Год 1941-й. Она ненавидела невестку так сильно, что похоронила её заживо в письмах на фронт. Но когда сын вернулся с войны, он привёз с собой не только покалеченную душу, но и страшную тайну, которая перевернёт жизнь всей деревни
Закат над тихой рекой
Анна Захаровна Сомова стояла у окна своей небольшой избы, вглядываясь в сумеречное небо за околицей. Руки ее, натруженные за долгие годы, мелко дрожали, хотя в горнице было тепло — русская печь еще хранила жар. Она слышала, как за спиной, тяжело вздыхая, сын собирается на улицу. Скрипнула половица, звякнула пряжка ремня. Сердце матери сжалось в тугой, болезненный комок.
— Дмитрий, — голос ее прозвучал хрипло, почти умоляюще. — Погоди. Посиди со мной.
Парень, уже взявшийся за скобу двери, остановился. В полумраке его лицо казалось отчужденным, чужим. Тот ли это кудрявый мальчуган, что когда-то бегал за ней хвостиком, цепляясь за подол?
— Мам, я ненадолго, — ответил он, но в голосе не было привычной мягкости.
— К ней? — Анна Захаровна даже не обернулась. — К Елене?
— Мама, мы это уже сто раз обсуждали, — Дмитрий вздохнул с плохо скрываемым раздражением. — Что тебе в ней не нравится? Рукодельница, скромная, из хорошей семьи…
— Не пара она тебе, — отрезала Анна, и в голосе ее зазвенела сталь. — Чует мое сердце.
— Потому что старше? На два года всего. Или потому что у Калининых корова худая? — Дмитрий усмехнулся, пытаясь перевести все в шутку, но мать не поддержала.
— А ты на Татьяну Поспелову посмотри. Какая ладная девушка! И глазами-то она на тебя смотрит — млеет. А ты…
— Мама, хватит, — Дмитрий нахмурился. — Я Татьяну уважаю, но не люблю. А Лена — это всё. Мы осенью под венец пойдем.
Слова упали, как камни в тихий омут. Анна Захаровна резко обернулась. Взгляд ее, полный боли и гнева, впился в сына.
— Не бывать этому! — выкрикнула она, и голос ее сорвался на визг. — Пока я жива, не бывать!
Дмитрий смотрел на мать с изумлением. Он никогда не видел её такой. Всегда сдержанная, мудрая, рассудительная — сейчас она походила на раненую волчицу. Он шагнул к ней, хотел обнять, успокоить, но она отшатнулась.
— Ты ослушаться меня решил? — прошептала Анна. — Я ради тебя… Я жизнь тебе отдала, а ты?
— Я тебя люблю, мама, — тихо, но твердо сказал Дмитрий. — Но и её люблю. И если ты меня любишь, ты должна это принять.
Он вышел, тихо притворив за собой дверь. В доме воцарилась звенящая тишина, которую нарушало лишь потрескивание лучины да тяжелое, надсадное дыхание Анны. Черная тоска, пополам с обидой, заползла в душу. Она села на лавку, обхватила голову руками и впервые за многие годы не заплакала — в ней всё пересохло от горя.
Путь Анны Захаровны к замужеству был тернист и одинок. Старшая дочь в семье, где один за другим рождались младшие братья и сестры, она рано познала тяжесть крестьянского труда и ответственности. Мать её, Марфа, после каждых родов слабела, и все заботы о большом хозяйстве и ораве ребятишек легли на плечи юной Анюты. Пока сверстницы водили хороводы и принимали ухаживания парней, она стирала пеленки, варила похлебку, штопала рубахи и утирала сопливые носы.
Когда младшие поднялись, Анне шел уже двадцать пятый год. По меркам тех лет — беспросветная старость девичества. Родители всполошились: дочь-вековуха в доме — позор и лишний рот. Начались лихорадочные поиски жениха, смотры да пересуды. Жених нашелся в дальней деревне — вдовец Степан Сомов, мужик суровый, немолодой, с двумя взрослыми дочерьми на выданье. Ему нужна была не жена-красавица, а работящая хозяйка в дом.
Степан был человеком молчаливым, даже угрюмым. Любви между ними не случилось, была лишь тихая, покорная благодарность с её стороны и спокойное принятие — с его. Анна тосковала по ребеночку, но Степан лишь отмахивался: «Девок моих в люди вывести надо, а потом уж о своих думать». Господь услышал её молитвы лишь спустя пять лет, когда и старшие падчерицы разъехались по мужьям.
Беременность протекала тяжело, но Анна светилась изнутри. Однако счастье её было недолгим. За месяц до родов Степан слег с сердечным приступом и, не приходя в сознание, умер. Анна осталась одна, на сносях, в чужой деревне, с небольшим хозяйством на руках. Но Бог миловал: родился мальчик — крепкий, горластый, с темными, как у неё, волосами. Назвала она его Дмитрием — в честь деда своего, что с турецкой войны не вернулся.
Сын стал её светом в окне. Она и сама не заметила, как вложила в него всю себя, всю нерастраченную нежность. Митя рос не по годам смышленым и заботливым. Помнит Анна, как он, трехлетний, пытался помочь ей тащить ведро с водой — пыхтит, ножками перебирает, а ведро не отпускает. Дух захватывало от умиления. «Мамулечка, я тебе помогу», — эти слова до сих пор жили в её сердце тихой музыкой.
Соседка, бойкая и языкастая Фёкла, частенько забегала на огонек и, глядя на Дмитрия, причитала:
— Золото, а не парень, Анька! Моим бездельникам бы его сноровку.
Анна довольно улыбалась, подливая гостье чай.
— Ты это, — вдруг перешла на шепот Фёкла, оглянувшись на дверь. — Не радуйся раньше времени. Женится он, и всё — была у матери, да сплыла.
— Кто женится? — не поняла Анна.
— Да Митя твой! Приведет в дом девку, а она тебя живо со свету сживет. Или хуже того — увезет его в город, и останешься ты одна, как перст.
— Что ты мелешь, Фёкла! — вспылила Анна. — Он мать почитает. Невестка моей дочкой станет.
— До-очкой, — протянула соседка. — Ага. Жди. Муж-то больно ласковый у тебя вырос, на все четыре стороны для матери открытый. А такая девка, как попадется хитрая, быстро его под каблук возьмет. И будешь ты тогда не свекровь, а приживалка.
Слова Фёклы, как заноза, засели в душе. Анна гнала их от себя, но по ночам, ворочаясь с боку на бок, нет-нет да и задумывалась: а что, если и правда? Дмитрий рос видным парнем, девки на него заглядывались. Он гулял то с одной, то с другой, но сердце матери оставалось спокойным. Эти девицы казались ей мелкими, несерьезными. Она даже жалела их, когда Дмитрий, отгуляв неделю, терял к очередной интерес.
— Мить, а кого же ты в дом приведешь? — как-то спросила она.
— Не знаю, мам, — пожал он плечами. — Все не то. Наверное, любовь должна быть большая, как в книжках.
— Книжки книжками, а жизнь — жизнью, — вздыхала Анна. — Мне бы внуков понянчить.
И судьба ответила на её пожелания. Ответила так, как Анна и предположить не могла.
Лето 1941 года. Большая перемена
Всё изменилось, когда Дмитрий с бригадой односельчан отправился на помощь в соседнее село, Большие Луки. Возвращался он оттуда сам не свой. То ходил мрачнее тучи, то застывал посреди двора с бессмысленной улыбкой на лице.
— Митя, что с тобой? — терялась Анна. — Ты хоть скажи, не томи.
— Да всё хорошо, мам, — отмахивался он.
Но мать чуяла — не хорошо, а что-то случилось. И однажды, глядя, как сын, собираясь в Большие Луки, в десятый раз перевязывает галстук и приглаживает вихры, она поняла. Поняла с леденящей ясностью. Это случилось. Та, настоящая. Та, которая украдет его у неё навсегда.
Ещё не зная имени соперницы, Анна уже возненавидела её глухой, животной ненавистью. Когда Дмитрий наконец признался, что девушку зовут Елена Калинина, и что она та самая, единственная, в душе матери что-то оборвалось. Лена. Даже имя звучало, как приговор.
Первое время Анна крепилась. Улыбалась, когда сын рассказывал о Лене, но улыбка выходила кривой. Она всё ждала, что это пройдет, как и прежние увлечения. Но Дмитрий менялся на глазах. Он стал более замкнутым, меньше советовался с матерью, жил какой-то своей, отдельной жизнью. А когда она робко пыталась заговорить о Лене, в его глазах впервые появлялось не раздражение даже, а холодное отчуждение.
Атмосфера в доме накалялась. Прежней теплоты, что грела Анну долгие годы, больше не было. Сын выполнял работу по хозяйству, но делал это молча, словно отбывая повинность. И вот настал тот вечер, когда он объявил о свадьбе. Объявил спокойно, без тени сомнения, словно это была уже решенная данность.
И Анна сорвалась. Сорвалась, выплеснув всю боль, всю ревность, весь страх одиночества, которые копились годами. Крики, слезы, запреты — ничто не подействовало. Дмитрий лишь покачал головой и сказал:
— Если будешь против, мама, мы уйдем. Будем жить отдельно. Не заставляй меня выбирать.
Он ушел в ночь, а Анна осталась наедине с чернотой, которая, наконец, поглотила её целиком.
Война грянула, как гром среди ясного неба, перемешав все планы и расставив всё на свои места. Дмитрий уходил на фронт одним из первых. Провожали его двое — мать и Елена. Анна стояла, вытянувшись в струнку, с сухими глазами. Лена же плакала навзрыд, вцепившись в гимнастерку жениха.
— Береги себя, Лена, — шептал Дмитрий, гладя её по волосам. — Я вернусь. Я обязательно вернусь. Поженимся тогда.
Анна слышала эти слова, и в душе её, вместо жалости или страха за сына, поднималась новая, горькая волна. «Не вернешься ты к ней, — думала она, глядя, как сын целует невесту на прощание. — Не бывать этому. Я не допущу».
Эшелон ушел, унося её мальчика на запад, где уже полыхали пожары. А Анна стояла на перроне и чувствовала не горе, а странную, пугающую решимость.
Война вошла в каждый дом. Хромой почтальон дед Пахом, прихрамывая, приносил то письма-треугольники, то похоронки. Анна молилась каждую ночь, но молитвы её были странные. Она просила Бога сохранить сына, но при этом просила и о другом — чтобы он забыл дорогу к Калининскому дому.
Однажды письмо пришло. Анна узнала почерк сына еще издали. Руки её тряслись, когда она разворачивала листок, исписанный неровными, торопливыми строками. Дмитрий писал ласково, нежно: «Мамочка, родная, как ты там? Береги себя. Я жив-здоров. Бьем фашистов. Кланяйся нашим. Лене отдельно привет передай. Скучаю по вас обеих. Скоро увидимся».
Анна перечитала письмо несколько раз. Ласка сына грела душу, но постскриптум о Лене жег огнем. «Обеих», — горько усмехнулась она. Значит, и на войне она с ним, в мыслях его. Значит, не вытравить.
В тот же день она столкнулась с Фёклой. Та, как всегда, была полна новостей.
— Анька, слыхала? У Поспеловых-то горе! Кольку убили. А невеста его, Зинка, уже другого нашла! Молокососа совсем, которому в армию еще рано. Гуляет с ним, говорят, и замуж собирается, как только восемнадцать стукнет.
— Да что ты? — ахнула Анна, но в голове её вдруг что-то щелкнуло. Мысль, страшная, липкая, как паутина, начала оформляться в четкий план.
— Вот тебе и «что ты», — тараторила Фёкла. — А Колькины родители теперь и сына потеряли, и срам на весь район!
Анна слушала соседку, но не слышала её. Она уже думала. Думала о том, как обезопасить будущее своё и сына. Как отвадить эту проклятую Калинину раз и навсегда. Идея была чудовищной, но в тот момент показалась ей единственно верной.
Осень 1943-го. Двойное дно
Анна действовала быстро и хладнокровно. Сначала она написала письмо Дмитрию. Исписала несколько листков, перемарывая и переписывая заново. Наконец, текст был готов.
«Сынок, прости меня, старую дуру. Видно, права я была насчет твоей Лены, да поздно спохватилась. Решила я съездить в Большие Луки, познакомиться с родителями её, мировую с ней самой заключить. Приехала, а там… Срам-то какой, Митенька. Первый же встречный мне и говорит: а Калинины-то свадьбу играют, дочь ихняя замуж выходит за городского счетовода, Петра Лукина. Бронь у него, на фронт не берут. Не поверила я, пошла к ним. А они меня и на порог не пустили. Вышла Лена, сама не своя, и шепчет: передайте Дмитрию, чтоб не писал боле. Не нужны мне, говорит, его письма, жених мой ревнует. Вот так, сынок. Не суди строго меня, что не уберегла. Видно, не судьба».
Вложив письмо в конверт, Анна не дала себе времени одуматься. Она отнесла его на почту. Но домой не пошла. Она села в попутную телегу до Больших Луков.
Дом Калининых нашла быстро. Во дворе, развешивая белье, стояла Елена. Увидев Анну, она замерла, побелела.
— Здравствуй, Лена, — голос Анны дрожал, но не от волнения, а от напряжения. — Плохие вести я тебе принесла, дочка.
Лена схватилась за сердце:
— Дмитрий? Что с ним?
— Погиб наш Митя, — выдохнула Анна и заплакала. Плакала она искренне, отчасти — от жалости к сыну, которого мысленно уже похоронила, отчасти — от ужаса перед собственным поступком. — Геройски погиб. Похоронка вчера пришла.
Елена покачнулась. Белье выпало из рук. Анна подхватила её, усадила на скамью. Девушка не плакала, она сидела, глотая воздух, как рыба, выброшенная на берег. Анна гладила её по спине и чувствовала, как в душе её разливается мрачное, торжествующее удовлетворение. Грех? Он будет. Но потом. А сейчас главное — сделано.
Весна 1945-го. Расплата
Война кончилась. Победа пришла в каждый дом, но не в каждый — радость. Анна ждала сына. Писем от него не было давно, и тревога росла. Сны её стали беспокойными: часто виделся ей Дмитрий, бледный, с укором смотрящий на неё.
В сентябре пришло письмо. Дрожащими руками Анна распечатала конверт. Читала и чувствовала, как земля уходит из-под ног.
«Мама, я жив. Воевал на Дальнем Востоке, с японцами. Теперь демобилизация. В деревню я не вернусь. Здесь, на Сахалине, земля, работа, новая жизнь. В родных местах меня ничего не держит. Прости, если обидел. Приезжай сама, если захочешь повидаться. Твой сын Дмитрий».
Анна выла в голос, раскачиваясь на лавке. Её обман, призванный вернуть сына, навсегда оторвал его от дома. Он не хотел возвращаться туда, где всё напоминало о предательстве любимой. Она поняла это с ужасающей ясностью. Ей нужно было ехать. Сказать правду. Вернуть его.
Но прежде чем ехать на край света, она снова отправилась в Большие Луки.
На этот раз слезы лились сами собой. Елена встретила её настороженно, с тенью прежней боли в глазах.
— Зачем вы пришли? — тихо спросила она.
— Лена, прости меня, окаянную, — Анна рухнула на колени прямо посреди двора. — Жив Дмитрий. Жив мой сын! Я вам обоим врала. Я войной рассорила вас, ложью проклятой!
И она рассказала всё. Про свою ревность, про письмо сыну, про ложь о смерти. Елена слушала, и лицо её каменело. Она больше не плакала.
— Как вы могли? — прошептала она, когда Анна замолчала. — Вы убили нашу любовь. Вы отняли у меня год скорби, а у него — годы веры в меня.
— Он на Сахалине! — воскликнула Анна. — Напиши ему! Я тоже напишу, во всем признаюсь. Он вернется! Ведь любит же он тебя!
Елена покачала головой:
— Если бы любил по-настоящему, не поверил бы сплетням. Написал бы мне сам. Спросил. А он предпочел поверить матери.
В этот момент из дома выбежал мальчуган лет трех. Анна взглянула на него и ахнула. Копия Дмитрия в детстве. Те же глаза, тот же разрез губ.
— Это… — выдохнула она.
— Это мой сын, Иван, — твердо сказала Елена. — Ваш внук. Который никогда не видел отца.
Анна рухнула на лавку, чувствуя, как сердце разрывается от боли и стыда. Перед ней стояло живое доказательство её греха. Мальчик, растущий сиротой при живом отце.
— Я всё исправлю, — прошептала она. — Я поеду к нему. Я привезу его сюда.
Она написала Дмитрию покаянное письмо, описав всё без утайки, и сообщила о сыне. Ответ пришел через месяц. Дмитрий писал, что потрясен, что зол, что прощает мать, но хочет увидеть сына. Он обещал приехать, как только уладит дела.
Осень 1945 года. Мыс Надежды
Дмитрий не стал дожидаться официальной демобилизации. Он подал рапорт и, получив расчет, двинулся в путь. Путь был долгим — через тайгу, через Владивосток, через переполненные людьми поезда. На одной из переправ через Амур случилась беда: паром, на котором плыл Дмитрий с группой демобилизованных солдат и гражданских, дал течь и начал тонуть на середине реки. Поднялась паника. Дмитрий, умевший плавать, бросился спасать женщину с ребенком. Он вытолкнул их на обломок плота, но сам, обессиленный, начал тонуть в ледяной воде. Его вытащили рыбаки на лодке, но он был без сознания и сильно простудился.
Его выходили в маленькой сельской больничке на берегу Амура. Целый месяц он боролся с воспалением легких. Анна и Елена ничего не знали. Дмитрий лежал на больничной койке и смотрел в низкий потолок. Рядом не было никого. В эти долгие, бессонные ночи он много думал. О матери, о её страхе одиночества, который превратился в такую чудовищную силу. О Лене, которую предал собственной слабостью, поверив навету. О маленьком сыне Ване, который рос без него.
Он простил мать. Понял её, хотя и не мог оправдать. А вот себя простить не мог. Лежа в забытьи, он слышал, как рядом стонет раненый боец, как плачет ребенок в соседней палате, и чувствовал себя бесконечно усталым и опустошенным. Война забрала у него слишком много. Но война же и научила его ценить жизнь. Жизнь, которую он едва не потерял вторично, теперь уже в мирной воде.
Выписавшись из больницы, он не поехал домой. Вместо этого он отправил письма — матери и Лене. Короткие, сухие: «Жив. Задержался. Буду, когда смогу».
Он вернулся в деревню лишь глубокой осенью, когда желтые листья уже облетели с берез. Шел пешком от станции, и каждый шаг давался с трудом. В руке — небольшой вещмешок, за спиной — пустота и тяжесть на сердце.
Первой он увидел мать. Анна стояла у калитки, скрючившаяся, постаревшая на сто лет. Увидев его, она не побежала навстречу, а медленно осела на землю, закрыв лицо руками. Дмитрий подошел, поднял её, прижал к себе.
— Мама, — только и сказал он.
Анна рыдала, вцепившись в его шинель, и шептала одно: «Прости… прости меня, сынок…».
— Я знаю всё, мама, — тихо ответил Дмитрий. — И про письма, и про ложь. И про внука.
Он перешагнул порог родного дома, который не видел четыре года. Всё было по-прежнему, но всё стало чужим. Он постоял посреди горницы, потом резко развернулся.
— Я пойду к Калининым, мама.
Анна только кивнула, вытирая слезы.
Свидание
Лена не ждала его. Она вышла во двор покормить кур и замерла, увидев высокого, осунувшегося мужчину в старой шинели, стоящего у плетня. Сердце её пропустило удар.
— Здравствуй, Лена, — хрипло сказал Дмитрий.
— Здравствуй, — ответила она, и голос её не дрогнул.
Они стояли друг напротив друга, разделенные не только несколькими метрами, но и четырьмя годами лжи, боли и невысказанных слов.
— Я пришел… повидать сына, — сказал Дмитрий. — Можно?
Лена молча кивнула и посторонилась. Ваня сидел на крыльце и строгал палочку. Дмитрий смотрел на него и не мог наглядеться. Его кровь. Его продолжение.
— Ваня, иди сюда, — позвала Лена. Мальчик подошел, с любопытством глядя на незнакомого дядю.
— Это твой папа, Ваня, — тихо сказала Лена. — Он с войны вернулся.
Ваня серьезно посмотрел на Дмитрия и вдруг спросил:
— А ты мне привез что-нибудь?
Лена ахнула, а Дмитрий улыбнулся впервые за многие месяцы. Он присел на корточки, достал из кармана шинели большой, завернутый в тряпицу, кусок сахара, который берег еще с госпиталя.
— Вот, сынок. Держи.
Ваня взял сахар, повертел в руках и спросил:
— А ты теперь с нами жить будешь?
Дмитрий поднял глаза на Лену. В них была мольба, надежда и страх.
— Если мама разрешит, — тихо ответил он за сына.
Лена молчала долго. В доме за спиной зашлась плачем маленькая девочка — это проснулась Машенька, дочь Лены и… Но Дмитрий этого ещё не знал.
— Лена, я всё понимаю, — начал он. — Ты имеешь право меня не простить. Я слабак, поверил наветам. Я потерял четыре года, я не видел, как растет сын. Но я люблю тебя. Я всегда тебя любил. И если ты скажешь уйти — я уйду. Но я хочу остаться. Не ради себя даже — ради него, — он кивнул на Ваню.
Из дома вышел мужчина, высокий, с усталыми глазами. Алексей, тот самый, о котором говорила Анна. Он подошел к Лене, обнял её за плечи.
— Это он? — спросил Алексей, глядя на Дмитрия.
— Он, — тихо ответила Лена.
Мужчины смотрели друг на друга. Взгляд Алексея не был враждебным, скорее изучающим. Дмитрий чувствовал себя лишним, чужим на этом празднике жизни, который шел без него.
— Заходи в дом, — вдруг сказал Алексей. — Чего на пороге стоять? Война кончилась. Хватит смертей и разлук.
Год 1947-й. Общая земля
Так началась их странная, новая жизнь. Дмитрий не сразу вернулся в дом матери. Он поселился в маленькой времянке у Калининых, помогая по хозяйству. Алексей, оказавшийся вдовцом с маленькой дочкой, приютивший Лену с Ваней в трудный год, был человеком редкой души. Он понимал, что Лена и Дмитрий — одна судьба, разорванная войной и человеческой глупостью.
Однажды вечером, когда дети спали, Алексей сам завел разговор.
— Лена, я не держу тебя, — сказал он. — Я всегда знал, что ты ждешь его. Я был для тебя спасательным кругом, и я благодарен судьбе за эти годы. Но круг должен вернуть тонущего на берег. А берег твой — он. Я уйду.
Лена заплакала.
— Леша, ты стал мне родным. Ты заменил отцу Машу… Как я тебя отпущу?
— А ты и не отпускай, — раздался голос Дмитрия, который вошел в горницу и слышал этот разговор. — Послушайте меня оба.
Он подошел к столу, тяжело опираясь на палку — давали знать о себе последствия амурской простуды.
— Земля на Сахалине большая, — сказал Дмитрий. — Там людей не хватает. Там можно начать всё заново. Всем вместе.
— Всем вместе? — переспросил Алексей.
— А почему нет? — Дмитрий посмотрел на Лену, потом на Алексея. — Ты спас мою семью, Алексей. Ты не дал им пропасть. Я твой должник навеки. Мы построим один большой дом. Ты с Машей, я с Леной и Ваней. Хозяйство общее. Детям нашим — братья и сестры. Война научила нас одному: жизнь коротка, чтобы тратить её на обиды и разделы.
Лена смотрела на него с изумлением. Алексей молчал, обдумывая.
— А мать? — спросила Лена. — Твоя мать?
Дмитрий вздохнул.
— Мама поедет с нами. Если ты позволишь. Ей одной здесь оставаться нельзя. Она старая и больная. Ей нужен уход. И ей нужен шанс искупить свою вину перед тобой и перед Ваней. Перед всеми нами.
Лена долго молчала. Потом встала и подошла к окну, за которым уже сгущались сумерки.
— Я подумаю, — сказала она.
Она думала три дня. А на четвертый, когда Анна, сгорбившись, сидела на завалинке своего пустого дома, Лена подошла к ней. Анна вскинула голову, готовая к худшему.
— Собирайтесь, Анна Захаровна, — тихо сказала Лена. — Ваня спрашивает, почему у него две бабушки нету. Поедемте с нами. Место в поезде найдется.
Анна заплакала. Впервые за много лет она плакала не от злобы и обиды, а от благодарности.
Эпилог. Сахалин. 1955 год
Поселок на Сахалине, где поселилась их большая семья, стоял на берегу холодного, но прекрасного моря. Дома они строили сами — рубленые, крепкие, на совесть. Вырос целый хутор: дом Дмитрия и Лены, дом Алексея, который вскоре тоже женился на местной девушке, и маленькая, отдельная избушка для Анны Захаровны, где она проводила дни, глядя на море и вспоминая прошлое.
Ваня, которого все звали просто Ваней, носился по двору босиком. У него было два отца — родной Дмитрий и названный Алексей, и он не делал между ними разницы. У него было две матери — Лена и тетя Катя, жена Алексея. И у него была бабушка Анна, которая пекла самые вкусные пирожки с рыбой и никогда не повышала голоса. Прошлое стерлось. Осталось только настоящее.
Анна часто сидела на берегу и смотрела на линию горизонта, где море сходилось с небом. Она думала о том, как легко можно разрушить жизнь и как трудно, но возможно — её восстановить. Там, на большой земле, остались могилы, обиды, сплетни. Здесь, на краю света, рождалась новая жизнь.
Однажды вечером Лена пришла к ней и села рядом на теплый, нагретый солнцем валун.
— Анна Захаровна, — сказала она. — А знаете, я ведь вас давно простила. Ещё тогда, когда вы к нам впервые на Сахалин приехали, с обозом.
— Знаю, дочка, — тихо ответила Анна. — Я чувствую. Спасибо тебе.
— Не за что, — Лена вздохнула. — Просто жизнь слишком длинная, чтобы носить в себе зло. И слишком короткая, чтобы тратить её на ненависть.
Из-за поворота дороги показалась ватага ребятишек — Ваня, Маша, младшие дети Алексея и совсем маленькая Настенька, дочь Дмитрия и Лены. Они бежали к бабушке, размахивая найденными на берегу ракушками.
— Бабушка! Бабушка, смотри, что мы нашли! — кричали они наперебой.
Анна Захаровна улыбнулась, развела руки в стороны, принимая эту шумную, веселую ораву, и подумала: вот оно, настоящее счастье. Оно не в том, чтобы удержать сына возле себя. Оно в том, чтобы принять в свое сердце всех, кого он любит, и вырастить этот сад заново на пепелище войны и обид.
Море шумело, чайки кричали, и жизнь продолжалась.
