Она привыкла быть «никудышной» в глазах матери и вечно второй после одноклассницы-отличницы. Но когда судьба дарит ей любовь и собственную семью, старая рана вскрывается с новой силой
Алина замерла перед стендом с итоговыми оценками. Осенний свет, скудный и бледный, сочился сквозь высокие школьные окна, выхватывая из полумрака строчки фамилий. Её — Ковалева А. — и напротив, чуть выше, уверенно красовалась фамилия одноклассницы: Светлана Ветрова. Всегда Света. Всегда впереди.
— Опять? — прошептала Алина, кусая губу.
Она старалась. Честное слово, старалась! Корпела над учебниками вечерами, черновики исписывала формулами, пока мать не выключала свет в коридоре. Но Света… Света делала это как-то иначе. Легко. Будто играючи. У неё даже тетради всегда были опрятнее, а почерк — каллиграфический, словно она не домашку писала, а открытку подписывала.
Мысль о том, что нужно идти домой, отозвалась тупой болью в висках. Дом — это не место силы. Дом — это место подведения итогов. Она уже представляла этот вечер: мамин телефонный звонок тете Вере, Светиной маме. Мать с тетей Верой дружили с института, и их общение давно превратилось в бесконечный турнир таблиц и графиков достижений их дочерей.
— Алло, Вер? Ну как там наша Светочка? — услышала Алина мамин голос в своей голове. — Молодец какая! А наша… ну, вы же знаете нашу Алину, она у нас простушка, звёзд с неба не хватает.
А дальше начинался конвейер. Тетя Вера похвалит Свету, и мать, повесив трубку, начнёт перебирать других «золотых детей» своих знакомых: «А Мариночка из второго подъезда уже на городской олимпиаде по физике победила, представляешь? А Катенька — дочка тёти Иры — так на скрипке играет, что в консерваторию без экзаменов берут! А ты…» И финал, всегда один и тот же, как приговор: — «Эх, Алина. Ну почему ты у меня такая бестолковая?»
— Ковалёва! — окликнул её звонкий голос. — Ты чего застыла, как статуя? Идём гулять?
Это была Марина, её единственная подруга в классе — шумная, рыжая, с вечно облупленным носом и неиссякаемым оптимизмом. Марина была полной противоположностью идеальной Свете, и именно поэтому с ней было легко.
— Идём, — выдохнула Алина, чувствуя, как отступает тяжесть.
Гулять так гулять. Домой всё равно не хотелось.
Они носились по школьному двору, шурша опавшей листвой, пока небо не начало темнеть. Алинкин телефон вибрировал в кармане куртки без остановки, но она делала вид, что не слышит. Бесполезно. Если она ответит, мать просто начнёт орать в трубку. Если не ответит — орать будет дома. Выбора не было.
— Ладно, Алин, я побежала, — Марина махнула рукой и скрылась в арке соседнего дома.
Алина постояла ещё минуту, глядя на зажжённые окна, и медленно, нога за ногу, поплелась к своему подъезду.
…
Дверь распахнулась, едва она коснулась кнопки звонка. Мать стояла на пороге — поджатые губы, скрещённые на груди руки, взгляд, прожигающий насквозь.
— Где тебя носит, интересно мне знать?
— Гуляла, — Алина старалась говорить ровно, глядя в пол и стаскивая с ног промокшие ботинки.
— Я тебе звоню! Я с ног сбилась! Ты хоть представляешь, что у меня сердце могло остановиться?
— Я не слышала, мам. Извини.
— Не слышала она! — голос матери мгновенно набрал высоту, переходя в привычный визгливый фальцет. — Аня вон из тридцать пятой всегда трубку берёт! Она маму уважает! А ты? Ты только о себе думаешь! Ты знаешь, что у Светы Ветровой пятёрок на три больше, чем у тебя? Три! Ты в курсе, что Даша Крылова уже на городских соревнованиях по плаванию первое место взяла? А Катя Серова закончила музыкалку с отличием и сейчас в ансамбле играет! А ты? Что ты можешь? Ничего!
— Мам, я…
— Молчи! — мать шагнула вперёд, и Алина инстинктивно вжала голову в плечи. — Посмотри на себя! В кого ты такая уродилась? Красоты ни грамма, ума не нажила, талантов нет. Ходишь, как тень, только деньги на тебя переводим. Эх, горе ты моё луковое! И что из тебя вырастет? Дворником пойдёшь, метлой махать. Потому что больше ни на что не способна. И одна останешься. Кому ты такая нужна, скажи? Никто за тебя замуж не возьмётся. Всё! Иди в комнату и не выходи, пока не подумаешь над своим поведением!
Алина шмыгнула в свою комнату, захлопнула дверь и рухнула лицом в подушку. Она не плакала. Слёз уже не было. В груди сидел тяжёлый, колючий ком, который душил и не давал дышать. Она знала, что будет дальше. Мать будет названивать всем знакомым и жаловаться на неё, на бестолковую дочь. Потом с работы вернётся отец, уставший и молчаливый, и мать нажалуется ему, и в его глазах она тоже увидит немой укор и разочарование.
«За что мне это?» — билась в голове глухая, безнадежная мысль.
…
Время — странная штука. Оно течёт неравномерно: в моменты счастья — сжимается до секунды, в моменты отчаяния — растягивается в бесконечную ленту серых, похожих друг на друга дней.
Алина закончила школу. Как ни странно, поступила в институт на бюджет — вытянула на одних упрямых «стараниях», без особого блеска. Казалось бы, перспектива стать «дворником» отодвинулась на неопределённый срок, но дома ничего не изменилось. Мать по-прежнему находила поводы для недовольства. Теперь в ход пошли новые аргументы: «Вот у Леночки Ветровой уже стажировка в престижной компании, а ты всё за гроши в своей библиотеке подрабатываешь?», «Вот Настя из бухгалтерии уже на иномарке ездит, а ты всё на метро?», «Ты вообще думаешь о будущем?»
…
На первом курсе Алина познакомилась с Кристиной. Кристина была полной противоположностью тем «идеальным девушкам», которыми мать тыкала Алину. Она была прямой, громкой, носила яркие, иногда нелепые вещи и говорила то, что думала.
— Ковалёва, — как-то сказала Кристина, глядя на Алину во время пары. — А у тебя волосы просто бомбические. Где делаешь такое ламинирование?
— Волосы? — Алина опешила. Она машинально провела рукой по длинной русой косе. — Нигде. Обычные волосы. Это у моей мамы шикарные. Она в салоны ходит, маски делает… А я никакая.
— «Никакая»? — Кристина фыркнула. — Ты дурака не включай. Такая густота и здоровье — это от природы. Это дар. Завидую белой завистью. Ты хоть понимаешь, что половина девчонок в инстаграме удавились бы за такие данные?
Алина почувствовала что-то странное. Тёплое. Незнакомое. Кажется, это была гордость. Маленький, робкий росток, пробивающий асфальт материнских приговоров.
А потом Кристина заметила, что на Алину засматриваются парни. Сначала на физкультуре, потом в коридоре.
— Ты слепая, что ли? — возмущалась Кристина. — Вон Илья из нашей группы на тебя пялится уже месяц! И Максим с параллельного потока тоже глаз положил.
— Крис, перестань, — отмахивалась Алина, но щёки предательски краснели. — Никто на меня не смотрит. Мама говорит…
— Да плевала я на твою маму! — перебила Кристина. — Слушай, хватит киснуть. Поехали в торговый центр. Там сейчас акция в одном магазине — визажисты бесплатно учат макияжу. Ты же вообще не красишься, а тебе бы очень пошло.
— Мама говорит, что мне косметика не поможет, я безнадёжна…
— Алин! Заткнись про маму! — Кристина схватила её за руку. — Ты взрослая девочка. Пора иметь своё мнение.
И Алина сдалась. В торговом центре, перед огромным зеркалом в ярко освещённой зоне, с ней происходило волшебство. Кисточки визажиста порхали над её лицом, словно крылья бабочек, и когда она, наконец, открыла глаза, в зеркале на неё смотрела другая девушка. Глаза стали огромными и сияющими, скулы — выразительными, губы — сочными. Она была… красива. Не вульгарно, а именно красиво. Девушка из отражения была похожа на эльфа из фэнтези-фильмов.
Домой она летела на крыльях. Но дома её ждала мать.
— Это что ещё за маскарад? — зашипела та, едва Алина переступила порог. — Ты на кого похожа? Как шлюха! Только таким маникюром и заниматься, по парням шляться!
— Ты тоже красишься, — тихо, но твердо сказала Алина. Впервые в жизни.
На секунду в комнате повисла звенящая тишина. Мать замерла, как громом поражённая. Глаза её округлились от такой неслыханной дерзости.
— Что ты сказала? — выдохнула она, и в этом выдохе уже копилась буря.
— Ты тоже красишься, — повторила Алина, и голос её дрогнул. — И очень сильно. И ходишь по салонам. А меня только ругаешь.
Мать набрала в грудь воздуха, чтобы разразиться грандиозным скандалом, но тут в коридор вышел отец. Он стоял и молча смотрел на них. В его глазах не было привычной усталой апатии.
— А она права, — негромко, но веско произнёс он. — Ты, мать, и правда перегибаешь. Девочка взрослая. И выглядит сейчас прекрасно. — Он перевёл взгляд на Алину, и в этом взгляде впервые за долгие годы она увидела не разочарование, а тепло. — Дочка, ты красавица.
Мать, побагровев, резко развернулась и ушла на кухню, громко хлопнув дверью. А отец подошёл к Алине и легонько коснулся её плеча.
— Если тебе что-то нужно для себя, для ухода, ты скажи. Деньги дам. Не слушай её. У неё характер тяжёлый. Но ты у нас хорошая.
Алина кивнула, чувствуя, как от этих простых слов тает лёд в груди.
…
— Алин, ну я же тебе говорила! — Кристина толкнула её локтем. — Максим на тебя смотрит. И, кажется, идёт сюда.
Алина подняла глаза. Максим, парень с параллельного потока — высокий, смуглый, с лёгкой небритостью и умными карими глазами, действительно направлялся к их парте. Он учился на курс старше, перевёлся к ним в группу после того, как понял, что ошибся с факультетом.
— Привет, — его голос был низким и спокойным. — Место свободно?
Кристина моментально сделала вид, что увлечена конспектом, и пихнула Алину под столом ногой.
— Д-да, свободно, — выдавила Алина.
Максим сел рядом. Так и началось. Он подсаживался к ней на каждой лекции, провожал до дома, носил её тяжёлую сумку с книгами. Алина боялась поверить своему счастью. Каждый раз, когда она чувствовала его взгляд, внутри неё боролись два голоса. Один говорил: «Он хороший, ты ему нравишься». А второй, мамин, въевшийся в подкорку, шипел: «Ты ему не пара, ты страшная, глупая, он бросит тебя, как только узнает получше».
Но Максим не бросал. Он терпеливо ждал, пока она перестанет зажиматься, шутил, рассказывал о себе, о своей семье, о планах стать архитектором.
…
И вот Алина решилась на отчаянный шаг — познакомить его с родителями. Кошмар, которого она ожидала, превзошёл все ожидания.
Мать, узнав, что Максим из простой семьи, что его родители живут скромно, а сам он только учится, включила режим «полный разнос». Но не при нём. При нём она была подчёркнуто вежлива, даже слащава. Зато когда он ушёл…
— Да ему от тебя только одно нужно! — зашипела она. — Переспать и бросить! Ты посмотри на него, красавчик писаный! А на себя! Вы же рядом — как пава и воробей! Ни кола, ни двора, родители нищие! Вот у Светы Ветровой парень — это да! Из хорошей семьи, с машиной, с квартирой! А этот…
— Хватит! — отец резко стукнул ладонью по столу. — Нормальный парень. Работящий. С головой дружит. А ты, мать, опять за своё? Мы с тобой тоже начинали с нуля, в общежитии ютились!
— А ты молчи! — окрысилась на него жена. — Ты вечно дочку балуешь! Она из-за твоей доброты совсем распоясалась!
Но Алина уже не слушала. Она смотрела на отца и чувствовала безмерную благодарность. И желание съехать, стать независимой, окрепло в ней до размеров навязчивой идеи.
…
Шли годы. Алина закончила институт, не без труда, но нашла хорошую работу в небольшом маркетинговом агентстве. Она сняла маленькую комнату на окраине и, наконец, выдохнула. Тишина по утрам, возможность не отчитываться за каждый свой шаг, не ловить на себе презрительный взгляд — это было счастье.
С Максимом, к сожалению, отношения не сложились. Материнские пророчества сбылись частично: они расстались. Не потому, что он оказался плохим, а потому, что Алина так и не смогла до конца ему открыться. Призрак «никудышности» вставал между ними стеной, и в конце концов Максим устал пробивать эту стену. Это была горькая, но важная потеря.
К матери она ездила раз в месяц, строго по графику. Ритуал был неизменен: порция негатива, сравнение с детьми подруг (у Светы Ветровой теперь был свой бизнес и муж-олигарх, у Даши Крыловой — звание мастера спорта международного класса, у Кати Серовой — сольные концерты в филармонии), и финальный аккорд: «Ты одна, кому ты нужна? Кто за тобой в старости присмотрит? Сдашь нас с отцом в дом престарелых, да? Ты же у меня самая никудышная!»
Алина научилась не реагировать. Сидела, кивала, пила чай и уезжала. И каждый раз, выходя из подъезда, чувствовала, как с плеч падает каменная плита.
…
В то утро на работе всё было как обычно. Алина пришла пораньше, чтобы доделать срочный отчёт. В холле она столкнулась с секретарём, которая говорила с каким-то мужчиной.
— О, Аллочка! Привет! — затараторила секретарша. — Это Виктор, наш новый крупный клиент. Он к Светлане из отдела продаж. Пусть у вас в кабинете посидит, ладно? А то в приёмной ремонт, пылища.
— Хорошо, — равнодушно пожала плечами Алина. — Проходите.
Она провела мужчину в кабинет, предложила кофе, указала на стул возле Светиного стола и углубилась в монитор.
Виктор был старше её, на вид лет тридцати пяти. Одем дорого, но не вычурно, держался уверенно, но без пафоса. Он молча пил кофе и с любопытством разглядывал Алину.
— А долго мне ещё ждать вашу Светлану? — наконец, спросил он с лёгкой усмешкой.
Алина глянула на часы и удивилась: Света опаздывала уже на полчаса, что было на неё совершенно не похоже.
— Извините, — сказала Алина. — Обычно она пунктуальна. Может быть, я могу вам помочь? Что-то срочное?
— Да, собственно, вопрос по контракту, — Виктор достал папку. — Если у вас есть компетенция…
Оказалось, что у Алина есть. Она быстро разобралась в сути вопроса и дала исчерпывающие разъяснения. Виктор слушал внимательно, кивал, а в глазах его загорался всё больший интерес.
— Спасибо, — сказал он, когда вопрос был решён. — Вы меня выручили. И, знаете… Я, наверное, должен был сказать это сразу. Но мне очень понравилось, как вы работаете. Спокойно, профессионально. И, если позволите… Могу я пригласить вас на ужин сегодня?
Алина опешила. Она смотрела на него круглыми глазами и не верила. Она уже привыкла думать, что личная жизнь для неё закрыта. Мать говорила: одна, никому не нужна. Значит, так и есть.
— Я… — замялась она. — Не знаю…
— Без обязательств, — мягко добавил Виктор. — Просто ужин. Вы мне очень симпатичны. Если вам неудобно, я пойму.
И вдруг, впервые в жизни, Алина решилась. «А почему бы и нет? Что я теряю?» — подумала она.
— Хорошо, — кивнула она.
Так в её жизни появился Виктор.
…
Отношения с Виктором развивались медленно, но уверенно. Он не давил, не торопил. Он просто был рядом. Надёжный, спокойный, умный. Он видел в Алине не «никудышную», а интересную, умную и красивую женщину. Он говорил ей комплименты, дарил цветы без повода, интересовался её мнением. Рядом с ним мамины голоса в голове стихали.
Через полтора года он сделал ей предложение. Просто, без пафоса, в их любимом маленьком ресторанчике.
— Алин, я хочу прожить с тобой всю жизнь, — сказал он, глядя ей в глаза. — Ты выйдешь за меня?
Алина расплакалась. Но в этот раз это были слёзы счастья.
Матери она решила не говорить. Пока. Сначала они с Виктором тихо расписались и улетели в свадебное путешествие на две недели в Италию. Алина наслаждалась каждым мгновением: видами Венеции, шумом римских фонтанов, тёплым морем и, главное, ощущением свободы и нужности.
Из путешествия она вернулась… беременной.
…
— Пап, я замуж вышла, — сказала Алина отцу при встрече в кафе через неделю после возвращения.
Отец поперхнулся чаем.
— Чего? Когда? — вытаращил он глаза.
— Месяц назад. Расписались тихо. И сразу в свадебное путешествие улетели.
— А мать? — растерянно спросил он.
— Пап, ты же знаешь. Я не хотела, чтобы она всё испортила. И не говори ей пока, ладно? Я сама. Когда будет надо.
Отец вздохнул, покачал головой, но спорить не стал.
— Ну а кто он? Познакомишь?
— Познакомлю. Он хороший, пап. Любит меня. И ещё… я беременна. Ты скоро станешь дедушкой.
Глаза отца наполнились слезами. Он встал, обнял её крепко-крепко.
— Дочка… счастье-то какое… Я так за тебя рад. Ты у меня умница. И не слушай никого. Живи своей головой.
…
Родилась дочка. Маленькая копия Алины, с такими же густыми русыми волосиками и огромными серыми глазами. Назвали её Милой. Мила — и имя подходило ей идеально.
Алина настояла на том, чтобы они с Виктором никому не сообщали о родах, пока она не будет готова. Она боялась. Боялась материнского вторжения в её новый, такой хрупкий мир. Виктор её поддерживал.
— Твоя мать — это твой крест, — говорил он. — Но я буду рядом. Мы вместе.
Год пролетел как один счастливый миг. Алина купалась в материнстве, Виктор оказался замечательным отцом, они жили в его просторной квартире, обустраивали детскую, строили планы. И всё это время Алина не звонила матери. Звонила только отцу, тайком, рассказывала про Милу, просила передавать приветы.
И вот настал день, когда Алина поняла: пора. Прятаться вечно нельзя. Надо поставить точку в этой бесконечной войне. Она позвонила отцу и пригласила их в гости. Сказала адрес. Только отца и мать.
Виктор, узнав о её решении, только кивнул.
— Ну что ж, — сказал он спокойно. — Встретим твою маму. Всё равно когда-нибудь это должно было случиться.
…
Наташа заметно нервничала. Она ходила по гостиной, то поправляя игрушки Милы, то одергивая скатерть на столе.
— Алин, успокойся, — Виктор подошёл и обнял её за плечи. — Что бы она ни сказала, это всего лишь слова. Мы сильнее.
— Ты не знаешь её, — прошептала Алина. — Она умеет делать больно. Одним взглядом. Одним словом.
— А ты теперь умеешь не принимать эту боль, — напомнил он. — Ты уже не та девочка. Ты — мать. Ты — моя жена.
Звонок в дверь прозвучал как выстрел. Алина вздрогнула, глубоко вздохнула и пошла открывать.
На пороге стояли они. Отец — с огромным букетом цветов и смущённой улыбкой. И мать.
Мать, не поздоровавшись, окинула прихожую цепким, оценивающим взглядом.
— Ого, — процедила она. — Неплохо устроились. Чья квартира? Снимаете?
— Здравствуйте, — Виктор вышел вперёд и протянул руку тёще. — Я — Виктор, муж Алины. Квартира моя, собственная. Проходите, пожалуйста.
Мать проигнорировала его руку, лишь небрежно кивнула и, не разуваясь, прошагала в гостиную.
Мила сидела в манеже и сосредоточенно пыталась собрать пирамидку. Увидев незнакомых людей, она насторожилась, но не заплакала.
— А это что за заморышек? — громко спросила мать, подходя к манежу. — Худая какая! Вы её вообще кормите? Вон у Леночки Ветровой дочка — кровь с молоком, щёки во! А эта… Тощая, бледная. И на меня не смотрит! Чего она отворачивается? Не умеете с детьми обращаться!
Она протянула руки к Миле, но девочка, испугавшись громкого голоса и резких движений, громко заплакала и поползла к краю манежа, к Алине.
— Ну вот, что я говорила! Запугали ребёнка! — мать повысила голос. — Нечего ей тут сидеть в четырёх стенах. Я забираю внучку! Будете упираться — опеку натравлю! Вырастите такую же никудышную, как её мать!
И в этот момент произошло то, чего Алина сама от себя не ожидала. Страх исчез. Испарился. Вместо него пришло ледяное спокойствие и… жалость. Жалость к этой несчастной, вечно недовольной женщине, которая даже в такой момент не может остановиться и продолжает разрушать всё вокруг.
— Мама, — голос Алины был тихим, но в нём звучала сталь. — Ты вырастила меня. И считаешь, что я никудышная. Значит, если ты заберёшь Милу и будешь её воспитывать, она вырастет точно такой же. Никудышной. Ты этого хочешь?
Мать опешила. Она открыла рот, чтобы ответить, но не нашлась.
— Да как ты смеешь! — наконец выкрикнула она. — Мать учить!
— Женщина, — спокойно, но очень весомо произнёс Виктор, делая шаг вперёд и заслоняя собой жену и дочь. — Вы не видели свою дочь больше двух лет. Вы не видели внучку ни разу в жизни. И первое, что вы сделали, придя в наш дом — оскорбили мою жену и моего ребёнка и пригрозили опекой. Я могу вам устроить встречу с опекой. И с адвокатами. И с полицией. Можете не сомневаться. Но после этого вы не увидите нас больше никогда.
Мать смотрела на него, и краска медленно сползала с её лица. Она открывала и закрывала рот, как рыба, выброшенная на берег. Она привыкла, что все перед ней пасуют, что её бояться. А тут — стена. Спокойная, уверенная, несокрушимая стена.
Отец Алины, всё это время молча стоявший в стороне, шагнул к жене и взял её под руку.
— Пойдём, — тихо сказал он. — Хватит. Мы пришли в гости, а не на войну. Извините нас, дети.
Мать дёрнулась, хотела что-то сказать, но, взглянув на ледяное лицо зятя и спокойные, чуть печальные глаза дочери, сникла. Впервые в жизни она сникла по-настоящему.
Они посидели ещё полчаса в гнетущей тишине. Мать не проронила больше ни слова, только исподлобья рассматривала обстановку и изредка бросала взгляды на внучку, которая больше к ней не подходила, прячась за мамину ногу. Отец пытался завязать разговор с Виктором про работу, про новости, но беседа не клеилась.
Когда родители ушли, Алина прислонилась к двери спиной и выдохнула. Виктор подошёл, обнял её и Милу, прижавшуюся к ногам.
— Ну как ты? — спросил он.
— Знаешь… — Алина подняла на него глаза, и в них не было слёз. Только усталость и странное облегчение. — Я её больше не боюсь. Совсем. Я на неё смотрела и видела просто несчастную, закомплексованную женщину, которая всю жизнь доказывала всем, что она лучше, и сама в итоге осталась одна. Даже с папой у неё нет настоящей близости. Она всю жизнь сравнивала и соревновалась. И проиграла.
— Ты не просто повзрослела, — тихо сказал Виктор, целуя её в висок. — Ты освободилась.
Алина посмотрела на мужа, потом на дочку, которая уже тянула к ней ручки, требуя внимания. В груди разливалось тепло. Она знала, что мать, возможно, ещё не раз попытается язвить, но это больше не имело значения. Стена, которую она построила вокруг себя из страха и неуверенности, рухнула.
— Мама, — вдруг отчётливо произнесла Мила, глядя на Алину.
Алина замерла. Потом рассмеялась — счастливым, освобождающим смехом. Она подхватила дочку на руки и закружила по комнате.
— Да, милая. Я — мама. И я научу тебя быть счастливой. Не идеальной, не лучшей, не победительницей всех конкурентов. А просто счастливой. Ты слышишь?
…
За окном догорал закат, окрашивая комнату в тёплые, медовые тона. Алина стояла у окна, держа на руках задремавшую Милу, и смотрела, как над городом зажигаются первые звёзды. Она думала о том, какой длинный путь прошла. О боли, которая сделала её сильнее. О людях, которые помогли ей поверить в себя. О муже, который стал её надёжной гаванью. И о маленькой девочке, спящей на её руках, которой она подарит совсем другую жизнь — без ядовитых сравнений и унизительных ярлыков.
В комнату бесшумно вошёл Виктор, обнял её со спины, положив подбородок на плечо.
— О чём задумалась?
— О том, что всё правильно, — прошептала Алина, не оборачиваясь. — Что каждый наш шаг, каждое сомнение, каждая слеза — всё было не зря. Потому что привело сюда. К нам.
— Ты самая сильная женщина, которую я знаю, — тихо сказал он. — Ты построила себя заново. Из пепла.
— Нет, — Алина покачала головой и чуть повернулась, чтобы видеть его глаза. В них горел тот же тёплый свет, что и в закате за окном. — Я не строила. Я просто наконец-то позволила себе быть собой. Той, кого всё это время пытались задушить. И ты мне в этом помог. И Мила. И даже, как ни странно, она. — Алина кивнула в сторону двери, за которой скрылась её мать. — Она была моим самым главным учителем. Учителем того, как не надо.
Виктор крепче сжал объятия. Мила во сне что-то пробормотала и улыбнулась.
Алина снова посмотрела в окно. Там, в густеющих сумерках, зажигались огни большого города. Города, в котором она больше не чувствовала себя чужой и одинокой. Города, который стал её домом. Она вдруг остро осознала, что всё самое страшное осталось в прошлом, за этой стеной, за этой дверью. Впереди была только жизнь. Долгая, разная, но её собственная. Жизнь, в которой она больше не обязана никому ничего доказывать. Жизнь, где можно просто быть. Быть матерью, быть женой, быть собой.
— Знаешь, чего я хочу больше всего? — спросила она, глядя, как первая, самая яркая звезда загорается в вышине.
— Чего?
— Научить её, — Алина кивнула на спящую дочку, — смотреть на звёзды и видеть в них не холодные небесные тела, а миллион возможностей. Научить её, что мир огромен и прекрасен, и в нём есть место для неё, любой. Безо всяких условий. Просто потому что она есть.
— Научишь, — уверенно сказал Виктор. — Ты всё сможешь. Ты же у нас никудышная.
Алина тихо рассмеялась, и в этом смехе не было горечи. Была лёгкость. То слово, которое столько лет было её проклятием, вдруг потеряло всякую власть над ней. Растворилось в вечернем воздухе, как дым.
Она поцеловала дочку в макушку, чувствуя тонкий запах детского шампуня, и закрыла глаза. Там, за веками, тоже был свет. Тёплый, спокойный, бесконечный. Свет её новой, настоящей жизни, которая только начиналась.
