Ее дом сгорел дотла, оставив на память лишь обугленную трубу да горстку документов. Но настоящий пожар вспыхнул в сердце мужа родной сестры, вынудив Варвару бежать в старую развалюху на краю станицы. Там, где, казалось, жизнь закончилась, появился свет — сначала в лампочке, которую починил приветливый электрик, а потом и в душе, решившейся на счастье вопреки всему
Народ собрался у погорелого места к полудню. Мужики курили в сторонке, женщины перешептывались, украдкой вытирая слезы кончиками платков. От дома Никифоровых остались лишь обугленные головешки да печная труба, сиротливо торчащая к серому апрельскому небу.
– Куда ж она теперь с ребятишками? – высокая казачка в телогрейке всплеснула руками. – Одёжки и той не спасли, всё огонь пожрал… Эх, кабы знать загодя, так отсекли бы пламя, не дали бы перекинуться.
Люди переговаривались вполголоса, с болью глядя на хозяйку – Варвару Никифорову. Она стояла поодаль, прижимая к себе детей, и не сводила глаз с догорающих развалин. Пламя уже утихало, пожарные поливали последние угли, но от крепкой пятистенной избы, доставшейся Варваре от матери с отцом, осталось лишь пепелище.
Рядом, вцепившись в материнские руки, застыли дети – тринадцатилетняя Катерина и маленький Егорка, которому только седьмой год пошел. Варвара стояла молча, лишь побелевшие пальцы да плотно сжатые губы выдавали, каких усилий стоит ей это спокойствие. Лицо перемазано сажей, русые волосы выбились из-под платка и растрепались, поверх ситцевого платья накинута старая фуфайка, на ногах – тапки на босу ногу. В руках – узелок с документишками да детской одежонкой, что успела схватить, выскакивая из пылающих сеней.
Дворовой пёс по кличке Серко метался вдоль пепелища, тоскливо подвывая, будто оплакивал сгоревшее жильё.
– Мама, а где Мурка? – голос Катерины дрогнул. – Может, она в погреб забилась?
Этот вопрос словно вывел Варвару из оцепенения. Она присела на корточки, обняла детей, прижала к себе, целуя их в макушки – самое дорогое, что у неё осталось в это горькое воскресное утро.
– Варя, глянь, дед Филимон приехал, – окликнули из толпы. – Чего тут стоять-то… Ты, поди, к сестре подашься? Кровные всё ж…
Варвара подняла голову. У соседского плетня, понурив голову, стояла запряжённая в телегу лошадёнка. Дед Филимон, сморщив обветренное лицо, терпеливо ждал.
– К сестре? – переспросила Варя, словно только сейчас осознавая смысл сказанного. – Да, верно… К Глаше надо… Она ведь не знает ещё ничего…
Старшая сестра, Глафира, жила на отшибе, в нижнем конце станицы, растянувшейся вдоль реки на добрых пять вёрст. Пожар, конечно, был виден отовсюду, но кто горел – разобрать трудно.
Дед Филимон довёз Варвару с детьми до самого дома Морозовых. Дом у Глафиры с мужем был справный – пятистенок на высоком фундаменте, крытый шифером, с крепкими воротами. Когда-то родители обеим дочерям помогали его ставить. За пятнадцать лет разрослась под окнами черёмуха, а у калитки белоствольная берёза шумела молодой листвой.
Хозяйка, заслышав скрип тележных колёс, вышла на крыльцо. Увидев перепачканную сажей сестру и насмерть перепуганных племянников, Глафира отшатнулась, схватившись за сердце.
Варвара, взглянув на родное лицо, впервые за это утро дала волю слезам.
– Глаша… Дом наш сгорел… Дотла… Ничего не осталось.
– Как сгорел?! – Глафира побелела. – Это у вас, что ли, полыхало?!
– Наш, Глаша, наш… – Варя рыдала, не в силах сдерживаться.
– Господи Иисусе… – Глафира осела на лавку у ворот. – Мамкин с папкой дом… Родительское гнездо… Как же ты, Варя, не углядела?!
– Глаша, пал травы был! – Варя вытирала слёзы грязной ладонью, размазывая сажу. – Весна сухая, ветрище поднялся… Мы же крайние стоим, от соседей огонь перекинуло. Едва выскочили, в чём были. Детей вот прихватила, документы. А у соседей баня с времянкой сгорели, дом отстояли…
– Ох, горе-то какое… – Глафира сгорбилась, глядя на сестру помутневшим взглядом. – Отписали тебе родители дом, а вышло вон что…
Из ворот вышел муж Глафиры, Матвей Морозов – плотный мужик с окладистой русой бородой и добрыми, но растерянными сейчас глазами.
– Чего случилось-то, бабы? – глянул на заплаканных женщин.
– Матвей, – Глафира повернулась к нему, – у Вари дом сгорел. Родительский наш дом…
Матвей снял картуз, почесал затылок, в глазах его отразились сочувствие и тревога.
– Вот напасть… А мы думали, далеко где-то горит, может, склад совхозный… А оно вон как… Откель огонь-то перекинулся?
– С пала, – только и вымолвила Варя.
– Хоть что вынесли? – спросила Глафира. – Мебель там, вещи какие?
– Какая мебель, Глаша! – Варя покачала головой. – Я детей вытаскивала.
– Ладно, чего на улице толковать, – Матвей решительно махнул рукой. – Проходите в дом. Глаша, веди гостей за стол, у них, поди, и маковой росинки с утра не было.
Глафира тяжело поднялась.
– Ох, горюшко… Я в том доме родилась, выросла… – бормотала она, поднимаясь на крыльцо. – А вы теперь без угла остались.
Два сына Морозовых, Пашка и Гришка, пятнадцати и тринадцати лет, уже позавтракали и с любопытством пялились на нежданных родственников.
– Поели? – прикрикнул на них Матвей. – Марш во двор, управляйтесь по хозяйству!
– Чего ты их гонишь? – вступилась Глафира. – Может, ребята не наелись?
– Сыты мы, – буркнул старший, Пашка, и они с братом выскользнули за дверь.
Варя сидела за столом, механически помешивая ложкой остывший чай. Есть не могла – кусок в горло не лез.
– Ты ешь, – строго сказала Глафира. – Силы беречь надо.
– Варь, а в сельсовете что говорят? – Матвей присел на табурет. – Куда определять вас будут?
– Я ж никого ещё не видела, – Варя подняла глаза. – Вот хотела сейчас пойти, переговорить…
– Куда ты пойдёшь? – остановил её Матвей. – Опомнись сначала. Да и какой разговор в воскресенье? Завтра сходишь. Да и нет у совхоза жилья свободного. Чтоб вот так, сразу – не дадут.
– А это не наша забота! – Глафира вдруг резко одёрнула мужа. – Дом сгорел – пусть начальство и решает, куда селить!
– К чужим людям селить? – Матвей устремил на жену укоризненный взгляд. – Вон у нас места полно. Родня мы или кто? Пусть пока у нас живут.
Глафира недовольно поджала губы.
– Раскомандовался! На то начальство есть, чтоб о людях заботиться.
– Глаша, я завтра же пойду к директору, – поспешно сказала Варя, чувствуя нарастающее напряжение. – Поговорю. Помогут, наверное. Мы не задержимся…
– Да кто ж гонит? – Матвей развёл руками. – Вон времянка летняя есть. Заночуете.
– Где они там ночевать будут? На топчане втроём? – Глафира скрестила руки на груди.
– Нам хватит! – Варя заговорила быстро, боясь, что отказ обидит родственников. – Переночуем, а завтра я сразу в сельсовет, потом в садик на работу… Мишку с собой возьму, Катя в школу…
Она осеклась на полуслове.
– Только вот с чем Кате идти… Портфель сгорел…
– Мам, а Мурку найдут? – тихо спросила Катя.
– Найдётся, доченька. Испугалась кошка, спряталась где-нибудь, а потом придёт.
За окном раздался знакомый лай.
– Серко! – обрадовался Егорка. – Наш Серко прибежал! Он с нами будет жить?
– Не хватало ещё! – буркнула Глафира. – У нас свой Полкан во дворе.
– Глаш, ну пусть хоть у ворот побудет, – попросила Варя. – Свой ведь пёс, привыкли дети. Покормить бы его…
– Есть похлёбка вчерашняя, – Матвей уже поднялся. – Дам я ему, не переживай. Миску отдельную найду.
Весь этот бесконечный день Варя металась по двору сестры, пытаясь найти хоть какое-то дело, лишь бы заглушить тяжелые мысли.
– Глаш, может, картошки почистить? – заглядывала она в кухню. – Или полы помыть? В огороде помочь?
– Вон ботва с осени не убрана на дальних грядках, – нехотя отозвалась Глафира. – Накинь мою старую фуфайку, на улице холодно. Займись уж чем-нибудь, раз неймётся.
Она с грохотом поставила пустое ведро на лавку и тяжело вздохнула.
– И как теперь жить? Даже представить не могу, что дома больше нет… Эх, Варя, Варя…
– Глаш, не рви ты мне душу! – взмолилась Варя. – Я сама в себя прийти не могу. Как подумаю, что там всё сгорело… Катькины учебники, рисунки… Фотографии родительские…
– Деньги-то успела взять? – перебила Глафира.
– Успела, с документами лежали. Да толку? Там и было-то немного.
Глафира отвернулась к окну, вспоминая родительский дом, и в душе её поднималась глухая злоба на бездумный пал травы, а заодно и на сестру, что вовремя не уследила.
Варя же смотрела на сутулую спину сестры и думала о своём. Вспоминала отца с матерью, сколько счастливых лет прожила в родных стенах. Как вышла замуж за Петра – сироту, работящего, но слабого характером парня. Глафира тогда всё ворчала: мол, ни кола ни двора за душой. А душа у Петра была добрая, золотая. Вот только водка его сгубила. Разбился на мотоцикле пьяный. Два года уже минуло, как Варя овдовела. Только дети и держали на плаву. Глянет на Катю с Егоркой – и сжимает волю в кулак, не даёт слезам волю.
А теперь и дома нет. С чего начинать? Ответа не было.
В сельсовете наутро сказали: вопрос с жильём будут решать, но не быстро. Да и есть у неё где жить – сестра родная приютила.
Глафира же с каждым днём хмурилась всё больше. Хотя Варя и обещала всю зарплату отдавать за стол, за проживание, но видно было – не в деньгах дело. Сестра сторонилась её, словно та была чужой. Варя сама готова была и у плиты стоять, и убирать, да Глафира не допускала.
– Иди вон поросёнку вынеси, – бросала она, словно прислуге.
– Я сам вынесу! – Матвей хватал ведро.
Глафира выходила следом, чтоб Варя не слышала их перебранок.
– Чего ты перед ней выслуживаешься? – шипела на мужа. – Ведро схватил! Пусть хоть так хлеб свой отрабатывает.
– Глаша, ну чего ты взъелась? – Матвей хмурился. – Не объедят они нас. Родня ведь.
– Ага, три рта кормить… Не объедят…
Варя, чувствуя себя виноватой, тоже выходила во двор.
– Матвей, дай я отнесу. Там ещё в сарае почистить надо. Я хоть делом займусь, чего без дела сидеть…
– Не женское это дело, – бормотал Матвей, но Варя решительно забирала ведро, хватала лопату и скрывалась в сарае.
Глафира уходила в дом. Матвей шёл к колодцу за водой. А вернувшись и оставив полные вёдра на лавке, заглядывал в сарай. Варя старательно вычищала закуток и не сразу заметила его.
– Да брось ты, – тихо сказал Матвей. – Тут и так чисто. Завтра сам приберусь.
Варя вздрогнула, обернулась, вышла во двор.
– Я не белоручка, Матвей. Любую работу делать могу.
– А я не хочу, чтоб ты надрывалась, – он вдруг взял её за руку. А когда она попыталась отдёрнуть, сжал пальцы крепче. – Погоди, Варюша… Гляжу я на тебя и сердце заходится. Даже в горе своём ты… такая…
– Что ты, Матвей! – Варя испуганно дёрнулась. – Пусти! О чём ты говоришь?
– О том, что думаю, – он шагнул ближе. – Живёшь ты на другом краю, не видел тебя месяцами. А как увидел – так и тянет к тебе, сил нет.
– Матвей, опомнись! – Варя вырвала руку, в глазах её плескался страх. – У тебя жена, дети! У меня дети! Что ты делаешь?
– А что жена? – Матвей дышал тяжело. – Ей я таких слов сказать не могу. Ты у меня одна на уме теперь.
– Да как ты смеешь?! – Варя попятилась, чувствуя, как к горлу подступают слёзы. – Моя беда тебя не остановила?! Как ты мог подумать такое?
– Мог! – упрямо мотнул головой Матвей. – Всегда твоему Петру завидовал. Повезло ему с женой-красавицей.
– Петра не тронь! – выкрикнула Варя и бросилась в дом, на ходу поправляя платок. У двери остановилась, пытаясь отдышаться. Глафира не должна ничего заметить. «Господи, только бы не заметила», – стучало в висках.
Глафира, возившаяся у печи, подозрительно глянула на вошедшую сестру.
– Матвей где? – спросила она.
– Воду пошёл качать, – ответила Варя, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Ночью, уложив детей, Варя лежала с краю, боясь пошевелиться.
– Мам, – шепотом позвала Катя. – А чего тётя Глаша такая сердитая?
– Ты чего не спишь? – Варя приподнялась. – И с чего ты взяла?
– Я вижу, – упрямо сказала девочка. – Она на тебя так смотрит… будто ты чужая.
– Катенька, спи. Тебе показалось. – Варя погладила дочь по голове. – Потерпи, доченька. Переедем мы скоро. Вот получу новое жильё – и заживём.
– Мам, я домой хочу, – всхлипнула Катя.
Варя прижала дочку к себе.
– Куда «домой», Катенька?
– Туда… где мы жили…
– Ты у меня большая уже, – Варя поцеловала её в макушку. – Потерпи. Будет у нас новый дом. Обязательно будет.
День выдался на редкость тёплый. Огороды уже вспахали, из погребов доставали семенную картошку. Глафира задержалась на работе и торопилась домой. Сыновья её, как обычно, гоняли на великах по пустырю. Племянники играли в мяч за воротами.
– Катя, мамка пришла? – спросил Пашка, проезжая мимо.
– Ага, уже давно.
Глафира вошла во двор, отметила про себя, что Матвея с работы ещё нет – посевная, задерживаются.
Поднялась на крыльцо и замерла. Из сеней доносился приглушённый шум, возня.
– Варюша… Ну послушай… Ты мне нужна…
Глафиру будто кипятком ошпарили. Жар гнева разлился внутри.
– Пусти, бессовестный! – донёсся до неё голос сестры.
Глафира рванула дверь, влетела в сени. Варя вырвалась из рук Матвея и наткнулась прямо на сестру.
– Так я и знала! – голос Глафиры сорвался на крик. – Глаза-то у меня на месте! Всё видела, всё чуяла! Приютила сестрицу, обогрела, а она… мужа моего охмуряет!
– Глаша, ты чего? – Матвей побелел. – Ничего такого не было! Ты не так поняла!
– Молчи, пёс паршивый! – Глафира набросилась на Варю. – Это она, стерва, на тебя глаз положила! Два года без мужика мается, вот и рада чужого увести!
– Глаша, прекрати! – закричала Варя. – Нет моей вины! Я и не думала ни о чём таком!
– Ага, не думала! – Глафира подступила ближе. – Хлеб мой ела, в доме моём жила, на мужа моего заглядывалась! Космы распустила, юбкой перед ним вертишь! Думала, не замечу?
Варя кинулась к выходу.
– Не могу я больше! Уйду я от вас!
Она выбежала во двор. Там, у калитки, стояли перепуганные Катя и Егорка.
– Мама, мама! – закричали они. – Дед Филимон приехал! Тебя зовёт!
Варя выскочила за ворота. Дед Филимон сидел на телеге, в руках его, завёрнутый в мешковину, отчаянно мяукал какой-то комок.
– Здорова, Варвара! – крякнул старик. – Глянь-ка, не ваша ли кошка?
Он развернул мешковину, и оттуда высунулась испуганная, исхудавшая мордочка.
– Мурка! – закричали дети хором. – Это наша Мурка!
– Дядя Филимон! – Варя подбежала к телеге. – Откуда она у вас?
– На пепелище вашем околачивалась, – объяснил старик. – Бабка моя прикормила её, а я сегодня в охапку – и к тебе. Дай, думаю, отвезу.
– Спасибо вам огромное! – Варя приняла кошку, прижала к себе. Та заурчала, тыкаясь мокрым носом в ладони.
– Дядь Филимон, – Варя вдруг решительно подняла глаза. – Увези ты нас отсюда. Прямо сейчас.
Старик опешил.
– Куда ж везти-то? Ночь скоро.
– Куда-нибудь. – Варя уже бежала к калитке. – Я только детей соберу.
– Постой, Варя! – крикнул он вдогонку. – Может, к нам?
– Нет, дядь Филимон, у вас самих внуки часто гостят, да и дом небольшой. Я тут на той неделе на краю улицы один пустой домишко приметила. Где бабка Лукерья Лукоянова жила.
– Лукерьин дом? – дед покачал головой. – Так он развалится скоро, на ладан дышит.
– Ничего, – Варя была непреклонна. – Нам бы только на первое время.
– Детей, Мурку берём? – спросил подбежавший Егорка.
– Всех берём! – Варя сгребла узелок с вещами. – Они наши!
Лошадка тронулась, потащила телегу прочь от дома Морозовых. Катя прижимала к себе Мурку, Егорка махал рукой бегущему следом Серко:
– Серко, за нами! Не отставай!
А Варя смотрела вперёд, на закатное небо, и думала о том, как же так вышло, что они с сестрой, всегда бывшие не разлей вода, стали чужими. Вспоминалось детство, как они с Глашей бегали на речку, как делились последним леденцом. А потом Глаша вышла замуж за Матвея, красивого, видного парня, и будто стена между ними выросла. И вот теперь эта стена рухнула, похоронив под обломками всё, что было.
Домик Лукерьи и правда выглядел убого: окна заколочены досками, калитка заперта изнутри, в палисаднике – бурьян в рост человека. Забор покосился, крыша в некоторых местах зияла дырами. Казалось, избушка давно отслужила свой век и никого не ждёт.
Дед Филимон помог открыть калитку, отодрал доски с окон, выбросил бурьян с дорожки.
– Ну, Варвара, располагайтесь, – кряхтя, проговорил он. – Света тут нет, отключено всё. А завтра я вас наведаю.
– Спасибо, дядь Филимон. Завтра мне на работу, Кате в школу.
– Ну, тогда жди вечером.
Уже в полной темноте Варя натаскала воды из колодца, нашла старую тряпку под лавкой и принялась вытирать пыль в комнатах. Мебель почти не сохранилась – какой-то хлам вывезли родственники покойной Лукерьи, а дом так и не смогли продать.
«Авось не выгонят, – думала Варя. – Хозяева в городе, может, и не узнают».
Она старательно оттирала стол, пододвинула к нему скамейку, вымыла полы. Огарок свечи, найденный в старой тумбочке, тускло освещал убогую обстановку.
– Егорка, ты спать хочешь? – Варя заметила, что сын клюёт носом. – Ох, детки, без ужина сегодня ляжем. Поздно уже, магазины закрыты.
– Мам, там кровать стоит, – сообщила Катя. – И матрас на ней. Только застелить нечем.
– Я халатом застелю. А спать будем в одежде. – Варя вздохнула. – Простите, родные. Пока так.
В дверь постучали.
– Кто там?
– Варя, открой! Это я, Филимон.
– Дядь Филимон? Вы ж завтра обещали.
Старик, отдуваясь, прошёл к столу, поставил на лавку тяжёлую сумку и принялся выкладывать содержимое: овощи, кастрюльку с кашей, буханку хлеба, пачку чая, соль, спички, банку домашней тушёнки.
– Бабка моя, как узнала, что ты от сестры съехала, так велела немедля везти, – ворчал он. – Говорит, детей кормить надо. Тушёнка эта домашняя, Нюра моя сама делала. В суп добавляй.
– Дядь Филимон, да как же мне вас благодарить? – у Вари на глазах выступили слёзы. – Мне так стыдно…
– Цыц! – прикрикнул старик. – Стыдно ей… Лучше ужинать садитесь. А я поеду. – Он нахлобучил фуражку. – Закрывайся. А кастрюльку с кашей не возвращай, Нюра так и сказала. И полотенце тоже пусть остаётся.
Он вышел и почти сразу вернулся.
– Тьфу ты, голова садовая! В телеге-то подушка и одеяло лежат. Совсем запамятовал!
Вместе с подушкой и одеялом оказалась и чистая простыня – видно, жена Филимона спешила, когда собирала узел.
– Ну, вот теперь всё, – удовлетворённо сказал старик и наконец ушёл.
Варя смотрела на стол, заставленный едой, на детей, которые уже клевали носами, и чувствовала, как отступает отчаяние.
– Катя, садись, ешь кашу, – сказала она. – А завтра суп с тушёнкой сварю. Егорка, сынок, иди сюда!
– Мам, а Егорка уже спит, – Катя кивнула на кровать, где мальчик спал прямо в одежде, сладко посапывая.
Варя подошла, присела рядом, долго смотрела на сына. Слёзы текли по её щекам, но это были уже не слёзы отчаяния, а слёзы облегчения и благодарности.
– Катя, постели мою кофту на лавку, – шепнула она. – Я его перенесу. А подушку давай сюда, ту, что бабка Нюра передала.
В детском саду, где Варя работала воспитателем, первой ей встретилась подруга Наталья.
– Варь, ты что же, от сестры съехала?
– А ты откуда знаешь? – удивилась Варя. – Я только вчера вечером перебралась.
– Да чего удивляться, – Наталья всплеснула руками. – Бабу Нюру утром встретила, она и рассказала. – Она участливо посмотрела на подругу. – Слушай, я тут дома посуды кое-какой собрала. Ты вечерком зайди, как с работы пойдёшь.
– Зайду, Наташа, – кивнула Варя. – Отказываться не буду. Посуда и правда нужна.
– И вот ещё, – Наталья достала из кармана халата несколько сложенных купюр. – Мы с девчонками собрали немного… Тебе на первое время. Чтоб было с чем в магазин пойти. Детей кормить надо, да и сама вон исхудала как.
– Да вы что, девчонки! – Варя всплеснула руками. – Я же зарплату получаю! У вас у самих семьи!
– Наши семьи при своих домах, под крышей, – мягко, но твёрдо сказала Наталья. – А тебе, пока не устроишься, помощь нужна. Бери, не ломайся.
– Спасибо, – Варя сжала купюры в кулаке. – Я теперь точно знаю – не пропадём.
Вечером её ждал ещё один сюрприз. Возле её временного пристанища остановился директор совхоза Пётр Семёнович Горелов. УАЗик зашуршал шинами и заглох. Директор оглядел покосившийся домик, велел водителю ждать и вошёл во двор.
– Варвара Николаевна! – окликнул он.
– Ой, Пётр Семёнович! – Варя выбежала навстречу. – Проходите, у нас тут ещё не прибрано как следует. Вы, наверное, насчёт того, что я чужой дом заняла? Это я временно, вы не думайте.
– Да никто вас не гонит, – отмахнулся директор. – Хозяева и не узнают, а если и узнают – не обидятся. Я о другом: безопасно ли вам здесь? У сестры-то всё ж надёжнее было.
Варя смутилась.
– Съехали мы, Пётр Семёнович. Так уж вышло. Извините, если что не так.
– Дело ваше, – Горелов вздохнул. – Я вот о чём: света-то у вас нет. Без электричества худо. Я распорядился, завтра с района энергетиков пришлют. Подключат вас в срочном порядке. А потом зайди в сельсовет, там тебе электроплитку выпишут. Готовить-то на чём-то надо.
– Печка у нас есть, – растерянно сказала Варя. – Правда, дымит немного, но всё же… А за плитку спасибо большое.
– Ну и ладно. – Горелов уже шагнул к калитке, но остановился. – Да, чуть не забыл. Дом, что по улице Степной строим, – он кивнул в сторону новостроек, – в первую очередь для тебя достраивать будем. Может, к зиме и переберёшься. Правда, из плит он, блочный, не деревянный, зато три комнаты, все удобства.
– Пётр Семёнович! – Варя ахнула. – Вы правду говорите?
На усталом лице директора появилась добрая улыбка.
– Правду, Варвара. Правду.
Бригада энергетиков приехала, как и обещал Горелов, на следующий день после обеда. Автовышка с грохотом остановилась прямо у покосившегося забора.
– Иваныч, к этой развалюхе подключать? – лениво спросил молодой электрик с губастой физиономией. – Кто ж тут живёт-то?
– Сергунин, вопросы задавать будешь в конторе, – оборвал его старший. – Здесь уже живут. Наше дело – свет дать.
Варя вышла на шум. Старшего электрика звали Иваныч. На вид лет сорока, подтянутый, в рабочей одежде и каске. Варя почему-то подумала, что он похож на космонавта – будто с другой планеты прилетел, чтоб наладить здесь жизнь.
– Здравствуйте! – поздоровалась она. – Спасибо, что приехали!
– А, хозяюшка! – Иваныч улыбнулся. – Смелая вы, однако. В такой домишко заселились. При свечах, поди, жили?
– Жили, – Варя кивнула. – С детьми я.
– Сергунин, поднимай вышку! – скомандовал Иваныч.
Мужики работали слаженно. Варя уже приготовила лампочки, чтоб ввернуть, и плитку, чтоб включить.
– Хозяюшка, идите сюда! – крикнул Иваныч, когда работа была почти закончена.
Он стоял возле покосившейся баньки, которая от времени совсем согнулась и смотрела подслеповатым окошком в землю.
– Свет в баню проводить будем? – спросил он.
– Да какая там баня? – Варя махнула рукой. – Там всё разворочено. Заходить страшно.
Иваныч рывком открыл дверь, заглянул внутрь.
– Да-а, разруха полная. – Он обернулся к Варе. – Руки мужские тут нужны. Чтоб восстановить.
– Нету мужских рук, – тихо ответила Варя.
Он окинул её долгим взглядом, усмехнулся.
– А чего так? Молодая, красивая. Только позови – и руки найдутся. Могу помочь, например. – И подмигнул.
Варю будто холодной водой окатили. Опять! Снова эти намёки, эти взгляды! Слишком свежи были воспоминания о приставаниях Матвея.
– Спасибо за работу, – сухо сказала она и повернулась, чтобы уйти.
– Эй, хозяюшка! – Иваныч догнал её. – Ты чего? Обиделась? Ну, извини, если что не так сказал. Я без умысла.
– Вот и молчите тогда, если без умысла! – отрезала Варя и скрылась в доме.
Иваныч почесал затылок, вздохнул и пошёл к машине. Вскоре автовышка загудела и уехала.
Варя включила свет. Лампочка под потолком залила комнату ярким, непривычно праздничным светом. Стало так светло и уютно, что она даже улыбнулась.
– Может, зря я на этого «космонавта» накинулась? – подумала она. – Мужики они такие – язык без костей. Сказанул и забыл. А я сразу в штыки…
Вечером, когда стемнело и Варя уже собралась ложиться, скрипнула калитка. Она вышла на крыльцо и увидела Глафиру. Та не шла – бежала.
– Где он? – выдохнула сестра, даже не поздоровавшись.
– Кто? – не поняла Варя.
– Не прикидывайся! Матвей где? – Глафира была вне себя.
– Дома у себя посмотри, – ответила Варя, чувствуя, как внутри закипает обида.
– Ты мне не дерзи! – крикнула Глафира. – Был бы дома – я б к тебе не пришла!
Варя усмехнулась.
– В сарае посмотри, – сказала она с горечью. – В погреб загляни. Может, там прячется.
– Варька, не доводи меня! – Глафира рванула к ней. – Знаю, что рвётся он к тебе!
– Ага, рвётся! – Варя не выдержала. – Как пёс цепной! Только нет его здесь! И не было! Не веришь мне? Ты же сестра мне родная!
– Какая я тебе сестра?! – вдруг выкрикнула Глафира.
Варя замерла.
– Что ты сказала?
– То и сказала! – Глафира, сама испугавшись своих слов, попятилась. – Мамка с папкой тебя из роддома взяли! Родная мать тебя бросила, а они подобрали. И растили как родную. А ты… ты мне никто!
– Врёшь! – Варя побледнела. – Врёшь, Глашка!
– Правда! – Глафира уже не могла остановиться. – Мамка мальчика ждала, а он мёртвым родился. А тут девочку отказницу привезли. Они и взяли. И никто не знал. А я случайно подслушала. Мамка с папкой тебя родной считали… и я… А теперь жалею, что молчала столько лет!
– Уходи! – Варя схватила метлу. – Уходи, пока я тебя не убила!
Глафира отскочила и, оглядываясь, выбежала за калитку.
Варя опустилась на завалинку и разрыдалась. В голове не укладывалось. Она всегда чувствовала какую-то непохожесть, но не придавала значения. А теперь… Сестра оказалась не сестрой. Дома нет. Муж сестры… И как теперь жить?
Она проплакала до глубокой ночи, пока не замерзла. Потом вернулась в дом, легла рядом с детьми и долго смотрела в потолок, по которому плясали тени от уличного фонаря. Свет теперь был. А в душе – тьма.
Прошло три дня. Варя никого не видела и видеть не хотела. Вечером в пятницу к дому подкатили на велосипедах племянники – Пашка и Гришка. Сняли с багажников два мешка и позвали:
– Тёть Варь, выйдите!
Варя вышла не сразу.
– Вы чего?
– Вот, картошки вам привезли, – сказал Пашка. – Берите.
Варя нахмурилась. Подумала, что это Матвей передал, и внутри всё закипело.
– Не надо! Забирайте обратно!
– Тёть Варь, это мамка велела, – быстро сказал Гришка. – Сами для вас набрали. И мамка сказала – отвезите.
Мальчишки поставили мешки на скамейку у калитки. Пашка подкатил свой велосипед к ветхому забору и оставил его там.
– Это Катьке, – буркнул он. – Она кататься любит. А нам и одного хватит.
– Да вы что! – Варя всплеснула руками. – Не надо! Обвинят потом…
– Честное слово, это подарок! – Пашка уже усаживался на багажник к брату. – Берите!
И они уехали.
Варя смотрела на велосипед, на мешки с картошкой и не знала, что думать. Глафира… Неужели одумалась?
О страшной тайне, которую открыла Глафира, Варя молчала. Но через два дня сестра пришла сама.
Был субботний полдень. Солнце светило ярко, пригревало совсем по-летнему. Дети играли у соседей, а Варя возилась в огороде, когда услышала скрип калитки.
Глафира вошла тихо, остановилась у крыльца.
– Нет его здесь! – резко бросила Варя. – Можешь не искать!
– Здравствуй, – тихо сказала Глафира. – Я не ищу. Он дома.
– А чего тогда пришла? – Варя выпрямилась. – Картошку передала, так теперь можно запросто заходить? Думаешь, я забыла, что ты мне сказала?
Глафира прошла к скамейке, села, устало опустив руки на колени. Лицо у неё было осунувшееся, под глазами залегли тени.
– Не забыла, – глухо сказала она. – И я не забыла. И маюсь теперь. Слово матери нарушила. Она просила молчать. А я… сорвалась.
– Зачем ты сказала? – Варя подошла ближе. – Зачем? Чтоб мне ещё больней сделать?
– Не знаю, – Глафира подняла на неё глаза. – Наверное, чтоб оправдать себя. Чтоб ты была совсем чужой. А вышло… только хуже.
Она помолчала.
– Я ведь не дом твой жалела. Не вещи. Я жалела, что ты в моём доме оказалась. Что Матвей на тебя смотреть стал. Я столько лет за ним слежу, как надзиратель. Куда пошёл, с кем говорит, на кого посмотрел. А ты появилась – и он с ума сошёл. И я… озверела. Прости, Варя. Если сможешь.
Варя молчала, глядя на сестру.
– Не знаю, Глаша, – наконец сказала она. – Всё так перемешалось…
– Ты настоящих родителей искать не будешь? – тихо спросила Глафира.
– А зачем? – Варя покачала головой. – У меня родители те, кто вырастил. Мама и папа. Других мне не надо.
– И я… для тебя… – Глафира запнулась. – Я ведь тоже сестрой тебя считаю. Всегда считала. И сейчас считаю. Просто… дура старая.
Она открыла сумку, достала трёхлитровую банку молока.
– Вот. Детям сварите кашу. Или блинов напеките.
– Откуда молоко? – удивилась Варя. – Вы ж корову не держите.
– У соседей купила.
– Деньги дать?
– Не надо.
Глафира поднялась.
– Я там ещё собрала. Продукты, постельное, одежду кое-какую. Попрошу соседей, привезут. Не побрезгуй. – Она заплакала. – А намедни смотрю – Пашка с Гришкой картошку в мешки складывают. Спрашиваю: зачем? Молчат. А потом Пашка признался: тётке Варь хотим отвезти. Я так и села. Дети наши умнее нас оказались. Добрее.
Она вытерла слёзы и пошла к калитке. Остановилась.
– А Матвей… пусть уходит, если хочет. Не держу больше. Устала я. Нету во мне той злости. Только усталость. Ты прости меня, сестрёнка.
Весна незаметно перетекала в лето. Огороды покрылись дружными всходами, суля добрый урожай. Варя с детьми пообвыклась в своём временном жилье, и на душе у неё стало легче.
Часто наведывались Пашка с Гришкой – привозили гостинцы от Глафиры. Пашка хвастался, что летом пойдёт подрабатывать, на мопед копит.
А в начале июня снова приехал тот самый Иваныч.
– Обрыв где-то, – сказал он, копаясь в проводах. – Проверить надо.
Варя вышла, увидела его и обрадовалась. В прошлый раз она сухо с ним попрощалась, а ведь люди сделали большое дело.
– Здравствуйте, – поздоровалась она. – Даже не спросила тогда, как вас зовут.
– Илья Иванович, – он улыбнулся. – Можно просто Илья.
Он заглянул в огород, где уже зеленели грядки.
– А поливаете чем?
– Лейкой.
– Руки надорвёте, – покачал головой Илья. – Надо насос поставить.
– Я не смогу.
– Я смогу.
– У меня и насоса нет.
– Завтра будет. – Он снова улыбнулся, и от этой улыбки на душе у Вари потеплело. – Не знал я тогда о твоей беде, – сказал он вдруг серьёзно. – Пошутил невпопад. Ты уж прости. Я ведь тоже вдовец. Квартира у меня в райцентре есть. Сыну её оставлю, а сам сюда перебираюсь. Места здесь мои родные.
– Как хорошо! – обрадовалась Варя. – У нас тут речка, лес, красота. А когда переедете?
– К осени, наверное. Немного осталось.
– А мне к зиме квартиру обещали, – Варя кивнула в сторону новостроек.
– Вот как будете переезжать – зовите, – сказал Илья. – В сельсовете скажите: вызывайте Иваныча. Меня там знают.
Потянулись дни, недели. Работы и забот у Вари было много, но теперь она часто ловила себя на том, что улыбается просто так, без причины. Особенно когда думала об Илье. А думала она о нём всё чаще.
Как-то зашла в сельсовет по делам, встретила директора Горелова.
– Лобанова, молодец, что зашла! – обрадовался он. – Новость у меня для тебя хорошая. Не к зиме, а в начале осени в новую квартиру въедешь.
– Ой, спасибо! – Варя всплеснула руками.
– Это не мне спасибо, строителей благодари. И… Громова.
– Кого?
– Энергетика нашего, Илью Ивановича Громова. – Горелов хитро прищурился. – Как узнал он, что ты дома лишилась, – свою очередь уступил. Он ведь к нам переезжает, для него дом строился. А он говорит: ей нужнее. У неё семья, а я один.
У Вари перехватило дыхание.
– Но он всё равно переедет, – продолжал Горелов. – Следующий дом – его. Я слово с него взял.
Слова застряли в горле. Варя стояла, оглушённая этой новостью, и чувствовала, как сердце колотится где-то у самого горла.
А в доме Морозовых наступила тишина. Глафира молча готовила, молча накрывала на стол. Матвей, заметив перемены в жене, тоже притих. Раньше он уходил за ворота, садился на лавку и подолгу сидел один. А Глафира, боясь, что он уйдёт навсегда, шла мириться. Теперь же она не звала его.
– Дети, позовите отца, – сказала она, накрыв на стол.
Пашка посмотрел на мать.
– А если не пойдёт?
– Не пойдёт – значит, не пойдёт.
Матвей пришёл сам. Обедали молча. Когда дети вышли, Глафира, убирая посуду, спокойно сказала:
– Матвей, я тебя не держу. Хочешь – уходи.
Он поперхнулся, уставился на неё.
– Это как понимать?
– Понимай как хочешь. Не держу. И караулить не стану. Дети выросли, не пропадём. Вон Варя одна живёт – и ничего.
– Ты это… – Матвей замялся. – Чего вдруг? Не ругаемся вроде.
Глафира подошла ближе.
– Живи, Матвей. Детям ты нужен. А мне… время покажет. Но если ты ещё хоть раз встанешь между мной и сестрой – я сама тебя выгоню. И не посмотрю, что двадцать лет вместе.
Осень в тот год выдалась тёплая и солнечная, будто природа решила подарить Варе немного радости перед большими переменами.
В новую квартиру въехали в сентябре. Три светлых комнаты, кухня с газовой плитой, паровое отопление – для Вари, привыкшей к печному теплу и колонке, это казалось настоящим дворцом.
Помогал переезжать, конечно же, Илья. Он пригнал грузовичок из совхоза, сам грузил нехитрые Варины пожитки, сам расставлял мебель.
– Ну вот, хозяюшка, – сказал он, когда последняя коробка была занесена в дом. – Живите с Богом.
– Илья, – Варя взяла его за руку. – Спасибо тебе. За всё. За дом этот спасибо. Я знаю, что это ты уступил.
– Пустое, – отмахнулся он. – Мне и в старом доме хорошо. А тебе с ребятишками тут сподручней.
– А когда ты переедешь? – спросила Варя, и в глазах её был такой свет, что Илья не выдержал, улыбнулся.
– Скоро. Обещали к ноябрю достроить.
– А ты приходи, – вдруг сказала Варя. – В гости. У нас теперь просторно. И Катя с Егоркой тебя ждут. Ты им понравился.
– Приду, – пообещал Илья.
К ноябрю действительно достроили и дом для Ильи. Он стоял через два квартала от Вариного, но это не мешало им видеться чуть ли не каждый день. То Илья забегал проверить проводку, то Варя звала его на ужин, то вместе ходили в лес за грибами, то просто сидели на лавочке у Вариного подъезда, пока дети играли во дворе.
Как-то вечером, когда уже выпал первый снег, Илья пришёл с большим букетом рябиновых веток.
– Это тебе, – сказал он. – Красота какая, прямо как ты.
Варя смутилась, приняла букет.
– Илья, ты чего?
– Того, – он вдруг стал серьёзным. – Варя, я ведь не просто так хожу. Я к тебе… привык. И к детям твоим. И без вас уже не могу.
Она молчала, глядя на него.
– Ты не думай, я не тороплю, – поспешно добавил он. – Я просто… сказать хотел. Чтоб ты знала.
– Илья, – Варя шагнула к нему. – Я тоже… привыкла. И тоже без тебя уже не могу.
Он обнял её, осторожно, будто боясь спугнуть. А она уткнулась лицом ему в грудь и заплакала – впервые за долгое время не от горя, а от счастья.
– Ну ты чего? – испугался он. – Обидел чем?
– Нет, – засмеялась она сквозь слёзы. – Хорошо мне. Очень хорошо.
Свадьбу сыграли скромно, в начале декабря. Глафира пришла с сыновьями. Матвей остался дома – она его не позвала, да он и не напрашивался. Сидели за столом в новой Вариной квартире, пили чай с пирогами, которые напекла Наталья.
– Ну, Варя, – Глафира подняла чашку. – За твоё счастье. Ты его заслужила.
– За наше, – поправила Варя и взяла Илью за руку.
Катя и Егорка уже вовсю осваивались с новым «папой». Егорка таскал Илье свои игрушечные машинки, Катя рассказывала про школу. Серко, которого тоже взяли в новый дом, довольно вилял хвостом, лёжа у печки-голландки. Мурка, разомлевшая от тепла и сытости, урчала у него на спине.
– Знаешь, – тихо сказала Варя Илье, когда гости разошлись. – Я ведь тогда, после пожара, думала – всё, конец. Ни дома, ни денег, ни надежды. А оказалось… это только начало было.
– Начало чего? – спросил Илья, обнимая её.
– Начало новой жизни, – улыбнулась Варя. – Нашей жизни.
За окном падал снег – крупный, пушистый, укрывая станицу белым одеялом. Где-то в темноте залаяла собака, ей ответил Серко, но тут же замолк, прислушиваясь. В доме было тепло и уютно. Горел свет, на столе дымился самовар, и жизнь, настоящая, счастливая, только начиналась.
А весной, когда сошёл снег и зазеленели сады, в новом доме на улице Степной раздался первый детский крик. У Вари и Ильи родилась дочка. Назвали её Надеждой – в честь надежды, которая никогда не умирает, даже когда кажется, что всё потеряно.
И Глафира пришла проведать сестру. Принесла вязаные пинетки и долго сидела у кроватки, глядя на спящую малышку.
– Вылитая ты, – сказала она тихо. – Такая же светлая.
Варя взяла сестру за руку.
– Спасибо, Глаша. За всё.
Глафира вздохнула.
– Это ты меня прости. За всё, что было.
– Уже простила, – Варя улыбнулась. – Всё уже прошло. Всё хорошее – впереди.
За окном шумела молодая листва, солнце заливало комнату золотистым светом, и жизнь, настоящая, полная, только набирала свою силу.
