1985. В детстве её дразнили Царевной-лягушкой, а однажды она вытащила обидчика из холодной воды, и он пообещал ей вечный долг. Спустя годы она пришла требовать обещанное — прямо на его свадьбу к другой
Деревушка Полуяновка приткнулась к опушке леса, словно уставший путник, решивший передохнуть у чистой воды. Десятка два домов, крепких, ладных, смотрели окнами на Лебяжий пруд. Название свое пруд получил не случайно — по осени сюда и впрямь прилетала пара белоснежных птиц, вызывая у местных ребятишек благоговейный шепот. Летом же пруд принадлежал лягушкам. Их разноголосый хор был той самой колыбельной, под которую засыпала вся округа.
Крайний дом, самый близкий к воде, принадлежал Аглае Петровне. Бабкой Аглаю называли все, хоть и не по возрасту — всего-то пятьдесят пять стукнуло. Но жизнь согнула ее раньше срока, выбелила волосы, натрудила руки. Жила она с внучкой, Ариной.
Судьба Аглаи сложилась безрадостно. Рано овдовев, она подняла дочку Клавдию одна, вложив в неё всю себя без остатка. Клавдия, как только оперилась, умчалась в областной центр, навострившись на инженера. А через три года вернулась ненадолго, оставила на крыльце сверток с младенцем и глаза, полные вины:
— Мам, ты пойми, мне общежитие дали, а там с ребенком никак. Защита диплома на носу. Ты уж прости, родная.
Аглая тогда только вздохнула, прижала внучку к груди и перекрестила затылок уезжающей «Нивы». Клавдия наезжала часто, но наскоками: привезет гостинцев, обновок, пообещает вот-вот выйти замуж, забрать их обеих в город, к новой жизни, и снова исчезнет в своей суете.
Арина росла сама по себе. Может, из-за того, что дом стоял на отшибе, а может, так звезды сошлись, но в шумной ватаге деревенских ребятишек она всегда держалась особняком. Бегала со всеми, лазала по деревьям за терном и дикими яблочками, купалась до синевы, но в глазах ее всегда жила какая-то глубокая, внимательная тишина. Обидеть Арину было сложно — ответ держала мгновенно, лезла в драку не раздумывая. А вот прозвище к ней прицепилось намертво.
Приезжий Димка, каждое лето гостивший у своей тучной бабушки Нюры, узнав, что Арина живет у пруда, заорал как-то с мостков:
— Эй, царевна-лягушка! Ква-ква! Прыгай сюда, на листок, комара словишь!
Имя у девочки было для тех времен — конец восьмидесятых — удивительное. Не Света, не Лена, а Арина. Старинное, певучее. В сказках, бывало, царевна-лягушка оборачивалась Василисой Премудрой, а тут все шиворот-навыворот. Димкино прозвище прилипло намертво. Арина и впрямь чем-то напоминала лягушонка: тонкие руки-ноги, большие зеленые глазищи, быстрая, юркая, не по годам прыгучая — через любую лужу перемахивала играючи.
Димка появлялся в Полуяновке каждое лето, и каждый раз, едва завидев Арину, он тонко и противно выкрикивал: «Лягушка!» или просто дразнил: «Аришка-кочерыжка». Удивительнее всего было то, что Арина никогда на него не обижалась. Словно не слышала. Словно для нее это имя ничего не значило.
Клавдия была рада, что дочка пристроена, что не мотается с ней по чужим углам. Аглая — что есть рядом живая душа, помощница, отрада. Так и текла жизнь, тихая, как воды Лебяжьего пруда.
В то лето, когда Димке стукнуло шестнадцать, он едва не утонул. Купался далеко от берега, решил переплыть пруд наперегонки с ветерком, да то ли ногу свело судорогой, то ли за старую корягу зацепился. Кричать сил не было, только булькал, уходя под воду. Арина, возившаяся с бельем на мостках, заметила мгновенно. Бросилась в воду, как была, в сарафане. Вытащила, откачала. Сидели потом на берегу, солнце их сушило, а они все никак не могли согреться и отдышаться. Зубы выбивали дробь то ли от холода, то ли от пережитого ужаса. Димка, глядя в воду, пробормотал, как заведенный:
— Спасибо… Буду должен, Арин. Буду должен.
— Ладно, — ответила она, кутаясь в мокрый сарафан. — Должник, так должник. Живи пока.
Тот случай стерся из памяти. Димка, хоть и перестал дразниться, другом ей не стал. В восемнадцать он приехал уже взрослым, разбитным парнем, с гитарой и дымом «Примы» в зубах.
— Привет, Арина! — окликнул он ее, догнав на велике.
Арина щурилась от солнца, светлая челка выбилась из-под косынки.
— Ух ты, — усмехнулся Димка, притормаживая рядом. — Лягушонок-то вымахал. Совсем невеста.
Красавицей Арину не назвал бы и самый пристрастный судья. Оставалась в ней какая-то нерастраченная угловатость, нескладность, а лицо, усыпанное россыпью веснушек, еще не знало ни помады, ни теней. Деревенские девчонки ее возраста вовсю уже красились, ходили на дискотеку в сельский клуб, а Арина все стеснялась.
Впервые в жизни она смутилась при встрече с ним.
— Домой? — спросил он.
— Ага, — кивнула она.
— Садись, подброшу.
— Ну, подбрось, — пожала она плечами с деланым равнодушием.
Старый Димкин велик промчался мимо Аглаиного дома, свернул к опушке леса. А на следующий день Арина уже ждала его у околицы. А потом улыбалась, когда он, обнимая ее в тени густых черемух, шептал на ухо: «Лягушонок мой…» И это звучало как самое дорогое признание.
— Приедешь? — спрашивала она, когда лето кончилось.
— Ну, конечно. Бабка Нюра без меня скиснет.
— И я буду ждать, — прошептала Арина, касаясь губами его колючей щеки. — Я тебя люблю, Дим.
Димка сорвал травинку, пожевал ее, глядя куда-то вдаль, за пруд.
— Ну, так когда? — переспросила она.
— Приеду, Арин. Скоро.
В армию Дмитрий не попал. Родители отмазали — нашли какую-то комиссию, давление и плоскостопие. В Полуяновку он не спешил. Зачем? Свидания с Ариной остались где-то в другой жизни. Он был благодарен этой тихой, неказистой девчонке: она отдалась ему без боя, не прося ничего взамен, став его первой женщиной. И он у нее тоже был первым.
Аглая, глядя, как внучка сохнет по Димке, тяжело вздыхала, подтыкая половик:
— Не с того ты начала, Ариша. Не уберегла я тебя. Сама век одна маялась, Клавдия твоя одна мыкается. Гляди, и тебя такая же доля ждет.
— А я поеду к нему, — огрызалась Арина. — Слышала, он женится. Вот и приеду на свадьбу.
— Поздно, девка, — качала головой бабка. — Кабы ты ему нужна была, сам бы приехал. Давно бы примчался.
Хмурым сентябрьским утром электричка уносила Арину в город. В кармане куртки — сто рублей, в сумке — смена белья да банка соленых рыжиков. В городе у нее, кроме Димки, ни души. Нашла нужный адрес, дошла. Уже в подъезде услышала гул голосов, звон посуды. Дверь квартиры на третьем этаже была приоткрыта. Двое парней курили на лестничной клетке.
— Вам кого? — спросил один, окинув взглядом деревенскую девчонку.
— Дмитрия позовите. Жениха вашего.
— Жениха? Ого! — присвистнул второй. — Диман, выходи! Там к тебе…
Димка вывалился в коридор, в расстегнутой рубашке, с влажными после танцев волосами.
— Ты? — выдохнул он. — Откуда адрес?
— Ты сам давал, помнишь? Когда на опушку меня катал. На память.
Димка напрягся. Он ничего не помнил. Те дни стерлись, как дождем размытая дорога.
— Ну, допустим. Чего приперлась-то?
— Долг пришла требовать, — спокойно сказала Арина.
— Какой долг?
— Помнишь, из пруда тебя вытащила? Ты тогда сказал: «Буду должен». Вот я и пришла за должком.
Димка хмыкнул, поправил воротник:
— Ты серьезно, Арин? У меня там гости. Свадьба у меня, понимаешь? Жена теперь, — он крутанул на пальце тонкое обручальное кольцо.
— Мне без разницы. Долг есть долг. Ты обещал.
— Слушай, — он понизил голос, — а то лето на опушке — разве не расплата? Ты же сама ко мне прибежала, я не неволил. Квиты мы, Арина. Иди давай.
— Не уйду, — уперлась она. — Помощь мне нужна. Устроиться в городе. Квартиру снять, работу найти. Поможешь — и свободен.
Димка покосился на дверь, за которой гремела музыка.
— Ладно, — зашептал он. — Завтра приходи сюда же, вечером. Найду я тебе угол. Только уйди сейчас, Христа ради.
— На вокзале переночую, — кивнула Арина. — Завтра буду.
Она сдержала слово. Димка, боясь, что деревенская девчонка, способная, как оказалось, и в пруд за ним кинуться, и на свадьбу заявиться, не отстанет, быстро нашел ей жилье. Двоюродная тетка его, Нинка, сдавала студентам летнюю кухоньку. Студенты как раз съехали, и Димка пристроил туда Арину. Нинка, особа бойкая и любопытная, цену выставила сразу:
— За месяц вперед бери, — отрезала она. — А работать куда пойдешь?
— В больницу. Санитаркой.
— Ну-ну, — хмыкнула Нинка. — На санитарку тут только на хлеб и хватит.
— Мне хватит, — отрезала Арина.
Она приехала в город не ради Димки. Ей хотелось вырваться из Полуяновки, начать жить по-новому. Не как мать, не как бабка. По-своему. Димку она простила в тот же вечер, оставшись одна в пустой, пахнущей краской кухоньке. Сама виновата — потянулась, поверила. Но город открывал новые горизонты, и она была полна решимости их покорить.
Работа в больнице оказалась каторгой. Сестра-хозяйка, тетя Зоя, женщина с тяжелым взглядом и цепкими руками, с первого дня вцепилась в Арину:
— Наклоняйся ниже, не переломишься! И не королевна, чай! За углами, за плинтусами смотреть надо!
Арина терпела. Месяц терпела, два. Пациенты ее любили: чистоту наводила идеально, без суеты, с какой-то даже лаской. Но одна пожилая дама из отделения, привыкшая командовать прислугой, устроила скандал:
— Насухо вытирать надо, а не разводить сырость!
— Я вытерла, еще минута — и сухо будет, — спокойно ответила Арина.
— А я сказала: вытри еще раз!
Арина молча взяла ведро и вышла. В мужской палате, пока она мыла, дама ворвалась следом, продолжая кричать.
— Вы бы, гражданка, вышли, — подал голос мужчина лет сорока с загипсованной ногой. — Не женское это дело — в мужскую палату заглядывать.
— А ты не указывай! — огрызнулась та.
— Я не указываю, я право свое напоминаю, — усмехнулся мужчина.
Дама фыркнула и ушла.
— Слышь, девушка, — позвал он Арину. — А зачем оно тебе надо? Красивая, молодая, а терпишь таких иродов. У нас на стройке люди нужны. Работа пыльная, но платят нормально. И общежитие дают. Потом и квартиру, может, выбьем. Меня Виктором звать.
Арина задумалась. Записала адрес, но не пошла сразу. Решила не торопиться.
Случай все решил сам.
Вернувшись как-то с ночной смены, она застала в своей кухоньке Димку. Он сидел на ее кровати, мурлыкал что-то под нос, перебирая струны старой Нинкиной гитары. Ключ Арина оставляла под ковриком — Димка, видно, вспомнил.
— Здорова, Аринка! — осклабился он. — Жду тебя, лягушонка, жду.
— Чего надо? — устало спросила она.
— Соскучился, — встал он, шагнул к ней.
И тут же получил звонкую пощечину.
— Ах ты… — взвился он, схватил за руку, потянул к кровати.
Дверь распахнулась. На пороге стояла Нинка, подбоченившись.
— Ах вы, шашни тут разводить! — заголосила она. — А ну, брысь отсюда, гусь! Жена дома, а он к девкам бегает! А ты, — повернулась она к Арине, — съезжать будешь! Чтоб духу твоего не было!
Димка, потирая щеку, выскользнул вон.
— И съеду, — твердо сказала Арина. — Найду что получше.
Она уволилась из больницы и пришла на стройку к Виктору.
— Вовремя, — кивнул он. — Будешь пока на подхвате, а штукатурить тебя Людка научит.
Людка — высокая, крепкая, лет тридцати — оглядела Арину с ног до головы.
— Тощая, — резюмировала она. — Но ничего, работящая вроде. Научу.
Через неделю они уже сидели в обеденный перерыв на куче досок, пили чай из одного термоса, и Арина, впервые за долгое время, почувствовала тепло. Людка слушала, поддакивала, а когда Арина рассказала про Димку и лягушку, даже слезу пустила.
— Ах, гад, — выдохнула Людка. — Ничего, Аришка, найдется твой принц.
И принц нашелся. Буквально на следующий день.
— Эй, светлая челка! — окликнул ее коренастый парень, сверкая белозубой улыбкой. — Здорова, Арина!
— А вы откуда меня знаете? — удивилась она.
— Так я крановщик, Павел. Мне с моей высоты всех видно, — он обнял ее за плечи, показывая на башенный кран. — Вон моя кабина. Я за тобой уже неделю наблюдаю. Ты как муравей — все время в движении.
— А-а, знаю, — смутилась Арина. — Паша.
— Ну вот. А что сегодня делает Арина после смены? Может, провожу до общаги?
— Ну, проводи, — пожала она плечами. — Только в гости не зову.
Паша поднял руки, показывая, что и не претендует.
У дверей общежития он посмотрел на нее так, что Арине показалось — он заглянул в самую глубину души.
— Ладно, — выдохнула она. — Заходи на чай.
Чай затянулся до утра. Паша оказался говорливым, веселым, ласковым. И Арина поверила ему сразу, безоглядно.
— Ты что, с Пашкой? — напустилась на нее Людка через пару недель. — Я ж за ним сколько хожу! Свиданки намекаю, а он ноль внимания. А ты, лягушка болотная, пришла и увела!
— Да не знала я, Люд! Прости!
Людка дулась долго, но потом оттаяла. Арина думала, что вот оно — счастье. Но «скоро» затянулось на годы. Паша влюблен был без памяти, но к ЗАГСу не подпускал. Арина получила однокомнатную квартиру от стройуправления, Паша переехал к ней. Жили душа в душу, но кольца на пальце не было. А через пять лет Паша встретил другую.
— Ты прости, Арин, — сказал он, собирая чемодан. — Не лежит у меня душа к печатям. А она… ну, сама понимаешь.
— Понимаю, — кивнула Арина. — Иди.
Работать с Пашей на одной стройке было невмоготу. И тут снова появился Виктор.
— Слышь, Арин, — позвал он. — Я свою бригаду собираю, частные дома строить будем. Идем со мной? Будешь и кашеварить, и подсоблять. Нормально заплачу.
Арина согласилась не раздумывая.
Виктор был мужик крепкий, дело знающий. Неожиданно для всех он ушел от жены. Сначала ходил хмурый, злой, придирался к каждой мелочи. А потом стал засматриваться на Арину. Сядет рядом в перекур, расспрашивает о жизни, о том о сем. Поможет чем, подвезет. Так, незаметно, Арина прикипела к нему душой. И когда Виктор предложил построить дом, она согласилась. Дом вырос на окраине города, крепкий, красивый. Туда Арина и переехала, оставив квартиру вернувшейся из города матери — Клавдия, состарившись, осела наконец рядом.
Виктор женился на Арине по-честному. Восемь лет прожили они душа в душу. Но детей не было. Виктор не хотел: у него от первого брака двое взрослых, внуки уже.
— Ну зачем нам, Арин? Плохо тебе со мной?
И Арина соглашалась. До той поры, пока дети Виктора не стали считать ее чужой, прислугой, нянькой. Пока в ее собственном доме она не стала лишней.
Виктор уговаривал, плакал даже. Арина ушла. Собрала вещи и уехала в Полуяновку, к бабке Аглае, которую навещала все эти годы.
Аглая встретила ее у калитки, подслеповато щурясь, а потом заплакала:
— Ариша… Неужто и тебя та же доля, что меня с Клавкой?
Арина молча обняла бабку.
Дни тянулись медленно, как патока. Арина ухаживала за Аглаей, слушала ее бесконечные приметы.
— На угол не садись — замуж не выйдешь. Кружку на стол вверх дном не ставь — к ссоре.
— Да кому ставить-то, ба? Одна ведь.
— Ты слушай. Не слушаешь — одна и останешься.
Аглая угасала. Перед смертью взяла с Арины слово:
— Ты, Ариша, не сдавайся. Все у тебя будет. Я знаю.
И ушла с улыбкой, поверив в это.
Оставшись одна, Арина решила привести домик в порядок. И тут деревня ожила. Место под Полуяновкой оказалось лакомым для дачников. Арина, у которой скопились за годы работы деньги, купила два соседних участка в надежде, что когда-нибудь, если родится ребенок, ему будет где развернуться. А пока — продала один.
Осенним утром у калитки остановилась иномарка. Вышел мужчина, хлопнул дверцей.
— Хозяйка! — крикнул он.
Арина вышла на крыльцо, вытирая руки о фартук.
— Чего шумите?
— Здравствуйте! Говорят, участок у пруда продаете?
— Продаю.
Мужчина, представившийся Михаилом, торговался долго, сбивая цену. Арина не уступала.
— Гляньте, неровный он.
— Не выдумывайте. Двое других уже приезжали, готовы купить. Так что или берите, или не тратьте мое время.
На том и порешали.
Михаил начал строиться весной. Долго выбирал бригаду, скандалил, переплачивал. Арина как-то подошла, глянула на сваи, на фундамент и негромко сказала:
— Не так льете. Поведут углы. Надо было иначе.
Михаил уставился на нее.
— А вы откуда знаете?
— Жизнь научила, — усмехнулась Арина. — Могу подсказать, если надо.
Она ушла, а Михаил долго смотрел ей вслед. Пятнадцать лет он пахал как проклятый, строя бизнес, чтобы осчастливить жену. Жена счастлива не была. Устав от ее вечных гулянок и скандалов, он развелся, купил участок в тишине, подальше от людей. А теперь смотрел на эту странную женщину в выцветшем платке и не мог отвести взгляд.
— Ой, Миш, боюсь, — Арина держалась за поясницу, морщилась. — Как же я рожать-то буду? Поздно мне…
— Молчать! — он прикрыл ей рот ладонью. — Не смей так говорить. Все хорошо будет. Я с тобой. Под окном постою, если надо.
Арина рассмеялась сквозь слезы:
— Под окном? Глупый.
— Самый умный, — улыбнулся Михаил.
Сына назвали Егором. Клавдия, став бабушкой, примчалась в тот же день, трясущимися руками взяла внука.
— Арин, ты давай, если занята, я посижу с ним. Я все брошу.
Арина вспомнила свое детство — вечно отсутствующую мать, бабку Аглаю, которая заменила ей всё, — и покачала головой:
— Нет, мам. Я сама. Я с ним буду сама. А ты приезжай в гости, помогай. Буду рада.
Клавдия поняла, кивнула, уткнулась в внука носом.
Егору было три года, когда Арина увидела возле дома серебристую машину. Дмитрий — похудевший, осунувшийся, с сединой в висках — стоял, опершись на капот.
— Арина? Ты?
— Я, — кивнула она.
— А это твой? — кивнул он на Егорку, возившегося в песочнице.
— Мой.
— А у меня дочери уже взрослые. Внуки скоро будут. Как ты?
— Хорошо.
— А я вот участок присматриваю. Дедов дом хочу восстановить, для дачи. Ностальгия, знаешь…
— Семен! — резкий женский голос из машины оборвал его. — Долго еще?
Дмитрий вздрогнул, виновато улыбнулся.
— Ну, бывай. Ты всегда это место любила. Слушала, как лягушки квакают.
— Место люблю, — ответила Арина, беря сына за руку. — А теперь птиц слушать нравится больше.
И пошла к дому, не оглядываясь. А чего оглядываться?
Вечер опускался на Полуяновку синий, прозрачный. Лебяжий пруд молчал, лишь изредка вздыхала рыба, выпрыгивая за мошкарой. Михаил возился во дворе, красил новые ворота. Егорка бегал вокруг, мешая отцу, тыкая палкой в ведро с краской.
Арина сидела на крыльце, грела руки о кружку с чаем, смотрела, как за прудом догорает заря. Красные сполохи ложились на воду, и казалось, что пруд налит не водой, а расплавленным золотом.
Из открытого окна доносился запах пирогов с капустой, которые она поставила утром. Где-то далеко за лесом ухал филин, перекликаясь с ночными птицами.
Михаил подошел, сел рядом на ступеньку, положил голову ей на колени.
— Устал, — пробормотал он.
— Отдохни, — она провела рукой по его волосам, пахнущим краской и солнцем.
— Мам, — подбежал Егорка, — а почему лягушки не квакают?
— Спать легли, — улыбнулась Арина. — Им тоже отдыхать надо.
— А завтра заквакают?
— Завтра заквакают. И птицы споют. И солнце встанет.
— И мы будем жить?
— И мы будем жить, сынок, — она притянула его к себе, обняла одной рукой, другой — Михаила.
Так они и сидели втроем на ступеньках старого бабкиного дома, под огромным звездным небом, которое начинало зажигать свои первые огни. И в тишине этой, в запахе пирогов и речной воды, в тепле детской головы и мужского плеча, Арина вдруг поняла, что счастье — оно не в принцах и не в сказках, не в богатстве и не в городе. Счастье — оно здесь. В хрустальной тишине вечера, в кваканье лягушек, которое когда-то было обидным, а теперь стало родным, в дыхании спящего сына, в усталой улыбке мужа. Она прошла долгий путь, споткнулась, падала, вставала — и все для того, чтобы оказаться на этом крыльце. И ни о чем не жалеть.
Тихо скрипнула калитка — это Клавдия пришла, неся в узелке гостинцы для внука. Она села на лавочку у забора, достала вязание, застучала спицами. И вся Полуяновка, засыпая, слушала эту мирную музыку — стук спиц, детский смех, тихий говор и лягушачий хор, набирающий силу у пруда. Хор, который пел о том, что жизнь продолжается. Что все будет хорошо. Что царевна-лягушка наконец-то нашла своего Ивана. Или даже не Ивана. А просто Мишку, который красит ворота и любит ее, с веснушками, морщинками и большими зелеными глазами, в которых отражается весь мир.
