Он терпеть не мог мысли о младшей сестре, пока она не исчезла — и вместе с ней исчезла вся радость из дома. А потом на разбитой трассе он взял на руки чужую плачущую девочку и понял: судьба только что подарила его семье второй шанс
Первое время Димке казалось, что мама просто поправилась после новогоднего застолья. Ну, бывает — зима, мало движения, плюс пироги с капустой, которые она так любила печь по выходным. Талия её, всегда тонкая, словно растворилась под домашним свитером, но в остальном она оставалась прежней — такой же быстрой, звонкоголосой и вечно занятой.
Спрашивать напрямую было неловко. Вдруг обидится? Отец, Игорь, только помалкивал, но часто ловил взгляд жены и улыбался с какой-то новой, доселе незнакомой Димке нежностью. И Димка, пожав плечами, делал вид, что тоже ничего не замечает. Он глотал книги по истории древнего мира, гонял мяч во дворе и периодически страдал от мыслей о Светке Комаровой, которая сидела через две парты от него и принципиально не обращала на него внимания.
Но вскоре сомнения отпали сами собой. Однажды, проходя мимо полуоткрытой двери спальни, Димка случайно увидел то, что заставило его прилипнуть к стене. Отец сидел на краю кровати рядом с мамой и, осторожно поглаживая её заметно округлившийся живот, шептал что-то ласковое, почти неслышное. Мама слушала, запрокинув голову, и на лице её было такое выражение блаженного покоя, какого Димка у неё не видел никогда.
Стало неловко до жжения в ушах. Он бесшумно, на цыпочках, ушел к себе, закрыл дверь и уткнулся в учебник, но строчки прыгали перед глазами.
«Мама ждёт ребёнка», — вдруг четко, как откровение, сформулировал он. Эта догадка не столько удивила, сколько ошарашила его. Мама, конечно, была красивой женщиной. В свои тридцать шесть она выглядела моложе многих мам одноклассников — стройная, подтянутая, с живыми карими глазами. Но беременность… в её возрасте? Это вызывало в нём какое-то глухое, иррациональное неприятие. Даже думать об этом было стыдно. Откуда берутся дети, он, конечно, знал, но чтобы его собственные родители… Это было за гранью.
— Пап, — спросил он как-то вечером, когда отец возился в гараже с машиной. Почему-то именно с ним, в этом мужском полумраке, пропахшем бензином и маслом, говорить об этом было легче. — Мама… она того? Ждёт?
Отец вылез из-под капота, вытер ветошью руки и внимательно посмотрел на сына. Взгляд у него был серьезный, но не строгий.
— Да, Дим. Ждём. Мама очень хочет дочку.
Димка хмыкнул, ковыряя носком кроссовка бетонный пол.
— А ты что, против? — Отец прищурился.
— Да нет, мне-то что? — Димка пожал плечами, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Только… разве в таком возрасте рожают? Это ж риск.
— В каком «таком»? — Игорь усмехнулся, но как-то грустно. — Слушай, ты уже не маленький. Должен понять. Мы с мамой всегда хотели двоих. Когда ты родился, мы в общаге ютились, я только-только на завод устроился. Денег кот наплакал. Мама с тобой сидела, подгузники стирала руками, потому что на памперсы не хватало. Мы и решили: подождём, пока встанем на ноги. Потом, когда бабушка квартиру оставила, ремонт сделали, машину я купил… Вроде всё наладилось, а второго всё не получалось. То работа, то заботы, то… просто не выходило. Мы уж и надеяться перестали. А тут — вот оно, чудо.
Отец замолчал, глядя куда-то в темноту гаража. Димка тоже молчал, переваривая услышанное. Чудо… Он никогда не думал о своей семье в таком ключе.
— Так что, Дим, — отец положил тяжёлую руку ему на плечо, — давай договоримся. Маме сейчас нельзя волноваться. Совсем. Я понимаю, у тебя свои тараканы в голове, школа, друзья… Но если что не так, если будет бесить что-то — лучше мне скажи. Или промолчи, если можешь. Постарайся для неё. Для нас.
— Да понял я, пап, — буркнул Димка, чувствуя себя почему-то взрослым и немного виноватым за свои недавние мысли.
Потом был тот самый день, когда они всей семьёй поехали на УЗИ. Врач, молодая улыбчивая женщина, долго водила датчиком по маминому животу, а потом сказала:
— Ну, поздравляю, родители. Готовьте розовые распашонки. Девочка у вас будет.
Мама заплакала прямо там, в кабинете, закрыв лицо руками. Отец обнял её, и Димка впервые увидел, как у него дрожат губы.
Дома всё изменилось. Из маленькой комнаты, которую они когда-то называли «гостевой», вынесли старый диван и поставили новую кроватку — белую, с балдахином из нежного кружева. В шкафу появились крошечные вещи. Димка брал их в руки и не верил: неужели в этот носочек, похожий на напёрсток, может влезть человеческая нога?
Мама часто замирала посреди разговора, отрешённо глядя в одну точку, и тогда отец с тревогой спрашивал: «Лен, ты в порядке?». И Димке невольно передавалось это беспокойство.
Лично ему до будущей сестры, если честно, не было никакого дела. Ну, родится и родится. Сопли, пелёнки, крики по ночам — кому это нужно? Его мысли занимала только Светка Комарова и предстоящий чемпионат района по футболу. Хотят родители ещё одного ребёнка — их право. Может, даже к лучшему. Будут с ней возиться, от него отстанут с уроками и вечными «приберись в комнате».
Но однажды ночью Димка проснулся от странных звуков. Сначала он подумал, что ему показалось. Но потом из-за стены отчётливо донёсся сдавленный стон, а следом — торопливый топот и приглушённый голос отца: «Лена, держись, я сейчас… Скорую вызвал, уже едут».
Димка вскочил, накинул халат и выбежал в коридор. В родительской спальне горел свет. Мама сидела на краю кровати, неестественно выпрямившись, обеими руками вцепившись в край. Лицо её было бледным, на лбу выступила испарина. Она раскачивалась вперёд-назад, тихонько постанывая. Отец метался по комнате, пихал в сумку какие-то вещи, халат, полотенце.
— Игорь, папку… папку с документами не забудь… — выдохнула мама, когда схватка отпустила.
— Мам… — позвал Димка осипшим со сна голосом. Сердце его колотилось где-то в горле.
— Сынок, ты? — мама попыталась улыбнуться, но вышла жалкая гримаса. — Спи, всё хорошо. Это просто…
Договорить она не успела — в дверь позвонили. Отец рванул открывать, и через минуту в комнату вошли двое в синих форменных костюмах. Они сразу взяли маму в кольцо, начали задавать быстрые, непонятные Димке вопросы про какие-то схватки, про воды, про периодичность. Мама отвечала с трудом, сквозь зубы. Отец суетился рядом, пытаясь помочь, но только мешал.
Димка стоял в углу, большой и неуклюжий, чувствуя себя совершенно лишним. Его никто не замечал. Когда маму, закутанную в пальто поверх халата, повели к двери, отец обернулся на пороге:
— Дим, я скоро буду. Ты тут… приберись немного, если хочешь. И не жди, ложись спать.
Дверь захлопнулась, и в квартире повисла звенящая, неестественная тишина. Димка постоял минуту, другую, потом машинально прошёл в комнату родителей. Смятая постель, открытый шкаф, брошенные тапки мамы… Он аккуратно поправил одеяло, поднял с пола упавшую подушку и пошёл на кухню. Спать не хотелось совсем. Он включил чайник и уставился в тёмное окно, за которым начинался серый, холодный рассвет.
Отец вернулся, когда Димка уже собирался в школу.
— Ну что? — спросил Димка, вглядываясь в лицо отца. — Родила?
— Нет ещё, — Игорь устало опустился на табуретку. Он был бледен и взлохмачен. — Не пустили меня. Сказали, ждать. Налей-ка чаю, Дим.
Димка поставил перед ним кружку, молча сделал бутерброд с сыром.
— Я в школу пойду? — спросил он.
— Иди, конечно. Я позвоню, как что узнаю.
Димка в школу, конечно, опоздал. Вошёл в класс, когда математик уже объяснял новую тему.
— Крошкин соизволил явиться, — язвительно заметил учитель. — Причина?
— Маме скорую вызывали, в роддом увезли, — ответил Димка сухо.
В классе стало тихо. Учитель крякнул, снял очки:
— Садись. Извини.
— У него мать рожает! — неожиданно громко зачем-то выкрикнул с задней парты вечно встрепанный Колька Шустов. Кто-то хихикнул, но быстро заткнулся под взглядом математика.
Отец позвонил на последнем уроке, когда Димка мучился с изложением по русскому.
— Можно выйти? — поднял руку Димка.
— Крошкин, до звонка пятнадцать минут, потерпи, — строго сказала учительница.
— У него мать рожает, Марь Иванна! — снова встрял Шустов, но на этот раз смеха не было.
— Иди, конечно, — смягчилась она.
В коридоре Димка прижал трубку к уху.
— Пап?
— Димка! Девочка! — голос отца был хриплым от усталости и счастья. — Три сто! Здоровая! Всё хорошо!
— Ну, слава богу, — выдохнул Димка, и сам не заметил, как улыбнулся.
Когда он вернулся в класс, учительница смотрела на него вопросительно.
— Всё хорошо, — сказал Димка, чувствуя себя героем какого-то фильма. — Девочка. Три килограмма сто.
— Поздравляю, — улыбнулась Марья Ивановна.
— Ну всё, теперь Крошкин пелёнки будет стирать! — ляпнул Шустов, и класс, выдохнув, взорвался дружным смехом, который заглушил звонок с последнего урока.
После школы его догнала Светка Комарова. Димка чуть не споткнулся от неожиданности.
— Дим, а сколько твоей маме лет? — спросила она, заглядывая ему в глаза.
— Тридцать шесть, а что?
— Да нет, ничего, — она пошла рядом. — Ты не думай, я это… рада за тебя. За вас. Сестрёнка — это же круто. А я вот одна у родителей. Они не хотели больше. Говорят, тяжело.
Они шли и говорили о какой-то ерунде, а Димка вдруг поймал себя на мысли, что ему легко и радостно. И что в этой новости про сестру есть что-то настоящее, большое.
Выписали маму с малышкой через пять дней. Димка с отцом встречали их у подъезда с цветами. Мама вышла из машины, держа на руках свёрток. Она выглядела уставшей, но счастливой.
— Ну, знакомься, Дим, — сказала она, откинув кружево с крошечного личика.
Димка заглянул внутрь и… ничего особенного не увидел. Маленькое сморщенное личико, красное, глазки закрыты, носик — кнопочкой. На голове — смешной тёмный пушок. Эталоном красоты для него по-прежнему была Светка Комарова. Но что-то дрогнуло внутри, когда эта сморщенная кроха вдруг сморщилась ещё больше, открыла беззубый рот и запищала тоненько, как комар.
— Ну что ты, маленькая, — заворковала мама, прижимая её к себе, — это твой брат, Дима. Не бойся.
— А как назвали-то? — спросил Димка, чтобы хоть что-то сказать.
— Анной, — ответил отец. — В честь бабушки. Аничка.
— Анька, значит, — кивнул Димка. — Красиво.
С появлением Анички жизнь в доме завертелась с бешеной скоростью. Она стала центром вселенной. Всё теперь подчинялось её режиму: кормления, купания, прогулки. Мама почти не спала, ходила замученная, но при этом какая-то светлая. Отец после работы брал всё хозяйство на себя. Димке тоже перепадало: сбегать в магазин, вынести мусор, помочь маме развесить бельё. И, как ни странно, он делал это без раздражения, почти с удовольствием. Чувствовал себя причастным к общему делу.
Но когда мама однажды попросила его погулять с коляской, пока она примет душ и немного приберёт в зале, Димка взбунтовался.
— Мам, ну ты чего? — зашипел он. — Пацаны увидят, засмеют же! Я лучше пол помою, честно! Или в магазин схожу.
— Дима, она уже одета, закутана, — устало сказала мама. — Если я её раздену, она перегреется, а потом на улице вспотеет и простынет. Она же маленькая, ей нельзя. И сам одевайся теплее, на улице ветер.
Спорить было бесполезно. Димка, чувствуя себя последним идиотом, выкатил коляску во двор. Солнце светило как назло ярко, и все нормальные люди играли в футбол или сидели на лавочках. Он наворачивал круги по периметру двора, стараясь держаться подальше от шумных компаний, и проклинал всё на свете.
И тут, как в страшном сне, прямо перед ним возникла Светка. Шла с подругой, с пакетом из магазина. Димка хотел сделать вид, что он не он, а какое-то бесплотное привидение, но было поздно. Светка его заметила.
Он приготовился к самому худшему — к насмешкам, к ехидным улыбкам. Но Светка, сказав что-то подруге, направилась прямо к нему.
— Привет, Крошкин, — улыбнулась она, заглядывая в коляску. — Ой, какая малюсенькая! Это твоя? Сестра?
— Ага, — выдавил Димка, чувствуя, как горит лицо.
— Анька, да? Мама говорила, вас Аней назвали? — Светка осторожно поправила одеяльце. — Какая хорошенькая! Спит, как ангел.
Подруга Светки тоже подошла, и они вдвоём начали умиляться. А потом Светка пошла рядом с ним, и они сделали ещё один круг по двору, обсуждая какую-то ерунду. Соседка тётя Нина, встретив их, улыбнулась: «Какая молодая нянька растёт!». Димка готов был сквозь землю провалиться, но отчего-то на душе было тепло.
Вечером мама, уставшая, но довольная, качала Аньку и тихонько напевала какую-то старую колыбельную. Димка лежал в своей комнате, слушал этот тихий напев и сам не заметил, как уснул.
А через месяц Анечка заболела.
Началось всё с обычного насморка. Мама лечила её, промывала носик, но температура поползла вверх. Ночью она поднялась до тридцати девяти. Родители не спали, по очереди носили девочку на руках, поили микстурой. К утру температура спала, но ненадолго. К вечеру снова начался жар, и сбить его уже ничем не удавалось. Анечка дышала тяжело, с хрипами, и уже не плакала, а только слабо постанывала.
Отец вызвал «скорую».
Всю ночь Димка просидел в своей комнате, прислушиваясь к шагам, к приглушённым голосам. Его никто ни в чём не обвинял, но он чувствовал себя чудовищно виноватым. Вспоминал ту прогулку, ветер… Вдруг это он виноват? Вдруг не досмотрел?
Аню увезли на рассвете. Мама поехала с ней, отец остался дома, чтобы потом поехать в больницу.
— Дала она нам дрозда, — сказал он, зайдя к Димке в комнату. Голос у него был чужой, севший.
— А она… поправится? — спросил Димка, боясь услышать ответ.
— Должна. Врачи хорошие, лекарства есть. Всё будет хорошо, — сказал отец, но сам в это не верил.
Димка не думал, что будет так переживать. В школе он отвечал невпопад, получил двойку по истории, хотя тему знал. Мысли были не здесь. Он ждал звонка.
Когда он пришёл из школы, отец сидел на кухне. Он не плакал. Он просто сидел, уставившись в одну точку на стене. В руке у него была зажата недокуренная сигарета, хотя он бросил курить года три назад.
Димка всё понял сразу, ещё до того, как отец открыл рот. Сердце рухнуло куда-то вниз, в ледяную пустоту.
— Пап? — позвал он тихо.
Отец медленно перевёл на него взгляд. Взгляд был пустой, мёртвый.
— Нет нашей Ани, Дим, — сказал он тихо. — Пневмония. Слишком быстро всё… Не смогли… Врачи ничего не сделали…
Он закрыл лицо руками, и плечи его затряслись. Димка никогда не видел, чтобы отец плакал. Никогда. Он подошёл, не зная, что делать, что говорить. Просто обнял отца за плечи, и вдруг сам заревел в голос, как маленький, уткнувшись ему в куртку.
Потом из больницы вернулась мама. Её Димка узнал с трудом. Это была не его мама — живая, звонкая, весёлая. Это была её тень. Седая, с остановившимся взглядом, сгорбленная. Она прошла в комнату, где стояла пустая кроватка, села рядом на пол и замерла.
В доме поселилась тишина. Глухая, чёрная тишина, которую не могли разогнать ни свет за окном, ни голоса с улицы. Димкино сердце разрывалось от жалости к матери, от боли, от собственного бессилия.
После похорон мама почти не выходила из комнаты. Она часами сидела возле пустой кроватки, гладила рукой маленькое одеяльце. Ночью она вскакивала и бежала туда, ей казалось, что она слышит плач. Отец с трудом уводил её, укладывал в постель, сам не спал до утра.
Так прошла неделя. Вторая. Месяц. Начало таять, закапало с крыш, но весна не приносила облегчения. Казалось, радость и смех ушли из их дома навсегда и никогда не вернутся.
— Слушай, Дим, — сказал отец как-то в субботу утром. Он похудел, осунулся, но в глазах появилась какая-то решимость. — Пока дороги совсем не развезло, надо отвезти кроватку и все Анины вещи на дачу. В сарай. Маме нельзя это видеть каждый день. Она так с ума сойдёт.
— А мама? — спросил Димка.
— К тёте Вере ушла. Я попросил её забрать маму на весь день. Ей не нужно этого видеть.
Они молча разобрали кроватку, сложили в большие чёрные пакеты распашонки, ползунки, игрушки — смешного зайца, которого Димка когда-то купил Ане, ещё не родившейся, на свои карманные деньги. Сердце сжималось при виде каждой мелочи.
Отец загрузил всё в багажник, и они поехали за город. Там, вдоль трассы, ещё лежал грязный, ноздреватый снег. Солнце пыталось пробиться сквозь серые тучи, но свет был холодным, неживым.
Димка смотрел в окно и думал об Ане. О том, что она никогда не увидит, как распускаются листья, никогда не услышит первый гром, никогда не научится ходить. Глаза защипало, и он отвернулся к окну, чтобы отец не видел слёз.
Вдруг впереди показалось скопление машин. Мигалки, люди в форме. Отец притормозил и съехал на обочину.
— Ты посиди, — сказал он. — Я схожу, узнаю, может, помощь нужна. Авария, видать.
Димка тоже вылез из машины. Его тянуло туда, как магнитом. Он подошёл ближе и увидел страшную картину: красная легковушка, смятая в гармошку, врезалась в грузовик. Вокруг бегали люди, кричали. На ступеньке грузовика сидел бледный водитель и твердил одно и то же: «Я на секунду глаза закрыл… На секунду…».
Один из полицейских держал в руках что-то розовое. Димка пригляделся — это была автолюлька. Он подошёл ещё ближе. В люльке, закутанная в розовое одеяльце, лежала девочка. Примерно такого же возраста, как была бы сейчас Аня. И она… спала. Спокойно, безмятежно, приоткрыв ротик.
— Представляешь, — сказал молодой полицейский другому, кивая на люльку, — родители — насмерть оба. А этой хоть бы что. Ни царапины. Чудо, да и только.
Вдалеке завыла сирена. Девочка в люльке вздрогнула, сморщилась и залилась громким, отчаянным плачем. Полицейский, державший люльку, растерянно заглянул внутрь и беспомощно оглянулся по сторонам.
И тут Димка, не отдавая себе отчёта, шагнул вперёд.
— Дайте мне, — сказал он твёрдо. — У меня… у меня сестрёнка была. Я умею.
Полицейский с сомнением посмотрел на долговязого парня, но всё же протянул люльку. Димка взял её, осторожно, как самую большую драгоценность, вытащил девочку и прижал к груди. Она была лёгкая, тёплая и пахла молоком и чем-то неуловимо родным.
— Тш-ш-ш, маленькая, тш-ш-ш, — зашептал Димка, прижимая её к себе и слегка покачивая. — Не бойся, всё хорошо. Я тут. Я с тобой.
И случилось чудо. Девочка всхлипнула пару раз, икнула и замолчала. Она притихла, уткнувшись носом в его куртку.
— Ничего себе, — выдохнул полицейский. — Как ты это сделал, парень?
— Девочка из машины? — К ним подошёл врач скорой, которую только что привезли. — Давай её сюда, в машину, надо осмотреть.
Димка нехотя шагнул к врачу, но девочку не отдал.
— Вы её в больницу? — спросил он.
— Да, осмотрим, потом в детскую больницу, — кивнул врач. — А там уже — в дом ребёнка или детдом, если родственников не найдут.
Димка почувствовал, как внутри всё оборвалось. Он посмотрел на отца, который тоже подошёл и стоял рядом, наблюдая за этой сценой. В глазах у отца Димка увидел то же, что чувствовал сам.
— Пап… — только и сказал он.
Отец понял всё без слов. Он подошёл к врачу и начал говорить быстро, сбивчиво:
— Доктор, послушайте. Мы с женой недавно потеряли дочь. Такую же малышку. Жена очень тяжело переживает. Если девочка здорова… Может быть, мы сможем её… ну, взять? Удочерить? У нас всё есть: и кроватка, и вещи…
Врач внимательно посмотрел на него, на Димку с девочкой на руках.
— Это, отец, не ко мне, — сказал он устало. — В опеку надо, заявление писать. Если родственники не объявятся или откажутся, тогда, может быть, и отдадут вам. Но это процедура, не быстро. А пока — давай, парень, не задерживай, — обратился он к Димке. — Надо ребёнка осмотреть.
Димка нехотя, с огромной нежностью, передал девочку врачу.
— А как её зовут? — спросил он напоследок.
Врач заглянул в какие-то бумажки, которые передал ему полицейский.
— По документам — Василиса. Василиса Сергеевна Соколова.
Димка и отец переглянулись.
— С ума сойти, — выдохнул отец. — Василиса…
— Ладно, поехали, — сказал он, беря Димку за плечо.
— На дачу? — спросил Димка, садясь в машину.
— Нет, — отец повернул ключ зажигания. — Домой. Нечего нам на даче делать. Эти вещи нам ещё пригодятся.
Всю обратную дорогу Димка молчал. Он думал о девочке с удивительным именем, о её огромных глазах, которые она на мгновение открыла, когда он прижал её к себе. Он вдруг понял, что переживает за этого чужого ребёнка так, как не переживал никогда в жизни.
— Пап, — спросил он, когда они уже подъезжали к дому. — А вдруг мама не согласится?
— Согласится, — твёрдо сказал отец. — Должна согласиться. Ради этого стоит жить дальше.
Дома было тихо и сумрачно. Мама сидела на диване в гостиной и смотрела в пустой угол, где раньше стояла Анина кроватка. Она даже не обернулась на звук открывшейся двери.
— Вы вернулись? — спросила она безучастно. — Не проехать?
— Мам, — Димка подошёл к ней и сел рядом, боясь, что голос его сорвётся. — Мам, мы тут… мы встретили Василису.
Мама медленно повернула к нему голову, в глазах её мелькнуло что-то похожее на удивление.
— Кого?
— Василису. — Отец тоже подошёл и сел по другую сторону. — Лена, послушай. То, что сейчас случилось… это просто знак.
И они вдвоём, перебивая друг друга, начали рассказывать. Про аварию, про чудом выжившую девочку, про её имя, про то, как Димка взял её на руки и она успокоилась. Мама слушала молча, не перебивая. Сначала лицо её оставалось неподвижным, потом по щекам потекли слёзы, но она их не вытирала.
— Василиса, — прошептала она. — Вы сказали, её зовут Василиса?
— Да, — кивнул Димка.
Мама долго молчала, глядя перед собой невидящим взглядом. Потом медленно поднялась с дивана, подошла к окну и раздвинула шторы. В комнату хлынул яркий весенний свет. Она постояла так минуту, потом повернулась к ним.
Лицо её было мокрым от слёз, но в глазах впервые за долгое время появилась жизнь.
— Завтра, — сказала она твёрдо. — Завтра утром поедем в эту больницу. Я должна её увидеть.
— Ура! — не выдержал Димка и закричал, как мальчишка. — Пап, ты слышал? Ура!
Отец обнял маму, и она, уткнувшись ему в грудь, наконец-то дала волю слезам — но это были уже не те чёрные, безысходные слёзы, а слёзы очищения и надежды.
Этой ночью Димка долго не мог уснуть. Он смотрел в потолок и думал о том, как всего за несколько месяцев его жизнь перевернулась с ног на голову. Как он, презиравший мысли о маленькой сестре, теперь мечтал только об одном — чтобы та, чужая девочка с необычным именем, стала их. Стала её. Стала его сестрой.
Он вспомнил её личико, спокойное и доверчивое у него на груди, и понял: он сделает всё, чтобы это случилось. Потому что иногда жизнь даёт второй шанс. И глупо было бы его упускать.
За окном дышала весна, готовая вот-вот взорваться первой зеленью, а в доме, где ещё недавно поселилась смерть, снова затеплилась жизнь. И в этой жизни было место для маленькой девочки по имени Василиса.
