МИСТИКА. У Веры внутри словно поселился вирус чистоты: она моет руки до крови и не может уснуть, не оттерев плиту. Она готва обвинить в этом злую цыганку или завистливую соседку, пока случайно не понимает, что её проклятие — это бумеранг за одно единственное грубое слово
– Какая же ты чумазая! Убери свои грабли. Гляди мне в зенки, коли правду хочешь знать, – голос старухи был скрипучим, как немазаная телега, но в нём чувствовалась властность, от которой по спине побежали мурашки.
Я, Вера, приподняла одну бровь, изобразив на лице предельную степень скепсиса. Цыганка с привокзальной площади, от которой за версту разит дешёвым табаком и кошачьей мочой, будет учить меня манерам? Однако, поджав губы и нарочито широко распахнув глаза, я всё же уставилась на неё. Куда деваться? Припёрла же нелёгкая именно к этой скамейке.
– Ладно, смотрю, – буркнула я себе под нос, пряча гордость в самый дальний уголок своей измученной души. – Только не сверли меня так, а то дыру прожжёшь.
Старуха была моей последней надеждой. Девчонки из бухгалтерии, где я корпела над отчётами, судачили о ней в курилке. Говорили, что карга видит то, что скрыто от глаз простых смертных, словно у неё вместо хрусталиков магические шары вставлены. Может, она прольёт свет на то, что со мной творится? Раньше я обходила её стороной, считая всё это шарлатанством, пока пару месяцев назад мы не столкнулись с ней лбами прямо здесь, у перехода. Я тогда рылась в бездонной сумке в поисках злополучного проездного, а она копалась в своей грязной тряпичной котомке. Мы тогда даже не поздоровались, только обменялись парой нелестных выражений и разбежались, как два вражеских корабля в тумане. А сегодня она словно выросла из-под земли, преградив мне путь к заветной скамейке. Будто знала, старая ведьма, что я сама приползу к ней на поклон.
– Ну? – не выдержала я паузы. – Что там видно в твоём хрустальном шаре? Или как ты там гадаешь? По бабкам?
В последнее время меня преследовало странное, липкое ощущение. Мне казалось, что я вся пропиталась грязью. Физической, невидимой, но осязаемой, как тонкая плёнка нефти на воде. Руки хотелось мыть каждые пять минут, а душ превратился в ежевечерний ритуал очищения, который мог длиться часами. А на прошлой неделе я вообще опоздала на планерку, потому что вместо того, чтобы выпить кофе и накрасить губы, вдруг решила срочно отдраить плиту на кухне. Раньше я философски относилась к творческому беспорядку, считая, что бардак на столе – признак порядка в голове. Теперь же я не могла сомкнуть глаз, если в раковине оставалась немытая чашка. Моя мания росла в геометрической прогрессии, как стопка идеально выглаженного постельного белья, которую я перебирала каждый вечер перед сном.
Цыганка отдёрнула руки и спрятала их за спину, словно я могла их украсть. Она окинула меня цепким взглядом и даже отодвинулась на скамье.
– Морок на тебе, милая. Чужая злоба, что паутиной опутала. Теперь ты видишь грязь повсюду, и себя ощущаешь ходячей помойкой, – изрекла старуха, и её слова упали в тишину площади, как тяжёлые камни. – Но ты и сама это чуешь, так ведь?
– Догадываюсь, – процедила я сквозь зубы, чувствуя, как внутри закипает раздражение. – И что прикажешь делать? Читать заговоры на убывающую луну? Или жабу дохлую купить?
– А тебе к тому надобно, кто это всё намутил. К источнику, – старуха говорила загадками, и это бесило ещё больше.
– Да где ж я его найду-то, этот источник? – вспылила я, не сдерживаясь. – Ты тут у нас главная специалистка по колдовству и прочей чертовщине! Ты и должна сказать!
Цыганка замолчала. Её морщинистое лицо, похожее на печёное яблоко, застыло в раздумье. Было видно, как в её старых глазах борются жалость, злость и, кажется, страх.
– Гони монету, – наконец выдохнула она. – Только на лавку клади, не в руки. Нечего энергию денег через меня гнать. Через два дня приходи. Раздобуду я для тебя воду особую, наговорную. Будешь ею умываться на сон грядущий. Она всю скверну с тебя, как шелуху, смоет.
Я молча положила купюру на грязную доску скамьи и, не прощаясь, зашагала прочь. В голове крутился водоворот из лиц коллег, знакомых, бывших парней – кто из них мог оказаться настолько искусным, чтобы наслать на меня эту напасть? Но мысли эти быстро утонули в другом, более насущном потоке. Я поймала себя на том, что мысленно составляю план генеральной уборки: сначала кастрюли, до блеска, потом добраться до столового серебра, а затем и до сервиза, который пылится в серванте. Да что ж это такое! Я замерла посреди тротуара и с силой тряхнула головой, разгоняя наваждение.
– Два дня, – прошептала я как мантру. – Потерпеть всего два дня. Я сильная, я справлюсь.
Дома меня встретила привычная тишина, которая сейчас казалась не уютной, а давящей. Я скинула туфли и, даже не переодевшись, метнулась за шваброй. Полы засияли чистотой, но удовлетворения не принесли. Тогда я отправилась в душ. Я тёрла себя жёсткой мочалкой с такой яростью, будто хотела стереть с себя кожу, пока на теле не выступили багровые следы.
Успокоив себя увлажняющим кремом с лавандой, я плюхнулась в кресло. Расслабиться не удалось и секунды. Мой взгляд, как намагниченный, притянулся к окну. На тюле, в самом углу, красовалось едва заметное пятнышко. Неужели я могла это пропустить?
– Безобразие, – пробормотала я, уже вставая, чтобы достать утюг и гладильную доску.
Но тут в дверь ворвался настойчивый, почти истеричный звонок.
На пороге стояла соседка с четвёртого этажа, Алиса. Эффектная блондинка с вечно озабоченным лицом.
– Веруня, привет! Выручай, – затараторила она, не давая мне и слова вставить, и сунула мне в руки коробку конфет. – Умоляю, посиди с пацаном! Мой заказчик – просто монстр, требует правки, а Славка задерживается на объекте. А мне к стилисту бежать, у меня через час окно, я полгода записывалась! – Алиса говорила быстро, стреляя глазами по сторонам. – Ой, а у тебя как в операционной! Сияет всё! Раньше вроде попроще было…
– Посижу, конечно, – я даже обрадовалась. Чужая квартира убережёт меня от собственной. – Сама не своя хожу. Мою, чищу, скребу. Остановиться не могу. Кажется, что всё вокруг в грязи, и я сама… как из помойки.
Пока мы поднимались на четвёртый этаж в лифте, я вкратце поведала Алисе историю о цыганке и о «мороке».
– Вер, ты умная баба, а веришь в эту дребедень, – Алиса покрутила пальцем у виска, открывая дверь ключом. – Это ж классика! Обсессивно-компульсивное расстройство. У моего бывшего такая же фигня была, только он всё время проверял, закрыл ли дверь. Тебе к неврологу надо! Проходи, Димка в комнате, лего собирает.
– ОКР, значит? – усмехнулась я, переступая порог. – А не ты ли сама, Алиса, в прошлом месяце к экстрасенсу бегала приворот на начальника делать, чтобы премию выписал?
– Это совсем другое! – отрезала Алиса, хватая сумку. – Ладно, я погнала! Чай пей, конфеты ешь. Димка не привередливый. Если что, Славка скоро будет!
Щёлкнул замок, и я осталась одна в чужой квартире. Сначала я заглянула к Димке, мальчишке лет семи, который что-то сосредоточенно строил на ковре, махнул мне рукой и снова уткнулся в конструктор. Я побрела на кухню. Налила себе чаю из заварочного чайника и уже собралась уткнуться в телефон, как вдруг мой взгляд зацепился за дверцу кухонного шкафчика. Она была… ну, не то чтобы грязная, но на ней, несомненно, был тонкий слой жирного налёта, который не брала обычная тряпка. Я зажмурилась. Открыла глаза. Налёт никуда не делся.
– Нет, – прошептала я. – Я здесь в гостях. Я не буду.
Но рука уже сама тянулась к полке под раковиной, где у Алисы, как у любой хорошей хозяйки, стоял арсенал бытовой химии. Я натянула резиновые перчатки, нашла спрей для кухонных поверхностей и… началось. Через полчаса, когда в дверь вошёл уставший Слава, муж Алисы, все фасады кухонного гарнитура сияли, как зеркала.
– Вера? – Слава застыл в дверях, снимая ботинки, и уставился на меня, стоящую посреди кухни в перчатках с тряпкой в руке. – Ты чего это? А где Алиса?
– Эээ… – я густо покраснела, чувствуя себя нашкодившей школьницей. – Скучно стало! Ждала тебя. Ладно, я пойду, Димка в порядке, спит уже почти. Пока!
Я пулей вылетела в коридор, схватила куртку и убежала к себе.
Я уже чистила зубы перед сном, когда в вотсап прилетело сообщение от Алисы:
«Веруня, ты просто чудо! Намыла мне кухню до блеска! У меня для тебя есть ещё одно интересное местечко – наш балкон. Не хочешь завца забежать на чай? Покажу тебе, какая там красота творческого беспорядка)))»
Я зло ткнула пальцем в экран, набирая ответ:
«Очень остроумно, Алиса.»
Следом пришло другое сообщение, уже серьёзнее:
«Ладно, прости. Спасибо огромное! Приходи завтра вечерком, правда. Славка Димку к родителям отвезёт, посидим, поболтаем по-женски, винишка выпьем».
Я задумалась. А почему бы и нет? Мне правда нужно отвлечься, иначе я точно начну мыть окна или, того хуже, люстру.
На следующий вечер я переступила порог квартиры Алисы с твёрдым намерением расслабиться и не прикасаться к уборочному инвентарю. Алиса встретила меня в шелковом халате, в комнате играла приятная музыка, на столике дымились чашки с чаем и стояла початая бутылка хорошего коньяка.
– Проходи, героиня труда! – улыбнулась она, обнимая меня.
Мы говорили о работе, о мужчинах, о том, как сложно совмещать карьеру и семью. Я пила коньяк, но он не расслаблял, а лишь добавлял внутреннего жара. И тут мой взгляд упал на фартук над плитой. Белая плитка, на которой, словно звёздная карта, проступали жёлтые точки застарелого жира и брызг соуса.
Я отвела глаза. Сделала глоток коньяка. Но картина стояла перед глазами. Меня начало потряхивать.
– Алис, а тряпка у тебя где? – вырвалось у меня.
– Что? – не поняла она.
Я не выдержала. Вскочила, нашла тряпку, средство для плиты и принялась оттирать фартук. Алиса вздохнула, налила себе ещё коньяку и продолжила рассказывать о том, как её подсиживают на работе.
Через час кухня сияла. Фартук, плита, вытяжка, даже ручки у плиты были начищены до блеска зубной щёткой, которую я нашла в ванной (новой, разумеется).
– Спасибо, Верунчик, – с какой-то странной интонацией сказала Алиса. – Ты просто палочка-выручалочка. Если бы не твоё… хобби, я бы до генеральной уборки ещё год не добралась.
И тут меня будто кипятком ошпарило. Хобби? Я посмотрела на неё, на её довольное, расслабленное лицо, и в голове вспыхнула дикая, чудовищная догадка.
Ведь это она постоянно зовёт меня в гости. Это у неё всегда куча дел и бардак. А я, как дура, прихожу и… навожу порядок. Бесплатно, качественно и с энтузиазмом. Да это же идеальный план! Навести на одинокую чистюлю морок, и будешь ты с вечно чистой квартирой, только конфеты покупай.
– Не за что, – процедила я сквозь зубы, с остервенением стягивая перчатки. Внутри всё кипело от обиды и злости.
Утром, едва дождавшись рассвета, я полетела на вокзал. Цыганка была на своём обычном месте. В руках она держала мутную пластиковую бутылку с мутной же водой, на дне которой плавал какой-то тёмный осадок. Бутылка была такой грязной, что брать её в руки было физически противно.
– Это мне, что ли? – скривилась я, кивая на бутылку.
– Тебе, красавица, – старуха улыбнулась беззубым ртом и поставила бутыль на скамью. – Будешь каждый вечер этой водицей умываться, покуда не кончится. Тогда и морок сойдёт. Всё по-старому будет.
Я, стараясь не дышать, взяла бутылочку двумя пальцами за самое горлышко. Меня чуть не вывернуло от одного вида этой жижи.
– Я знаю, кто это сделал, – выпалила я, глядя цыганке прямо в глаза. – Соседка моя, Алиса. Это она, да? Скажи мне, я должна знать правду. Я не мстить, я просто вычеркнуть её из жизни хочу.
Цыганка тяжело вздохнула, и её плечи поникли.
– Иди, говорю. Умывайся, и всё наладится, – махнула она рукой, отворачиваясь.
– Нет, стой! – я выхватила из кошелька несколько купюр, потрясла ими перед её лицом. – Скажи правду! Алиса?
Старуха медленно повернулась. Её глаза, полные то ли сожаления, то ли облегчения, встретились с моими.
– Не Алиса это, – тихо сказала она. – Не ищи виноватых на стороне. Я это. Я на тебя морок навела.
Я застыла, раскрыв рот. Воздух будто выкачали из лёгких. Эта полоумная старуха? За что?
– Не помнишь, видно, как мы с тобой пару месяцев назад столкнулись? – начала она, не глядя на меня, уставившись в серый асфальт. – Я в котомке рылась, ты в сумке. Мелочь, а? Ан нет. Помнишь, что ты мне вслед бросила?
Я лихорадочно пыталась воскресить в памяти тот день. Ничего конкретного.
– Ничего не говорила, – растерянно ответила я. – Пошла дальше.
– Сказала, – упрямо мотнула головой цыганка. – «Уйди с дороги, чучело грязное. Всё платье мне перепачкала своей вонючей котомкой. Как я теперь в люди покажусь?» – старуха наконец подняла на меня глаза, и в них горела давняя, застарелая обида. – Слова твои. Я их накрепко запомнила. Не в первый раз меня грязной обзывают. Я привычная. Но ты… Столько в тебе было брезгливости, столько ненависти, будто я не человек, а таракан. Решила я тебя проучить. Хотела, чтоб ты на своей шкуре поняла, каково это – быть грязной, быть изгоем, от которого все шарахаются. Да видно, переборщила малость. Злость во мне сильнее мудрости оказалась. Вот и вышло, как вышло. Потому и воду эту тебе даю. Возвращаю всё, как было.
Я стояла, оглушённая. В памяти всплыло то утро. Я тогда поссорилась с начальником, опоздала на автобус, пролила кофе на блузку… Я была сгустком нервов и злости. А эта старуха просто попалась под руку.
– Я… я не со зла… – прошептала я, чувствуя, как краска стыда заливает щёки. – Просто утро не задалось. Сорвалась на вас.
– За словами следить надо, – философски заметила старуха. – И мне, и тебе. Я тоже сгоряча заговор ляпнула, не думая, что из этого выйдет. Вот и получили обе. Ты – манию, я – муки совести. Квиты, выходит.
– И что теперь? – тихо спросила я, чувствуя, как злость уходит, сменяясь странным опустошением.
– А теперь умывайся. Всё пройдёт. И живи дальше, – старуха махнула рукой.
– Спасибо, – выдохнула я, и это слово далось мне с трудом. – Простите меня… если сможете.
– И ты меня прости, – кивнула цыганка, и впервые за всё время её лицо показалось мне не злым и ехидным, а просто усталым и старым. – Иди уже.
Она не взяла деньги. Просто встала и, слегка сгорбившись, растворилась в утренней толпе, спешащей по своим делам. Люди шарахались от неё, кто-то брезгливо морщился, кто-то отворачивался. Но никто не сказал ей ни слова. Может, боялись. А может, как и я теперь, знали, что за внешней грязью может скрываться мудрость, а за случайной грубостью – глубокая, застарелая боль.
Дома я долго смотрела на мутную бутылку. Потом налила воду в тазик, зажмурилась и, задержав дыхание, окунула лицо в эту противную жижу. Холодная, пахнущая тиной и чем-то горьким вода обожгла кожу.
Я повторяла этот ритуал каждый вечер. И постепенно, день за днём, пелена спадала с моих глаз. Я зашла в гости к Алисе и спокойно, с улыбкой, выпила с ней чаю, не заметив пыли на карнизе. Я перестала видеть грязь. Мир вокруг снова стал обычным – где-то чистым, где-то не очень, но живым и настоящим.
А главное, я перестала чувствовать себя грязной. Я снова стала просто Верой. И в этом новом, чистом ощущении себя, я вдруг осознала одну простую вещь, которую поняла благодаря той странной старухе.
Цыганка сказала, что вернула всё, как было. Но она ошибалась. Всё стало иначе. Та вода, мутная и страшная, смыла с меня не только морок. Она смыла ту высокомерную, брезгливую Веру, которая могла назвать другого человека «грязным чучелом» только за то, что у неё был неудачный день.
Теперь, проходя мимо скамеек, где сидят бездомные, я не отворачиваюсь. Я вижу их. Вижу не грязь, а усталость. Не нищету, а судьбу. А цыганку я больше не встречала. Говорят, она уехала к родственникам в другой город.
Но иногда, в тишине вечера, я открываю кран с обычной, чистой водой и, умываясь, шепчу в пустоту:
– Спасибо тебе. За всё.
И мне кажется, что где-то далеко, может быть, на другом конце страны, старая женщина, умываясь перед сном, улыбается в ответ. Потому что чистота – она ведь не только снаружи. Она внутри. И настоящая грязь – это не пыль на подоконнике, а чёрствость и злость в сердце. Именно это я и поняла, глядя на своё отражение в чистом, наконец-то спокойном зеркале.
