Некрасивая женщина, которую в деревне считали «вековой девой», но которая однажды осмелилась полюбить так, как не умеют молодые и красивые. Она приняла в свой дом чужого жениха, согрела его, простила ему всё — даже предательство. А когда спустя годы он вернулся
В деревне Старые Ключи любое событие обрастало слухами быстрее, чем пень мохом. История Ани Ветровой обсуждалась на всех лавках у подъездов, в очереди за хлебом и даже на рыбалке. Мнения местных жителей были едины: Аня поступила непорядочно по отношению к родной сестре Светлане. Но, как говорится, со стороны виднее, а правда всегда приходит с опозданием.
А началось всё задолго до этого, в семье Ветровых.
Семья Ветровых считалась в Старых Ключах образцовой. Глава семейства, Иван Сергеевич, всю жизнь пропахал на тракторе – его уважали за трудолюбие и спокойный нрав. Супруга его, Надежда Петровна, кормила детей в начальной школе сытными обедами, за что её боготворили все окрестные мамаши.
В молодости Надежда Петровна долго не могла забеременеть. Годы шли, а желанный ребёнок не появлялся. Она ездила к бабкам в соседние деревни, пила травяные настои, омывалась росой на Ивана Купалу и ставила свечи во всех церквах, до которых могла добраться. И чудо свершилось: Бог даровал им дочь, Аннушку.
Несмотря на светлое, словно утренняя заря, имя, девочка уродилась некрасивой. Худенькая, с бледным личиком и глазами, полными затаённой печали. Голову держала чуть набок, а при ходьбе слегка приволакивала ногу, что придавало её походке неуверенность. Но для родителей она была самым дорогим сокровищем. Ведь ребёнок – выстраданный, вымоленный у небес.
Аня росла тихой, ласковой и не по годам хозяйственной. Пока сверстницы гоняли в мяч и дразнили мальчишек, она сидела дома: то штопала носки, то пекла пирожки с капустой, то перебирала крупу. С одноклассниками она не сближалась – сторонилась шумных компаний, предпочитая им общество книг и материнских советов на кухне.
Чудо второе случилось, когда Аня заканчивала десятый класс. В семье Ветровых родилась Светлана.
В противовес старшей сестре, Света росла настоящим вулканчиком. Пухлощёкая, голубоглазая, с копной золотистых кудрей, она с младенчества знала себе цену. Характер у неё был бойцовский: чуть что не по ней – могла и стукнуть игрушкой, и закричать на всю избу. С годами это не прошло – Света научилась ловко манипулировать словами, отстаивая свои интересы с удивительной для девчонки дерзостью.
Аня души не чаяла в младшей сестрёнке. Она нянчилась с ней, пеленала, кормила с ложечки, читала на ночь сказки. За заботами о Свете она как-то незаметно пропустила момент, когда нужно было определяться с будущей профессией. Училась Аня средне, особых талантов, кроме кулинарных, не проявляла, поэтому родители и не настаивали на переезде в город.
Когда Света подросла и пошла в школу, Аня наконец-то получила специальность повара-кондитера в районном училище. Но работать по профессии не пошла – испугалась ответственности. Вернулась в родные Старые Ключи, и мать пристроила её на почту. Так и стала Аня разносчицей газет и пенсий, радуя бабушек свежими вестями и тёплыми пирожками, которые пекла по утрам.
Годы пролетели незаметно. Света, отучившись в школе, уехала в областной центр поступать в университет на экономиста. Аня к тому времени уже жила отдельно – в небольшом домике на окраине, который родители помогли ей купить.
Домик был старый, бревенчатый, но после ремонта, сделанного руками отца и заботой матери, он превратился в уютное гнёздышко. Во дворе стояла банька, курятник и небольшой сарайчик для инструментов. Аня никуда не рвалась, городская суета её пугала. Она часто говорила родителям:
– Мне и здесь хорошо. Тишина, природа, вы рядом. Чего ещё желать?
Замуж Аня так и не вышла. Подходящих женихов в деревне не осталось – кто спился, кто уехал на заработки, а кто был намного младше. Аня давно поставила на себе крест, смирившись с участью одинокой женщины. Но, как оказалось, судьба готовила ей сюрприз.
…В первые же свои каникулы Света приехала из города не одна, а с подругой – шумной, крашеной блондинкой, которая курила в форточку и громко смеялась над шутками деревенских парней. Родители отнеслись к этому настороженно, но смолчали. А через месяц Света объявилась снова, на этот раз с молодым человеком.
Тут Иван Сергеевич с Надеждой Петровной и ахнули.
– Это кто же с тобой? – Надежда Петровна поджала губы, разглядывая небритого парня в мятой футболке и рваных джинсах.
– Мам, пап, знакомьтесь, – Света сияла. – Это Максим. Мы просто учимся вместе. Он на историческом, а я на экономическом. Он мне помогает с английским, а я его борщом угощаю.
– Каким ещё борщом? – всплеснула руками мать. – Света, мы тебя в город учиться отправили, а не парней по квартирам водить! Ты мне это прекрати!
Надежда Петровна принялась всхлипывать, прижимая платок к глазам.
– Что ж это делается? Только из-под крыла выпустили, а она уже… Осчастливила!
– Мама! – Света топнула ногой. – Мы вообще-то в одном общежитии живём! Кухня общая! Он не умеет готовить, голодает, а я его кормлю! Он хороший, вы просто не знаете!
Иван Сергеевич молчал, исподлобья разглядывая гостя. Гость, щурясь на солнце, лениво оглядывал двор, почёсывая небритую щеку.
– Хорош, нечего сказать, – наконец вымолвил отец. – А на вид тебе, парень, лет тридцать, не меньше.
– Двадцать шесть, – нехотя буркнул Максим.
– И что ж ты в двадцать шесть ни кола ни двора, по общагам мыкаешься? – подал голос отец.
– Учусь, – коротко ответил гость и отвернулся.
Надежда Петровна стояла на крыльце, преграждая путь в дом, словно боевой страж. Впускать этого оборванца в чисто вымытую горницу ей совершенно не хотелось.
– Не пущу, – заявила она твёрдо. – Пусть уходит обратно, откуда пришёл.
– Да куда ж он пойдёт, мама? – взмолилась Света. – Автобус только завтра утром!
– А мне какое дело? До остановки проводи, там и скамейки есть.
Максим вздохнул, поправил лямку старого рюкзака и философски заметил:
– А я уже и дорогу к вашей остановке забыл. Пока шли, столько поворотов…
– Я провожу! – Света схватила его за руку и потащила за калитку.
Проводила она его, правда, не до остановки, а прямиком к дому сестры.
– Анечка! – заломив руки, затараторила Света, едва сестра открыла дверь. – Выручай! Родители меня с другом не пустили, думают, что он какой-то проходимец. А он просто устал, голодный, и ему негде ночевать. Пусть у тебя переночует? Всего одну ночь! А ты им не говори, ладно?
Аня растерялась. Она не ждала гостей, тем более таких. При виде незнакомого мужчины она стушевалась, опустила глаза и залилась краской до корней волос.
– Ну… проходите, – тихо сказала она, отступая в сени.
…Кто же мог подумать, что эта ночь перевернёт всю её жизнь?
Максим с аппетитом поел наваристого супа, который Аня сварила утром, похвалил солёные грибы и, оглядев чистенькую горницу, поинтересовался:
– А муж где?
– Нет у меня мужа, – еле слышно ответила Аня, теребя край фартука.
– Как так? – удивился парень. – А дом чей?
– Мой.
– И что ж, в вашей деревне мужики повывелись? Не может быть, чтоб такая симпатичная хозяйка одна жила да ещё и с такой жилплощадью.
У Ани подкосились ноги. Кровь прилила к лицу, в висках застучало. Она выскочила во двор, делая вид, что занята хозяйством, и боялась заходить обратно. Там, в её доме, находился этот странный человек с такими синими глазами, каких она никогда не видела.
К вечеру, собравшись с духом, она приготовила ужин, накрыла на стол и позвала гостя. Ела с ним молча, стараясь не поднимать глаз. В голове у неё созрел план: постелит ему в комнате, запрет дом снаружи, а сама уйдёт ночевать к родителям. Утром вернётся и выпустит.
Но когда она взбивала подушку и поправляла простыню, сзади раздались шаги. Сильные мужские руки обхватили её за талию. Максим прильнул к ней, и она замерла, не в силах пошевелиться.
– Аня, – выдохнул он ей в ухо, и голос его стал хриплым и каким-то чужим. – Вы что, боитесь меня?
– Н-нет, – прошептала она, хватая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.
– Тогда отчего дрожите, как осиновый лист?
Аня молчала. Впервые в жизни она оказалась в объятиях мужчины. Её конечности стали ватными, мысли спутались, а в горле пересохло так, что невозможно было произнести ни слова. Сознание помутилось, и когда она пришла в себя, за окном уже пели петухи, а на подушке рядом с ней спал Максим.
Весть о том, что Аня Ветрова, которую в деревне за глаза называли «вековой девой» и «синим чулком», вдруг обзавелась женихом, взбудоражила Старые Ключи.
По всем углам кумушки судачили:
– И где ж она его откопала? Она ж из дома носа не кажет! Как снег на голову, что ли? Вот тебе и тихоня!
На фоне невзрачной, немолодой уже женщины (Ане шёл тридцать седьмой год) Максим выглядел писаным красавцем. Отмытый, приодетый заботливой невестой во всё чистое и выглаженное, он привлекал к себе внимание всех местных девок и молодых баб.
– Ишь ты, какой видный! – шептались бабы у колодца. – А ей-то под сорок, а ему и тридцати нет. Может, он с придурью? Или подслеповатый, не разглядел как следует?
Другие добавляли яду:
– Нашим-то молодым и красивым девкам женихов не сыскать, а эта себе отхватила! Беспредел! Всё равно разбегутся, не пара они. Чего зря мужика мучить? Уступила бы, Аня, дорогу молодым. Вон, Светка Ширяева, двадцати пяти лет, одна ребёнка тянет. Чем не невеста? Ей отец нужен, а ты уже своё отжила. Иди, найди себе деда какого-нибудь, Гришку Лыкова, к примеру. Мужик неплохой, хоть и пьёт. Зато ровня!
Злые языки не унимались. Автор, конечно, может показаться кому-то излишне желчным, но такова жизнь: в любом самом благодатном месте, где живут добрые и душевные люди, обязательно отыщутся те, кто позавидует и плюнет в спину.
Долго ещё обсуждали в деревне эту странную пару, пока не выяснилось, откуда ветер дует. А выяснилось всё не сразу.
Сначала уехала обиженная на родителей Света. Потом Надежда Петровна заприметила за старшей дочерью странности: Аня стала реже заходить в гости, а когда появлялась, была сама не своя. Глаза горят, руки трясутся мелкой дрожью, всё из рук валится.
– Иван, – поделилась Надежда Петровна с мужем. – Чтой-то с нашей Аннушкой неладное творится. Может, пить начала? Уж больно вид у неё странный.
Решили проведать дочь без предупреждения. И застали врасплох. В доме, кроме Ани, обнаружился и тот самый Максим, которого Света когда-то приводила. Прятался он в чулане, но сапоги его выдали.
– Здравствуй, дочка, – переступил порог Иван Сергеевич, хмуря густые брови. – Ты давай не темни, показывай, кого прячешь.
Аня стояла бледная, вжавшись в угол, и молчала.
– Эх, дочь, – вздохнул отец. – Тридцать семь лет тебя знаем, врать ты не умела и не умеешь. Выходи, парень, не позорь девку!
В доме повисла тишина. Только часы на стене мерно тикали. Родители сели за стол, разулись, сложили руки перед собой. Аня заметалась, побежала на кухню ставить чайник.
Пили чай молча. И всё поглядывали на дверцу чулана.
– Жениться-то думаешь? – глухо спросил наконец Иван Сергеевич.
Дверца скрипнула, и из чулана выбрался Максим, мятый, заспанный, в футболке, которую Аня недавно купила отцу на день рождения. Надежда Петровна футболку узнала сразу. Ахнула, всплеснула руками и залилась слезами:
– Ах ты, Господи! Да что ж это делается? Анюта, доченька, ты что ж, у родной матери вещи для этого проходимца воровать принялась?
Проходимец – это был тот самый случай. Материнское сердце чуяло беду. Сначала к младшей пристроился, не выгорело – на старшую переметнулся. Анафема!
– Жениться? – Максим неловко переминался с ноги на ногу. – Да я, в принципе, человек свободный, могу и жениться. Только сразу скажу: денег у меня нет. Если свадьбу играть – не на что.
Иван Сергеевич и Надежда Петровна переглянулись, покачали головами. Не нравилось им всё это. Но что поделаешь? Теперь уж не отмахнёшься. Надо честь девичью блюсти.
На том и порешили. До росписи в загсе оставалось два месяца, и Аня впервые в жизни выходила из дома не одна, а под руку с мужчиной. Любимым. Для неё он стал самым родным и желанным человеком на свете.
Семейная жизнь поначалу текла мирно и сладко. Молодой муж днями лежал на диване, как восточный паша, а вокруг него хлопотала Аня: пекла пироги, варила борщи, вязала тёплые носки и слушала его неспешные рассказы о городской жизни.
Через неделю после свадьбы Иван Сергеевич, выждав для приличия, заглянул к зятю.
– Максим, сынок, – начал он осторожно. – А чего это ты всё лежишь? Пойдём, поможешь мне с дровами.
– С дровами? – удивился Максим. – А что с ними?
– Колоть надо. Зима не за горами.
– Так я не умею, – развёл руками зять.
– А мы научим, – обрадовался тесть. – Одевайся, пошли.
Максим скривился, но Аня уже несла ему отцовские валенки и телогрейку. Поцеловала робко в щёку и выпроводила за порог. А сама осталась с матерью.
Надежда Петровна прибежала к ней сразу, как мужчины уехали на мотоцикле.
– Бросай всё, дочка! – с порога закричала она. – Едем в райцентр!
– Зачем, мама? – удивилась Аня.
– Затем! – мать поджала губы. – Бабы языками чешут, что ты рядом с мужем как мешок с картошкой выглядишь. Надо себя в порядок приводить! Стыдно! Купим тебе платьев красивых, туфли на каблуке… В парикмахерскую сходим, волосы подкрасим. Надо за мужа держаться, доченька, за ним следить.
Аня послушалась. И правильно сделала. Вскоре мимо её дома начали прогуливаться местные разведёнки и вдовы, одетые по-праздничному, с накрашенными губами и вызывающими взглядами. Аня всё поняла. Задумали бабы Димушку увести.
Следующей головной болью стала сестра. Света наотрез отказалась приезжать к родителям, обидевшись на весь свет. А перед этим высказала старшей сестре всё, что накипело:
– Я тебя просила присмотреть за Максом! – кричала она в телефонную трубку. – А ты что сделала? Он мой парень был, поняла? Мой! А ты его увела. Нет у меня больше сестры, поняла? И у тебя нет сестры!
А потом переключилась на Максима:
– А ты, Максим? Обещал, клялся, жениться хотел только на мне. Выходит, врал? Тебе бабы со своими домами нужнее, пусть и старые? Ну и живите! Только знай: баба твоя старая, и с каждым днём стареет!
Слова сестры впились в Анино сердце острыми иглами. Она проплакала весь вечер, а потом спросила у мужа:
– Максим, скажи правду. Ты со мной из-за дома?
Муж молчал, отводил глаза. Потом нехотя признался:
– Ну, не совсем из-за дома. Светка сама ко мне привязалась как репей. Она девка видная, спору нет. Красивая, смешная, с ней весело… Но запросы у неё! Всё ей подавай: и машину, и квартиру в городе. А где я столько денег возьму? Я ж в универе еле тяну, меня уже два раза выгоняли, с трудом восстановился. Самому прокормиться сложно. А родители мои… – он махнул рукой. – Пьют оба. Живут в крошечной двушке, я там старший, ещё трое пацанов по лавкам. Я как школу закончил, так и сбежал оттуда. Жил, где придётся, перебивался шабашками, пока не понял: без образования – никуда. Вот и поступил, в общагу заселился. А тут Светка… Вцепилась и не отпускает. Думал, раз из хорошей семьи, значит, примут, помогут. А они вон как – взашей выгнали.
Аня слушала и смотрела на мужа с новой, щемящей жалостью.
– А я тебя не интересую совсем?
– Интересуешь, – Максим вздохнул. – Ты – простая, без заморочек. Я как увидел тебя, сразу понял: с тобой спокойно. Ты не просишь ничего, не требуешь. Дом у тебя уютный, еда вкусная, и не гонишь никуда. Я и сам не заметил, как прикипел. Не ври, не из-за дома. И из-за дома тоже, наверное, – честно добавил он. – Но и из-за тебя.
Аня поверила. Или захотела поверить.
Слухи о том, что Максим изначально приезжал к Светке, но был отвергнут родителями и прибился к старшей сестре, разлетелись по деревне со скоростью лесного пожара.
– Бессовестный! – судачили бабы. – Ему лишь бы где пригреться, лишь бы сытно было. Кобель безродный!
– По нему и видно. Работать не хочет, на работу не устраивается, только и знает, что на печи лежать да тестя объедать. Тесть его чуть ли не силком из дома тащит, на покос таскает.
– Плохого мужика Анька подобрала. Таких обычно гнать надо, а она на него молится. Ох и глупая баба!
Аня всё слышала. Деревня есть деревня – здесь каждый твой шаг под микроскопом рассматривают. Но она давно привыкла к пересудам. Для неё важнее было то, что происходит дома. Она закрыла глаза на сплетни и пошла туда, где было тепло и уютно – к мужу.
Родители постепенно смирились. Иван Сергеевич даже начал находить в зяте положительные стороны. Лодырь, конечно, но не пьёт, жену не бьёт, к хозяйству потихоньку приучается. И на том спасибо.
А тут младшая дочь снова выкинула номер. Пропала совсем. Полгода ни слуху ни духу. Надежда Петровна извелась вся.
– Не могу больше, – заявила она мужу. – Поеду в город, найду её. Соскучилась.
Собрала сумку с домашней снедью, села на автобус и уехала. В общежитии её ждал удар. Вахтёрша развела руками:
– Так Светлана ваша уже полгода как не живёт тут. Съехала с парнем своим.
– С каким парнем? – опешила Надежда Петровна.
– А вон, с тем, что к ней приходил постоянно. Кудрявый такой, весёлый. Она от него беременная, между прочим.
Надежда Петровна чуть на пол не осела.
– Как беременная?!
– Обыкновенно. Живут они, комнату снимают в частном секторе. Вы разве не знали?
Нашли Свету только к вечеру, с помощью её же подруг. Она и правда жила в крошечной комнатке на окраине города с каким-то парнем. Звали его Николай. Он оказался тем ещё фруктом: тоже без определённых занятий, в рваных кроссовках и с гитарой наперевес.
– Мама? – Света округлила глаза, увидев родительницу на пороге. – Ты как тут?
– А ты как тут, доченька? – заплакала мать, глядя на округлившийся живот дочери.
Иван Сергеевич, узнав новости, ушёл в запой на неделю. Нервы сдали окончательно. Одна дочь выскочила замуж за проходимца, вторая – беременная неизвестно от кого, учёбу бросила.
А свадьбу у Светы всё же сыграли. Куда деваться? Расписались они с Николаем в сельсовете, прямо перед самыми родами. Гуляли небогато, но весело. Николай на свадьбе отжигал так, что все ахнули: частушки пел, вприсядку плясал, перекрикивал тамаду. Родители и растаяли.
– Ничего, – говорила Надежда Петровна, вытирая слёзы умиления. – Парень с огоньком. Может, и образуется всё.
Но не образовалось. Характеры у молодых оказались слишком похожи: оба взрывные, оба своенравные. Что ни день, то скандал. Жили они в доме родителей, денег не было, Николай нигде подолгу не задерживался. Когда сыну Кирюшке исполнилось полгода, Николай собрал вещи и ушёл.
Света не расстраивалась. Наоборот, обрадовалась. Сдала ребёнка бабушке с дедушкой и укатила обратно в город – доучиваться.
Кирюшка остался на руках у Надежды Петровны и Ивана Сергеевича. Нянчились с ним все: и бабушка, и дед, и Аня частенько забегала помочь. Даже Максиму перепадало.
– Максим! – будил зятя чуть свет Иван Сергеевич. – Вставай давай, сегодня с Кирюшкой сидеть будешь. А Анька наша на покос поедет, вместо тебя. А то ты всё руку подвернул, второй день уже. Хватит придуриваться!
Максим ворчал, но подчинялся. Свекровь приносила ребёнка, и он оставался с малышом, чувствуя себя неуклюжим и беспомощным.
Так прошло несколько лет. Максим за это время изменился: раздался в плечах, округлился лицом, перестал быть похожим на того голодного оборванца, который когда-то пришёл в Анин дом. Но работать по-прежнему не любил. Иван Сергеевич буквально силком таскал его то на сенокос, то на ремонт сарая, то в лес за дровами. Максим подчинялся, но внутри у него зрело глухое раздражение.
Ему нравилась его жизнь: сытно, тепло, уютно, жена заботливая, никаких забот. Но деревенская жизнь, где работы всегда невпроворот, начинала его тяготить. Всё чаще он вспоминал город, его шум, суету, свободу. Он начал задумываться: неужели так и пройдёт вся его жизнь – в подчинении у тестя, в бесконечных хлопотах по хозяйству?
…В тот день Аня вернулась с покоса поздно вечером. Она валилась с ног от усталости, спина ныла, руки гудели. Шла и думала только об одном: скорее бы добраться до кровати и упасть без сил.
– Максим! – позвала она, войдя в дом. – Ты где? Я пришла.
Тишина. Аня обошла все комнаты, выглянула во двор, заглянула в баню. Мужа нигде не было. Сердце её тревожно ёкнуло.
– Нету твоего Максима, – раздался голос из-за забора. Соседка, тётя Нюра, вела за руку Кирюшку. – Вот, он мне внучка твоего оставил часа три назад. Сказал, ты скоро придёшь. И записку велел передать.
Аня взяла дрожащими руками сложенный вчетверо тетрадный листок.
«Аня. Ты была хорошей женой, спасибо тебе. Я много думал и понял: не моё это – деревня. Я городской человек. Ухожу. Нас разведут, ты не противься. Я взял у тебя немного денег из банки, прости, но мне надо на первое время. Думаю, я их отработал за эти годы. И ещё… Была бы ты сиротой, цены бы тебе не было. Прощай».
Аня перечитала записку раз, другой, третий. Потом медленно сложила её, сунула в карман фартука и взяла Кирюшку за руку.
– Пойдём, маленький, – сказала она тихо. – Мама тебя переоденет, сказку почитает.
Кирюшка доверчиво прижался к ней.
Ночью, когда мальчик уснул, Аня дала волю слезам. Она проплакала до самого утра, но утром встала, умылась ледяной водой из колодца и принялась за дела. Надо было кормить кур, топить печь, готовить обед. Жизнь продолжалась.
Только спустя годы она смогла отпустить эту боль. Всё, что оставалось от той короткой вспышки счастья, угасло, превратилось в тихую грусть, которую она носила в себе, как старую фотографию в медальоне.
А через девять месяцев после ухода Максима у Ани родился сын. Она назвала его Серёжей. Никому из деревенских она не сказала, чей это ребёнок. И Максиму не сообщила. Зачем? Ему это было не нужно.
Кирюшка, которому тогда шёл пятый год, быстро привязался к тёте Ане и маленькому Серёже. Он стал называть её мамой и помогал во всём. Аня души не чаяла в обоих мальчиках.
– Мне не за что злиться на судьбу, – говорила она сама себе, глядя, как сыновья возятся в песочнице. – Максим – это просто прохожий. Он прошёл мимо, но оставил мне самое дорогое. Благодаря ему я узнала, что такое быть женщиной, что такое быть матерью. И за это я ему благодарна.
– Ну и дура Анька! – судачили на лавочке бабы. – Втрескалась в проходимца, ребёнка от него родила, а он и был таков. А всё почему? Да потому что молодой мужик с немолодой бабой жить не станет. Это ж против природы!
Аня проходила мимо с коляской, слышала эти разговоры и улыбалась. Она давно привыкла к сплетням. В деревне без этого никак. Скоро, глядишь, и сама на лавочку сядет, будет обсуждать таких же, как она. Ведь надо же о чём-то говорить в этой тихой, размеренной жизни.
– Улыбается ещё, дурочка! – качали головами старухи.
Он вернулся через пять лет.
Аня как раз вышла во двор повесить бельё. Смотрит – калитка скрипнула, и на пороге стоит мужчина. Постаревший, осунувшийся, в рваных кроссовках и старой куртке. В руках – тот же самый рюкзак.
– Аня, – выдохнул Максим. – Здравствуй.
Аня замерла с мокрой простынёй в руках. Сердце на миг остановилось, а потом забилось ровно и спокойно, как часы.
– Здравствуй, Максим, – ответила она.
– Я вернулся, – сказал он, виновато глядя на неё. – А это кто? – он кивнул на мальчугана, который выбежал из дома и уставился на незнакомца. – Кирюшка, что ли? Вон как вырос!
– Кирюшка, – кивнула Аня. – Иди в дом, сынок, – тихо сказала она мальчику. Тот послушно скрылся за дверью.
– Аня, я… – начал Максим.
– Зачем пришёл? – перебила она.
– К тебе. Понял я, что без тебя не могу. Город этот… Духота, суета, люди злые. А у тебя тут… Дом. Тепло. Ты.
– А как же поиски призвания, Максим? – в голосе Ани не было ни злости, ни обиды. Только усталость.
– Да какое призвание, – отмахнулся он. – Слова всё это красивые, для бездельников. Дом там, где тебя ждут. Я понял.
– Всё правильно ты говоришь, – Аня поправила выбившуюся прядь волос. – Только мой дом – это мой дом, Максим. А ты иди, ищи свой.
– Как это? – растерялся он. – А как же чувства? Аня, ты же любила меня. Обниму сейчас – и всё вернётся.
– Нет, Максим, – покачала головой Аня. – Нет чувств. Они кончились. Я не могу жить с тем, кому не доверяю. Мне некогда, завтра на сенокос идти.
– На сенокос? – он удивлённо моргнул. – А отец твой как же? Иван Сергеевич всё ещё…
– Жив-здоров, – перебила Аня. – И работает. И мы все работаем. А ты, Максим, иди. Не задерживайся.
Максим помялся, переступил с ноги на ногу, поправил лямку рюкзака. Понял, что ловить здесь нечего. Аня смотрела на него спокойно, без той прежней робости и обожания. Она смотрела на него как на чужого.
– Ну, прощай тогда, – пробормотал он. – Если что надо будет – скажи.
– Прощай, – кивнула Аня и развесила простыню.
Максим побрёл к калитке, оглянулся, но Аня уже скрылась в доме.
– Ох и Анька! – не унимались бабы на лавке, когда весть о возвращении Максима разнеслась по деревне. – Совсем с ума сошла! Мужик сам пришёл, ноги свои принёс, а она его прогнала. Где ж она теперь такого дурака найдёт? Мужики нынче на дороге не валяются!
Аня слышала эти разговоры, проходя мимо с двумя мальчишками, которые бежали за ней, как утята за уткой. Старший, Кирюшка, нёс удочки, младший, Серёжа, тащил ведёрко с червями. Аня улыбалась.
Вечером того же дня, уложив детей, она вышла на крыльцо. Солнце садилось за лесом, окрашивая небо в нежные розовые тона. Где-то за рекой мычала корова, в соседнем дворе лаяла собака. Тихая, мирная, уютная жизнь.
Аня села на ступеньку, обхватила колени руками и посмотрела на догорающий закат. Вспомнила Максима, его растерянное лицо у калитки, его дешёвые оправдания. И не почувствовала ничего, кроме лёгкой, светлой грусти, похожей на этот вечерний воздух – прохладный и чистый.
– Спасибо тебе, – прошептала она куда-то в небо. – За всё спасибо.
Она поднялась, вошла в дом, где тихо посапывали дети. Поправила одеяло Кирюшке, поцеловала в лобик Серёжу. Потом прошла на кухню, налила себе чаю с мятой и села у окна.
Жизнь продолжалась. И она была прекрасна.
Прошло ещё несколько лет. Мальчишки выросли, Кирюшка пошёл в школу, Серёжа готовился в первый класс. Аня по-прежнему работала на почте, пекла по выходным пироги и каждое лето ездила с детьми на речку.
Максим больше не появлялся. Говорили, что видели его в городе, что он так и не нашёл себя, болтается по съёмным углам, перебивается случайными заработками. Но Аня не интересовалась. Её жизнь текла своим чередом, наполненная заботами, хлопотами и тихой, ровной радостью.
Иногда по вечерам, когда дети засыпали, она доставала с антресолей старую шкатулку. Там лежала та самая записка, пожелтевшая от времени. Аня перечитывала её и каждый раз улыбалась. Не от боли, а оттого, что это было когда-то. И прошло.
За окном шумел сад, пахло яблоками и мятой. Где-то далеко, за лесом, догорал закат. Аня закрывала шкатулку, убирала её обратно и шла на кухню ставить тесто на завтрашние пирожки.
Жизнь – она мудрая. Она даёт каждому то, что ему нужно. И если ты умеешь ждать и верить, она обязательно подарит тебе счастье. Может быть, не такое, как в книжках. А простое, своё, домашнее. С двумя мальчишками, с запахом пирогов, с тихими вечерами у окна. С улыбкой, которую не могут погасить никакие сплетни.
И это – главное.
