Она привыкла быть невидимой: греться в библиотеках, засыпать под перегар мамы. Девочка замерзала на уличных качелях, вглядываясь в чужие теплые окна и надеясь, что ее позовут домой. Но однажды в её жизнь ворвалась
Алёна проснулась оттого, что в комнате кто-то громко засмеялся. Было темно, только щель под дверью в коридор горела тусклым оранжевым светом. Она приоткрыла глаза ровно настолько, чтобы увидеть силуэты: мама сидела на полу, прислонившись спиной к дивану, и запрокидывала голову, когда пила из стакана. Рядом с ней сидел мужчина. Алёна его не видела, только слышала низкий, прокуренный голос.
Девочка зажмурилась и натянула одеяло до самого носа. Она знала, что выходить сейчас нельзя. Если мама увидит её, то или закричит, чтобы шла спать, или, что еще хуже, заплачет и начнет обнимать. Пьяные мамины объятия Алёна ненавидела больше всего. От них пахло кислым и горьким, от них хотелось вымыться целиком, даже волосы.
Утром мама спала. Алёна сама собрала рюкзак, нашла в хлебнице вчерашний батон и съела его с водой из-под крана. Мамина комната была заперта. Алёна постояла секунду у двери, прислушиваясь к храпу, и тихо вышла. Она знала, что вернется сегодня не скоро.
Это вошло в привычку. Алёна врала в школе про кружки, хотя давно уже ни на какие кружки не ходила. Денег не было. Она просто гуляла. Зимой она сидела в детской библиотеке, пока оттуда не выгоняли, грелась у батареи и читала книги подряд, без разбора. Летом она пропадала на пустыре за гаражами. Там цвел иван-чай и можно было построить шалаш из старых досок.
Однажды осенью она решила проверить, спросит её мама хоть что-то или нет. Алёна просидела в соседнем дворе на качелях до глубокой темноты. Качели были ржавые и визжали при каждом движении. Девочка раскачивалась и смотрела на окна. В одном загорался свет, в другом гас. Люди ужинали, смотрели телевизор, жили своей жизнью.
Пальцы, вцепившиеся в холодные металлические цепи, онемели. Дышать стало больно, холод пробирался под куртку, которую мама купила ещё два года назад, и куртка была уже мала. Чтобы не стучать зубами, Алёна до крови закусила губу. Она ждала, что мама выйдет на крыльцо общежития и начнет кричать: «Где ты ходишь?! Я вся извелась!» Но никто не вышел.
Когда она вернулась, мама спала на диване в той же одежде, раскинув руки. Губы её были приоткрыты, и от них тянулся тот самый противный запах, смешанный с запахом перегара и дешевых духов. Алёна разулась, прошла в угол комнаты, отгороженный шифоньером, и долго смотрела в потолок. Слез не было. Была только пустота и противный скрип качелей, который всё еще звучал в ушах.
В интернат её забрали через месяц. Пришли две женщины из опеки и участковый. Мама плакала навзрыд, размазывая тушь по щекам, хватала Алёну за руки и прижимала к себе.
— Я брошу! – кричала она, обращаясь к женщинам. – Вот увидите, я закодируюсь! Я зарплату получу и сразу закодируюсь!
Одна из женщин, строгая, с пучком на затылке, поджала губы и отвела взгляд. Алёна смотрела на маму и верила. Как можно было не верить, когда у мамы такие родные, такие любимые глаза, и когда она так отчаянно сжимает её плечи?
— Ты скоро вернешься, – шептала мама. – Я всё исправлю. Ты только подожди немного, доченька.
В интернате было чисто, сытно и невыносимо одиноко. Вокруг были другие девочки, но Алёна сторонилась их. Она привыкла быть одна, и шумные компании, где все делились секретами и ссорились из-за фантиков, были ей чужды. По ночам она вспоминала мамин голос и ждала. Прошел месяц, второй, третий.
Мама приехала только раз. Она была трезвая, похудевшая, с бледным лицом. Привезла Алёне апельсины и дешевую шоколадку. Они сидели на скамейке в интернатском саду, и мама курила, нервно стряхивая пепел.
— Скоро, – повторяла она. – Еще немного.
Алёна верила.
Потом перестала. Прошло два года.
Когда ей исполнилось двенадцать, в интернат пришла пожилая женщина с опухшими глазами. Это была тетя Нина, сводная сестра бабушки, которую Алёна видела всего пару раз в жизни. Женщина взяла её за руку сухой, шершавой ладонью и сказала:
— Собирайся, милая. Мама твоя… больше не придет.
На похоронах Алёна стояла как каменная. Гроб был некрасивый, обтянутый дешевой красной тканью. Мама лежала в нем чужак, с восковым лицом и странно поджатыми губами. Тетя Нина плакала так, что плечи её ходили ходуном, и всё время прижимала к лицу мокрый платок.
— Сиротка ты моя горемычная, – причитала она. – Как же так, Галька, дура ты, дура! Зачем за ним пошла? Ведь такая девка была видная, такая рукодельница…
Алёна не плакала. Ей казалось, что если она заплачет, то случится что-то страшное, например, земля разверзнется или небо упадет. Но небо было серым и обычным, моросил мелкий дождь, и кто-то из чужих людей, пришедших проститься, громко кашлянул.
После похорон Алёна вернулась в интернат. Тетя Нина жила в другой области, у дальних родственников, и взять девочку к себе не могла. Да и не была она родной бабушкой. Просто единственный человек, кто вообще отозвался.
В колледже Алёна училась на бухгалтера. Учеба давалась ей легко: она схватывала всё на лету, цепко запоминала цифры и формулы. Именно там, среди одногруппниц, она впервые остро, до боли в зубах, осознала, что её жизнь отличается от их жизни, как дешевый пластик отличается от хрусталя.
Света Руднева приезжала на серебристой «Тойоте», которую водил личный водитель её отца. Катя Соболева каждое лето летала в Турцию и однажды привезла оттуда настоящий турецкий кофе в медной турке. Лена Фролова хвасталась айфоном последней модели.
Алёна смотрела на них и молчала. Она не была ни в каком лагере, никогда не видела моря, а поезд представляла себе только по картинкам в учебнике. У неё был старый кнопочный телефон и одна приличная кофта на выход. И в какой-то момент внутри у неё что-то щелкнуло. Щелкнуло и сломалось.
Всё началось на свадьбе у той самой Светы Рудневой. Света выходила замуж за мажора, как тогда говорили. Свадьба была в дорогом ресторане с живой музыкой. Алёну позвали, потому что она давала Свете списывать все курсовые, и Света чувствовала себя обязанной. Алёна надела ту самую единственную кофту, подвела глаза дешевой подводкой и пришла.
Она чувствовала себя Золушкой, которую по ошибке пустили во дворец. Девушки в шелковых платьях, парни в дорогих костюмах, горы еды, фейерверк. Алёна сидела в углу, пила шампанское, которое ей налили за компанию, и смотрела. Голове становилось легко и весело. Подошел парень, что-то сказал, потом еще один. Они смеялись, дышали перегаром, но Алёне казалось, что они прекрасны. Утром она проснулась в чужой квартире, рядом храпел незнакомый человек, и её тошнило. От стыда, от страха и от того гадкого привкуса во рту, который она помнила с детства — мамин запах.
— Я захочу, и замуж выйду за любого, – сказала она потом подружке в колледже. – Просто я не хочу! Я выбираю!
Она и сама не понимала, зачем это говорит.
Тогда-то к ней и пришел тот человек. Представительный, в дорогом сером пальто, с гладко выбритым лицом и усталыми глазами. Он разыскал её в общежитии, куда Алёна перебралась после интерната.
— Вы — Алёна Геннадьевна Самойлова? – спросил он.
Она кивнула, испугавшись, что натворила каких-то дел.
— Я представляю интересы нотариальной конторы, – сказал он. – Ваш отец, Виктор Андреевич Воронцов, недавно скончался. По завещанию, вы являетесь собственницей квартиры в центре города.
Алёна тогда впервые услышала про отца. Геннадьевна — это отчество ей дали по маме. Отчество «Геннадьевна» носила сама мама. А отец оказался Виктором. Оказалось, что у него была семья, жена, двое сыновей. И большая квартира с высокими потолками и лепниной, которую он зачем-то оставил незаконнорожденной дочери.
Алёна въехала в эту квартиру, и первое время ходила по ней как во сне. Паркет, зеркала в пол, огромная чугунная ванна на львиных лапах. Она звала знакомых, потом знакомые знакомых. В квартире стало шумно, грязно и весело. Алёна пила вино и чувствовала себя хозяйкой жизни. Она забыла о колледже, о работе, обо всём.
Когда приехала тетя Галя, в квартире было не протолкнуться. Какие-то люди спали в креслах, на полу валялись окурки, а на кухне горой возвышалась немытая посуда.
Тетя Галя стояла в дверях с большим старым чемоданом, обитым по углам медью. У неё были такие же глаза, как у мамы — темные, большие, с поволокой. Только взгляд был другой. Цепкий, твердый.
— А ну вон! – сказала тетя Галя негромко, но так, что все вдруг засобирались и начали выходить.
— Ты кто вообще? – попытался возмущаться какой-то парень с крашеными волосами.
— Я её тетка, – отрезала тетя Галя. – Вали давай, пока милицию не вызвала.
Когда все разошлись, она поставила чемодан, уперла руки в бока и оглядела Алёну с ног до головы. Алёна стояла в коротком халате, опухшая, с перегаром и вызовом в глазах.
— Значит, так, красавица, – сказала тетя Галя. – Завтра идем к стоматологу и в паспортный стол. А сегодня будем драить эту конюшню.
Сначала Алёна взбесилась. Она орала, что она совершеннолетняя, что никто не имеет права ей указывать, и чтобы тетя катилась туда, откуда приехала. Тетя Галя молчала, разбирая чемодан, и делала вид, что не слышит. А наутро она сварила манную кашу без комочков — точно такую же, как когда-то давно, в раннем детстве, варила мама. Алёна поела и заткнулась.
В стоматологии было страшно. Алёна с детства боялась бор-машины до дрожи. Когда она села в кресло, у неё перехватило дыхание. Тетя Галя взяла её за руку и сжала.
— Дыши, – сказала она. – Я тут.
И Алёна дышала. И терпела. Потому что впервые в жизни кто-то держал её за руку не для того, чтобы отобрать конфету или увести в интернат, а просто так. Чтобы поддержать.
Тетя Галя возила её к тете Нине. Старушка совсем сдала, лежала в кровати и напоминала сморщенный лист бумаги. Увидев Алёну, она заплакала и запричитала:
— Сиротинушка, горемычная наша!
Тетя Галя строго оборвала её:
— Никакая не сиротинушка. Хватит причитать. У неё я есть.
Потом тетя Галя рассказала, что разорилась. Её бизнес, небольшой магазинчик тканей, сгорел дотла вместе со всем товаром. Подозревали поджог, но доказать не смогли. Квартиру пришлось продать, чтобы расплатиться с долгами. Те, кому она была должна, были людьми серьезными.
— Буду у тебя жить, пока на ноги не встану, – сказала она Алёне. – Если не выгонишь.
— Живите, – буркнула Алёна.
Подружки говорили: «Ты с ума сошла? Выгони её, пока она квартиру не отжала!». Но Алёна не выгоняла. Ей нравилось, что утром на кухне пахнет яичницей и свежим кофе. Ей нравилось, что кто-то спрашивает: «Что ты хочешь на ужин?» Ей нравилось ходить в театр, куда тетя Галя таскала её чуть ли не силком. Балет Алёна сначала терпела, а потом влюбилась. В «Лебедином озере» она чуть не плакала, глядя на умирающего лебедя. Ей казалось, что это она сама в пачке и пуантах борется с ветром и судьбой.
Она сама не заметила, как изменилась. Через год у неё была приличная стрижка, чистая кожа без прыщей, новая работа в небольшой фирме и совершенно другой взгляд на мир. Однажды в кафе к ней подошел симпатичный парень в очках, похожий на молодого Достоевского, и спросил, можно ли присесть за её столик. Они проговорили два часа. Он звал её в кино.
— Иди, конечно! – загорелась тетя Галя. – Такого парня упустить! Давай платье выбирать.
Всё рухнуло на дне рождения тети Гали. Ей исполнялось тридцать пять, и они поехали к тете Нине — отметить в узком кругу. Купили торт с кремовыми розами, пиццу, хорошее шампанское.
Сначала было душевно. Тетя Нина вспоминала их детство с Галькиной мамой — как они бегали на речку, как дрались за велосипед, как Галька, будучи подростком, сшила себе сама юбку. Алёна слушала и представляла другую жизнь. Жизнь, в которой мама не пила, а сидела бы сейчас рядом с ней, может быть, тоже седая и морщинистая, и смеялась над старыми историями.
Потом Алёна сама начала рассказывать. Про интернат, про обливание зеленкой, про тёмную в туалете. Она рассказывала это легко, с улыбкой, как будто речь шла о забавных приключениях.
— А помнишь, как тебя зеленкой облили? – вдруг спросила тетя Галя. – Бабушка мне тогда фотографию прислала. Ты на ней как лягушка пятнистая.
Алёна замерла с куском торта в руке. Фотография. Бабушка присылала фотографию. Бабушка, которая, по словам тети Гали, не знала, что Алёна в интернате? Которая якобы потеряла связь с семьей много лет назад?
Тишина повисла в комнате, густая и липкая, как варенье. Взгляды встретились. Тетя Галя побледнела так, что веснушки на её носу стали похожи на бурые пятна.
— Галя, ты чего? – не поняла тетя Нина.
— Всё нормально, – глухо сказала Алёна и отвела глаза. – Было дело.
Она сделала вид, что ничего не случилось. Допила чай, пошутила про что-то. Но внутри у неё образовалась холодная пустота, и в этой пустоте снова заскрипели старые ржавые качели.
Дома тетя Галя подошла к ней сама. Алёна стояла у огромного окна в гостиной и смотрела на вечерний город. За стеклом зажигались огни, где-то внизу на детской площадке скрипели качели — их было слышно даже сквозь стеклопакет.
— Прости, – тихо сказала тетя Галя, коснувшись её плеча. – Я знаю, что виновата.
Алёна дёрнула плечом, но не обернулась.
— Я уехала тогда не просто так, – голос тети Гали дрогнул. – И не потому, что была злая. Ты послушай меня, пожалуйста. Просто послушай.
Алёна молчала.
— Мне было восемь. А Гальке — твоей маме — пятнадцать. Мать наша уехала к дедушке в деревню, он болел. Сказала Гальке: ты за старшую, присмотри за сестрой. А у Гальки свидание. Парень её, Борька, звал её на какую-то заброшенную стройку — фоткаться. Красивые места там были, высоко. Она меня с собой брать не хотела, а я боялась одна оставаться. Целый день ревела, пока она не сдалась. Сказала: «Только сиди тихо и не лезь».
Тетя Галя помолчала, собираясь с силами.
— Пришли мы туда. Там такие лопухи огромные, выше меня ростом. И ржавое железо кругом. Борька полез наверх, за ним Галька. А мне велели внизу ждать. Я ходила, собирала стеклышки разноцветные. Интересно же. И не заметила яму. Она досками была прикрыта, а сверху травой заросло. Наступила — доска проломилась. Я упала глубоко, ногу подвернула, орала как резаная. Они прибежали, пытались меня палкой вытащить, но я маленькая была, ручки слабые, за палку ухватиться не могла. Стемнело быстро. И они ушли. Сказали, что за подмогой. Я в той яме просидела до утра. Меня нашли только когда рассвело, дворники услышали.
Тишина стала невыносимой.
— Галька просто испугалась матери, – продолжила тетя Галя. – Струсила. Пришла домой и сделала вид, что я сплю. Думала, утром всё образуется. А утром Борька струхнул и сказал соседям, что сестра пропала. Меня вытащили, ничего не сломала, только переохлаждение было жуткое. Я там чуть не умерла, Алёна. Я стенки ногтями царапала, пыталась выбраться. А она… она просто промолчала.
— Зачем ты мне это говоришь? – прошептала Алёна, не оборачиваясь.
— Затем, что я поклялась тогда, что она мне больше не сестра. Что если она упадет в яму, я мимо пройду. И я прошла. Когда она начала пить, когда твой отец её бросил, когда ты родилась — я не приехала. Я знала, что она в яме. Но я не протянула руку. Я её бросила. И тебя бросила в этой яме, Алёна. Я приехала, только когда она умерла. И то не к тебе, а за квартирой подумала. Думала, поживу, пока дела не налажу.
Голос тети Гали сорвался в хрип.
— А ты меня простила. Просто так. Приютила. За руку в больнице держала. Ты мне руку протянула, хотя никто не протянул. И я… я каждый день думаю, как мне тебя за всё отблагодарить. И как перед Галькой виновата.
Алёна смотрела в окно. Фонарь во дворе мигал, бросая желтые блики на мокрый асфальт. На детской площадке, прямо под фонарем, сидел на качелях мальчик. Лет десяти, в светлой куртке. Он сидел один и не раскачивался. Просто сидел, вцепившись в цепи, и смотрел на темные окна дома напротив.
Сердце у Алёны сжалось. Она узнала эту позу. Эту обреченность. Эту надежду, которая уже умерла, но тело всё еще ждет.
— Галька твоя, – сказала Алёна не оборачиваясь. – Мама. Она меня не била никогда. Не обижала. Она просто болела. Я не знаю, как бы я сама поступила на её месте. В пятнадцать лет бросить сестру в яме… это страшно. А потом любить мужика, который тебя бросил с ребенком. Это тоже яма.
Она провела ладонью по щеке и удивилась — щека была мокрая.
— Ты всё правильно сделала, – сказала она, наконец поворачиваясь. – Что приехала. Может, не тогда. Может, поздно. Но приехала.
Тетя Галя стояла, прижав руки к груди, и по лицу её текли слезы, которые она даже не пыталась вытирать.
— Я про Гальку забыть не могу, – прошептала она. – И простить себя не могу.
— А ты не прощай, – сказала Алёна. – Ты живи. Ей уже всё равно. А мне — нет. Мне ты нужна.
Она шагнула вперед и обняла тетю Галю. Та вздрогнула, всхлипнула и прижалась к ней так сильно, что у Алёны перехватило дыхание.
— Пойдем чай пить, – сказала Алёна в её плечо. – Шампанское это дурацкое. Сухость во рту. В следующий раз купим просто сок, ага?
Тетя Галя кивнула, вытирая слезы ладонями.
— Ага, – выдохнула она. – Сок. Обязательно.
Алёна ещё раз взглянула в окно. Мальчик на качелях всё сидел. И вдруг к нему от подъезда быстрым шагом подошла женщина. Она взяла его за руку, что-то сказала, и они пошли домой. Мальчик не оглянулся. Просто пошел, утягивая за собой тяжелые, намокшие от вечерней сырости качели, которые еще долго скрипели в пустоте.
Алёна смотрела им вслед и думала о том, что в каждой жизни есть такие качели. Иногда на них садятся, чтобы покачаться и улететь в небо. А иногда — чтобы просто посидеть в темноте, ожидая, когда тебя позовут домой.
На кухне закипел чайник. Тетя Галя гремела чашками. Пахло мятой и свежим хлебом. Алёна закрыла штору и пошла на этот запах.
Через два года Алёна вышла замуж за того самого парня из кафе, похожего на Достоевского. Свадьба была скромной, но очень тёплой. Тетя Галя сидела в первом ряду, и платье на ней было такое красивое, что все принимали её за маму невесты.
— Вы такая счастливая сегодня, – сказала ей какая-то гостья.
— Счастливая, – кивнула тетя Галя и посмотрела на Алёну, которая кружилась в танце с молодым мужем. – Очень счастливая.
Алёна поймала её взгляд и улыбнулась. За окнами ресторана догорал закат, и где-то далеко, в другом дворе, может быть, всё так же скрипели качели. Но теперь их скрип больше не отзывался болью в её сердце. Теперь это был просто звук. Звук жизни, которая продолжается, несмотря ни на что.
Тетя Галя так и осталась жить с ними. Помогала нянчить детей, пекла пироги по выходным и каждое утро варила кофе. А иногда, поздно вечером, они сидели на кухне вдвоём, пили чай с мятой и молчали. И в этом молчании было всё: и прощение, и любовь, и та самая тишина, которой так не хватало в детстве.
Качели за окном больше не скрипели — их давно заменили на новые, пластиковые. Но Алёна иногда слышала этот звук. И он больше не пугал её. Он напоминал ей о том, что из любой ямы можно выбраться. Главное, чтобы рядом оказалась рука, готовая тебя вытащить. Или та, которую нужно вытащить тебе.
