Будешь ведь приезжать?
— Конечно, буду, глупенький, — засмеялась Лена, как в детстве крепко прижимаясь к деду. — Я бы и не уезжала никуда, если б не ты. — Она хитро прищурилась. — А лет-то тебе, правда, сколько? Колись давай!
— Да кто ж их считает, года эти, — отмахнулся Тимофей. — Главное, что здоровье пока есть, руки-ноги целы, да голова варит. А остальное — неважно.
Прожил Тимофей даже дольше, чем сам себе обещал. Ещё целых восемь лет. Лена, которая с малых лет крутилась с дедом, принимала вместе с ним людей, запоминала рецепты и тайные знаки, действительно, переняла от него все знания. А уж каких именно, никто толком и не знал. Людям, приходившим за помощью, было достаточно и того, что от многих недугов и житейских бед Лена могла помочь, ещё будучи подростком. Меланью из ныне живущих в селе никто уже и не помнил, а так бы обязательно говорили, что уж больно Елена на свою прапрабабку похожа — та же стать, те же глубокие, печальные глаза и та же спокойная, твёрдая уверенность в голосе. Впрочем, может быть, это только Тимофею так казалось.
Лена блестяще окончила медицинскую академию в городе. Её звали в ординатуру при одной из лучших клиник, сулили большое будущее и научную карьеру. Но она, ни минуты не колеблясь, вернулась в родное село, в старый дом на окраине, который без неё, казалось, совсем загрустил.
В ночь, когда Тимофей тихо отошёл во сне, на селе снова бушевала сильная гроза. Гром гремел так, что дрожали стёкла, а молнии то и дело озаряли небо от края до края. Но никто из односельчан на это уже и внимания не обратил — мало ли гроз летом бывает. Зато после его смерти дорогу к старому дому на окраине не забыли ни те, кто помнил Меланью, ни те, кто знал Тимофея. Только теперь уж гостей встречает молодая хозяйка, Елена. И молва о ней идёт по окрестностям даже громче, чем когда-то о её знаменитых предках.
— Ленка, ты права была! — взволнованно тараторила в трубку мобильного телефона чрезмерно худая, нервная девушка, только что выскочившая из калитки старого дома. Она плюхнулась на сиденье новенькой иномарки и нажала на вызов. — Это просто что-то невероятное! Сильная эта Елена — жуть! Я только рот открыла, чтобы поздороваться, а она на меня смотрит и говорит: «Привороты не делаю, Маргарита. Не проси».
— Да ладно! — ахнули в трубке.
— Я ей говорю: «А с чего вы, Елена, взяли, что мне приворот-то нужен? Может, я за солью пришла или за травкой какой». А она так спокойно: «С того и взяла, что готова ты, Маргарита, костьми лечь, а Сергея своего в ЗАГС затащить. Только пустое это дело, не видать тебе счастья с ним. Пить он начнёт через год, руку на тебя поднимет, работы лишится, в долги по уши влезет, и покатитесь вы с ним по наклонной в тартарары. А ежели отпустишь его сейчас, да ещё и порадуешься за него, чтоб он на другой женился, то через год сама встретишь другого мужика, заживёшь с ним припеваючи. И Сергей, кстати, тоже хорошо жить будет, не пропадёт». Представляешь?
— Ничего себе у неё глаз-алмаз! — восхитились в трубке.
— А потом говорит: «Если ты себя и дальше так изводить будешь, истериками да голодовками, то ни Сергей, ни кто другой на тебя и не посмотрит — одни глаза останутся. И вообще, в больницу с язвой желудка угодишь раньше, чем он женится». И дала мне какой-то порошок, велела заваривать и пить на ночь. Сказала — от душевных переживаний и для успокоения мыслей.
— А я тебе что говорила? — раздалось в ответ. — Потомственная ведьма, хоть и молодая! Моя бабка ещё к её прапрабабке, к Меланье, ездила. У неё радикулит застарелый был, так та её за один сеанс на ноги поставила. Но я слышала, что та, старая, не только спины лечила, но и судьбы людские, как портниха платья, перекраивала. А люди, сама знаешь, на пустом месте болтать не станут.
Елена закрыла за последней посетительницей калитку и медленно пошла к дому. Вечерело. Солнце садилось за дальний лес, окрашивая небо в нежные акварельные тона. Она остановилась на крыльце, там же, где когда-то стояла её прапрабабка Меланья, провожая взглядом уходящих гостей. Легкий ветер шевелил волосы, доносил запах цветущего луга и нагретой за день земли.
В руке Елена держала старую, потрепанную фотографию, которую нашла сегодня в дедовом сундуке. На пожелтевшем снимке, сделанном ещё в начале прошлого века, стояли рядом двое: молодая женщина с усталыми, но добрыми глазами, похожая на неё как две капли воды, и седой старик с ясным, пронзительным взглядом. Меланья и Тимофей. Она перевернула фото. На обороте выцветшими чернилами было выведено: «Сыну моему, Тимофею, в назидание. Жизнь — это река. Кто-то плывёт по течению, кто-то против, а наше дело — берега укреплять, чтоб другим путь был легче. Мать».
Елена улыбнулась, прижала фотографию к груди и подняла глаза к небу. Где-то там, в этой бесконечной синеве, растворялись души тех, кто был до неё. Тех, кто передал ей не только знания, но и великую ответственность — быть берегом для других.
В доме за стеной мерно тикали старые часы, отсчитывая время. В углу перед иконами теплилась лампада, зажжённая ещё утром. Елена глубоко вздохнула, чувствуя, как вечерняя прохлада наполняет лёгкие, и вошла в дом. Впереди был ещё один вечер, завтра придёт новый день, а с ним и новые люди со своими бедами и надеждами. И она будет ждать их здесь, у порога, чтобы, как когда-то её прапрабабка, помочь, утешить и, если надо, направить. Так было, так есть и так будет. Круг замкнулся, но жизнь продолжалась.
