Предательство оказалось двойным: муж и сестра спали за моей спиной. Я бежала, прижимая ладони к животу, так и не бросив ему страшную тайну. Тайна сама нашла его
— Молодая женщина, позвольте, я возьму на себя хлопоты, — произнес немолодой уже господин, бережно подхватывая тяжёлую двойную коляску, из которой доносилось ровное, безмятежное сопение двух младенцев.
Различить их можно было лишь по расцветке пушистых зимних конвертов: один — небесной лазури, другой — цвета утренней зари. Во всех остальных чертах, в каждом изгибе крошечных лиц они походили друг на друга столь разительно, словно природа, утомившись творить, просто применила волшебную печать.
— Признательна вам безмерно! — голос Василисы дрогнул от искренней теплоты, когда незнакомец, тяжело дыша, водрузил на перрон объёмистую спортивную сумку. Та была до отказа набита необходимым в дороге скарбом: десятки пачек подгузников, стерилизованные бутылочки, сменные комплекты белья для близнецов. Личные вещи Василисы занимали в этом багаже исчезающе мало места. Она возвращалась в отчий дом — город, где прошло её детство, — навестить матушку. Там, в стенах старой квартиры, пылились шкафы, полные одежды, оставленной при поспешном отъезде несколько лет назад. Фигура после родов почти не претерпела изменений, и Василиса рассудила здраво: незачем тратиться на новое, когда есть целый гардероб прошлого, ждущий своего часа.
— Осмелюсь ли предложить свою помощь далее? Донести до цели? — седовласый мужчина переступил с ноги на ногу, его дыхание сделалось тяжёлым, однако в глазах читалось искреннее намерение услужить.
— Помилуйте, ни в коем случае. Встречающие уже здесь, вот-вот подойдут. Спасибо вам преогромное!
Едва эти слова сорвались с губ, как Василиса узрела в толпе знакомый силуэт. Клавдия неслась к ней стремглав, отчаянно рискуя, — на высоких, тонких, словно карандашные грифели, шпильках. Ранняя весна в этом году выдалась коварной: под ногами хлюпала кашица из талого снега и дорожной грязи, тротуары превратились в каток. И всё же подруга, подобно ласточке, реющей над самой землёй, ловко огибала лужи и наледь.
— Господи Иисусе! — выдохнула Клавдия, налетев на Василису и сгибаясь в поясе, судорожно хватая ртом холодный, колючий воздух. — Обожди мгновение… Дух перевести… Прости, ради всего святого, неслась что есть мочи и всё едино опоздала!
Она жадно глотала кислород, а Василиса лишь махнула рукой:
— Полно, полно. Тут добрые люди подсобили. Мы, считай, только колёса остановили.
Короткое, но крепкое объятие. Подруга тотчас подхватила злополучную сумку и тотчас же выругалась со смаком, беззлобно, но со всей эмоциональностью, на которую была способна:
— Тьфу ты, пропасть! Ты, этакая малютка, как угораздило тебя этакую тяжесть таскать?
— Выбора, знаешь ли, не представилось, — улыбнулась Василиса, едва шевельнув уголками губ. — Двинулись?
Клавдия кивнула, и они, лавируя меж спешащих пассажиров, направились к стоянке, где можно было изловить таксомотор.
— И что же, — начала подруга с притворной небрежностью, — ты так и не обрела никого за это время?
— А кому я надобна с этаким приданым? — Василиса хмыкнула коротко и безрадостно. — Да и, откровенно говоря, я и не искала вовсе. Нет во мне нужды. Справляюсь собственными силами. Чада мои — вот главное моё сокровище и забота.
— Так-то оно так, — Клавдия скептически склонила голову набок, бросив долгий, цепкий взгляд на безмятежно посапывающих младенцев. — Однако что ни говори, а мужская рука в семейном гнезде всё же потребна. Будь то полку приладить к стене, будь то в стужу ночную согреть. Надёжное плечо — это не роскошь, а необходимость. Как воздух.
Василиса неопределённо повела плечом, ясно давая понять, что продолжения эта тема не получит.
— А малютки-то твои — вылитый Савельев, — заметила Клавдия как бы между прочим, но взгляд её сделался острым, буравящим. Она искоса наблюдала за лицом подруги, пытаясь уловить малейшую смену выражения.
— Не ведаю, о чём ты, — голос Василисы прозвучал ровно, словно гладь озера в безветрие. Ни единый мускул на лице не дрогнул, даже бровь не поползла вверх. Однако внутри неё, в самой глубине существа, поднялась буря, готовая сокрушить все возведённые за два года укрепления.
Фамилия бывшего супруга всё ещё обжигала, точно калёное железо. И было отчего. Два года минуло с их разрыва, девять долгих месяцев из которых она носила под сердцем его семя, его детей. Невозможно остаться безучастной, когда частица некогда любимого человека ежечасно, ежеминутно пребывает с тобой. Клавдия права: сходство близнецов с Даниилом Савельевым было столь разительным, что порой у Василисы перехватывало дыхание. Казалось бы, какие такие особые черты могут проявиться у новорождённых? Ан нет, проявились. И с каждым днём становились отчётливее. Ева, девочка с васильковыми глазами, уже выказывала нрав, достойный своего отца: упрямство и не по годам осмысленный, пронзительный взгляд. А Матвей, когда хмурил светлые бровки, становился точнейшей копией Даниила в минуты гнева или сосредоточенности.
— Ой, да брось ты, подруга! Передо мной-то ломать комедию? Оба твоих птенца — Савельевы, тут и слепой углядит, ясно как Божий день!
— Отец у них иной, — отрезала Василиса ледяным тоном.
— Ага, и кто же сей таинственный незнакомец? — не унималась Клавдия. — С каких это пор ты имени его не называешь? За два года — ни единого намёка, ни полслова!
— С тех самых пор, как это имя никого более не касается! — в голосе Василисы прорезалась сталь, впрочем, тотчас смягчившаяся до усталой обречённости. — Я желала детей. Встретились единожды, провели ночь и разошлись, каждый своей дорогой. Всё. Исчерпали тему.
Клавдия поджала губы, оскорблённо и упрямо. Но пусть дуется сколь угодно. Правды она не выведает. Никто не выведает. Разумеется, не было никакой случайной встречи, никакой мимолётной связи. Супругу Василиса никогда не изменяла — ни телом, ни мыслью. В отличие от него самого…
Тот день врезался в память калёным клеймом, не стереть, не забыть. Она, сжимая в ладони заветную справку, летела домой, едва касаясь ступнями асфальта. Известие о том, что внутри неё наконец зародилась новая жизнь — желанная, вымоленная, выстраданная — кружило голову хмельнее любого вина. И не одна жизнь, тотчас две! Словно Всевышний, утомлённый её многолетними мольбами, решил одарить щедро, с лихвой, возмещая каждую бессонную ночь, каждую солёную каплю, упавшую на подушку.
Эту беременность иначе как чудом не наречёшь. Врождённая патология матки, иные женские недуги — когда эскулап в белом халате с печальным сочувствием изрёк, что стать матерью естественным путём ей едва ли суждено, Василиса рыдала до утра. Даниил тогда был рядом. Крепкий, надёжный, непоколебимый. Обещал, что преодолеют всё сообща. И верно, не жалел ни средств, ни сил. Витамины, гормональные препараты, бесконечные обследования — она следила за своим организмом с фанатизмом одержимой. Шесть лет брака. Шесть лет отчаяния, сменявшегося слабой надеждой. И вдруг — задержка. Когда Василиса приобретала тест в аптеке, вид у неё, верно, был столь лихорадочный, что провизорша косилась с подозрением, верно, мысленно вызывая санитаров.
Удержаться и не сообщить Даниилу радостную весть немедленно помогло лишь одно обстоятельство: он пребывал в командировке. Вернуться должен был через три дня. И Василиса решила: дождётся, сходит к доктору, подтвердит, а в день встречи, вечером, при свечах, устроит сюрприз. Скажет не сразу. Сначала обнимет, прижмётся к широкой груди, вдохнёт родной запах, а уж потом…
Дверь в квартиру открылась легко. В прихожей, аккуратно составленные у стенки, сиротливо жались друг к другу знакомые чемоданы. Приехал! Раньше на целых два часа. Сердце Василисы забилось где-то в горле, сладкой истомой разливаясь по телу. Она уже чувствовала его сильные ладони на своей талии, жар обнажённой кожи под пальцами… Простое, великое женское счастье — возвращаться к любимому. Было. Пока она, не в силах сдержать улыбку, не распахнула дверь в спальню.
Удар под дых. Нет, хуже. Ей показалось, что кто-то невидимый и беспощадный погрузил ледяную руку в самую грудь и сжал сердце, остановив его биение. Несколько секунд она не могла вздохнуть. Так и застыла на пороге, побелевшими пальцами мертвой хваткой вцепившись в дверной косяк, превратившись в изваяние.
Её не заметили. Оба пребывали в сладкой, безмятежной дрёме, сплетясь телами на смятых простынях. Её младшая сестра, Елизавета, обнажённая, с разметавшимися по подушке золотистыми волосами, и её единственный, венчанный муж, с которым они клялись друг другу в верности у алтаря. Даниил лежал на животе, уткнувшись носом в эти благоухающие локоны, и рукой, тяжелой и властной, перехватывал сестру поперёк живота, прижимая к себе. Его любимая поза. Так он всегда обнимал Василису по ночам.
Бедный, бедный Даниил. Очевидно, столь утомился с дороги, столь исчерпал силы в объятиях любовницы, что забылся глубоким сном. Не ждал ведь, что законная супруга ворвётся столь стремительно. Василиса предупреждала, что задержится, будет лишь к пяти часам. Не стала уточнять, что едет на ультразвуковое исследование. Вот и преподнёс сюрприз. Постарался.
Горечь подкатила к горлу, сворачиваясь в липкий, тошнотворный ком. Следовало уйти тотчас, не видеть этого, не вбирать в себя, точно яд, эту картину. Но ноги не слушались. Словно пригвождённая, она стояла в полумраке прихожей и смотрела. Ни жива, ни мертва. А затем Лиза заворочалась, зашептала что-то Даниилу на ухо, касаясь губами мочки. До Василисы долетел лишь обрывок: мол, пробуждайся, скоро твоя законная возвратится.
И взгляд. Короткий, скользнувший поверх обнажённого плеча Савельева. Сестра смотрела прямо на неё, застывшую в дверях. Знала. Видела.
Василису тогда словно парализовало. Огромная, незримая плита навалилась на плечи, вдавила в пол, лишила возможности даже вздохнуть полной грудью. Как она покинула квартиру — не запомнила. Очнулась уже на лестничной клетке, прислонившись спиной к холодной стене, и с удивлением осознала, что по щекам текут слёзы. Ей стало гадко оттого, до чего же банальным, до тошноты дешёвым оказался этот сценарий. Она-то полагала, что они с Даниилом — особенные. Та самая пара, которой не страшны никакие бури. Пока один ведёт бой, второй подаёт снаряды. А вышло как в пошлом анекдоте. Ей представилось, как она сейчас войдёт обратно, устроит скандал, как Даниил будет лепетать нелепые оправдания, мол, всё не так, ты не так поняла, а Лиза станет делать вид, что ей ужасно стыдно.
И она не вернулась. Не стала закатывать сцен. Просто вышла на улицу, в серый, промозглый вечер, и побрела куда глаза глядят. В кармане куртки, там же, где и прежде, лежал заветный снимок УЗИ. Его край она сжимала с такой силой, что бумага промокла от влажных ладоней. И тогда, под свист ветра и шелест шин, Василиса дала себе клятву: не простит. Никогда. И о детях своих этот человек не узнает. Они будут только её. Только её и ничьи больше.
Последующие недели и месяцы слились в один сплошной, тягучий, как патока, кошмар. Она не жила — существовала. Перебиралась с квартиры на квартиру, ночевала у случайных знакомых, пока мать, наконец прознав о беде, не приютила её в родных пенатах. Предательство сразило наповал. Хуже всего оказалось то, что Даниил и не думал оставлять её в покое. Дежурил у подъезда, караулил у работы, названивал десятками раз. Твердил одно: он не понимает, что стряслось, почему она вдруг исчезла. Именовал это «размолвкой».
Выяснять отношения Василиса не желала. Слушать оправления — тем более. Она балансировала на острие ножа, едва сдерживая истерику, ревела ночами в подушку, и врачи, обеспокоенные её состоянием, диагностировали угрозу прерывания беременности. Нельзя было вновь окунаться в ту грязь, вновь переживать тот миг, когда распахнулась дверь в спальню. Всё равно простить бы не сумела. Не смогла бы — слишком явственно стояла перед глазами эта картина. Рисковать жизнями, что зародились внутри неё, Василиса не имела права. И она сделала выбор: дети. Только дети. А муж-предатель пусть остаётся в прошлом.
Она оборвала все контакты. Единым махом. Собрала вещи, по телефону, стараясь, чтобы голос не дрожал, сообщила Савельеву, что уходит. Что полюбила иного. Врала беззастенчиво, и, кажется, он поверил. А может, и не поверил, но ему было всё равно. Через Клавдию Василиса узнала: едва за ней захлопнулась дверь, Елизавета перебралась к Даниилу. Быстро, деловито, по-хозяйски. И тут же затеяла ремонт в квартире, которую Савельев, надо отдать должное, приобрёл ещё до брака. Формально Василиса не имела на неё прав. Но всё равно… Где-то в самой глубине души, тщательно скрываемый ото всех, включая себя саму, теплился уголок, где та квартира всё ещё звалась домом. Весть о ремонте и о том, что Лиза повесила новые шторы в спальне, добила окончательно. Мосты сожжены. Нет больше семьи. И Василиса уехала. Бежала в маленький провинциальный город на противоположном конце страны. Там, в тишине и безвестности, она училась дышать заново. Без него.
Дети спасали. Беременность протекала сложно: отрицательный резус-фактор давал о себе знать постоянными угрозами, и большую часть срока Василиса провела в больничных стенах, под капельницами и присмотром врачей. Исаев с Лизой, их общая низость — всё это уходило на периферию, становилось зыбким, нереальным, словно дурной сон. На авансцену вышли двое крошечных существ, что росли, толкались, икали под её сердцем. Её чудо. Её антидепрессанты. Её спасение.
— Давай-ка сократим путь, — предложила Клавдия, перехватывая сумку поудобнее и кивая в сторону арки, ведущей к боковому выходу с вокзала. — От главного здания такси вызвать куда проще, не придётся тащиться аж до остановки. Тут, вишь, стоянка возбраняется.
Василиса кивнула, сосредоточенно огибая особо глубокую лужу. Колесо коляски, однако, предательски скользнуло по наледи, ухнуло в снежное месиво, и она, по инерции рванув ручку на себя, невольно вытолкнула коляску с тротуара прямо под нос блестящего, словно зеркало, внедорожника.
Удар бампера о металлическую дугу коляски прозвучал оглушительно, хотя и был на деле едва слышным шорохом. Сердце Василисы провалилось куда-то в область желудка, налилось свинцовой тяжестью. Страх за детей парализовал мгновенно, вытеснив все прочие чувства. Она рванула коляску на себя, присела на корточки, лихорадочно отгибая край пухового одеяльца, заглядывая в спокойные, безмятежные лица Евы и Матвея. Целы! Слава Тебе, Господи, целы! Облегчение было столь мощным, что в глазах потемнело. И только когда она выпрямилась, до сознания дошёл ледяной, до мурашек знакомый голос:
— Василиса?
Звук собственного имени, произнесённый этим тембром, этой интонацией — низкой, чуть хрипловатой, от которой когда-то подкашивались колени, — обрушился на неё, точно лавина. Она медленно, с нечеловеческим усилием, повернула голову, безошибочно угадывая обладателя голоса, но до последнего надеясь на мираж, на игру утомлённого сознания. Господи, пусть это будет лишь видение!
Взгляд утонул в чужих глазах. В бездонной, тёмной, почти чёрной глубине. Сердце, пропустив несколько ударов, заколотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, тревожным звоном в ушах.
Ошибки быть не могло. Это стоял он. Даниил Савельев.
Время будто бы схлопнулось, спрессовалось в тугой, болезненный комок. Два года, долгих два года выстраиваемой заново жизни, выученных уроков, зарубцевавшихся ран — всё это исчезло в одно мгновение, стоило лишь встретиться с ним взглядом. Василиса смотрела на Даниила и видела не предателя, не причину своей боли. Пока нет. Сначала она просто видела его — живого, настоящего, стоящего напротив.
Он почти не изменился. В тёмных волосах, коротко стриженных на висках, прибавилось серебра, у губ пролегли две жёсткие, резкие складки, которых прежде не было. Взгляд, всегда прямой и открытый, сделался тяжелее, словно он носил на плечах непомерный груз. Одет с иголочки: добротное чёрное пальто расстёгнуто, под ним — идеально сидящий пиджак. Владелец того самого внедорожника, в бампер которого она едва не впечатала коляску.
— Ты… — выдохнул он, и в этом единственном слоге смешалось столько всего, что Василиса невольно сделала шаг назад, заслоняя собой детей. — Ты здесь. Я не верил… Клавдия сказала, что ты приезжаешь сегодня, но я думал, ты выберешь другой поезд. Другой путь. Лишь бы не столкнуться.
Клавдия, стоявшая чуть поодаль, виновато потупилась, теребя ремешок сумки. Предательница. Хотя какое там предательство — она всегда была на стороне Савельева, даже после развода умудрялась сохранять с ним приятельские отношения. Василиса не сердилась. У неё не осталось сил на гнев.
— Я не выбирала пути, — ответила она ровно, не узнавая собственный голос. — Я просто ехала к маме.
Взгляд Даниила переместился на коляску. На два крошечных свёртка, уютно угнездившихся под общим одеялом. Василиса физически ощутила, как он медленно, по миллиметру, сканирует взглядом очертания детских лиц. Как расширяются его зрачки. Как бледнеют скулы.
— Василиса… — повторил он, и теперь имя прозвучало иначе — хрипло, с надрывом. — Чьи это дети?
Она молчала. Воздух между ними сгустился, стал почти осязаемым, тяжёлым, как ртуть. Клавдия замерла, боясь дышать. Где-то в отдалении сигналила машина, перекликались голоса носильщиков, мир продолжал существовать, но здесь, в этом маленьком, замкнутом пространстве тротуара и бампера внедорожника, время остановилось.
— Мои, — наконец выговорила Василиса. — Только мои.
Савельев шагнул ближе, и она инстинктивно, как волчица, заслоняющая волчат, шагнула навстречу, закрывая обзор. Но он не смотрел больше на детей. Он смотрел на неё.
— Я искал тебя, — произнёс он тихо, почти шёпотом. — Два года. Нанял людей, перерыл базы, обзвонил всех общих знакомых. Ты словно сквозь землю провалилась. Я думал… боялся, что тебя уже нет.
— А должен был бояться, что я есть? — усмехнулась Василиса горько. — Что я существую и помню? Это было бы неудобно, Даниил. У вас с Лизой, верно, всё сложилось чудесно.
Он дёрнулся, точно от пощёчины. В глазах мелькнуло нечто, похожее на боль, но тотчас исчезло, сменившись привычной непроницаемостью.
— Лизы нет, — отрезал он жёстко. — Уже давно.
Василиса не нашлась, что ответить. Эта новость обожгла холодом, но она не позволила себе задержаться на ней. Мало ли что там у них произошло. Её это не касается.
— Мне пора, — она взялась за ручку коляски, чувствуя, как дрожат пальцы. — Нас ждут.
— Постой, — Даниил положил ладонь на край коляски, но тотчас отдёрнул, словно обжёгшись. — Прошу тебя. Дай мне минуту.
— Зачем? — вскинула она глаза, и в них, несмотря на всю выдержку, плескалась боль. — Чтобы ты снова разбил мне сердце? Я склеила его, Даниил. По кусочкам, по осколкам, долго и мучительно. Но склеила. Не смей.
— Я не хочу разбивать, — в его голосе послышалась такая мольба, какой Василиса никогда прежде не слышала. Даниил Савельев, самоуверенный, несгибаемый, никого никогда не молил. — Я хочу понять. Что случилось тогда? Почему ты ушла, даже не дав мне объясниться?
Василиса молчала, вцепившись в рукоятку коляски побелевшими пальцами. Перед глазами стояла та картина: разметавшиеся золотистые волосы на подушке, тяжёлая мужская рука поперёк обнажённого живота, смятые простыни.
— Ты знаешь, — выговорила она ледяным тоном. — Не притворяйся.
— Клянусь, не знаю! — отчаяние в его голосе было столь искренним, что Василиса на мгновение усомнилась. — Я перебирал в памяти каждую нашу ссору, каждое неосторожное слово. Ты сказала, что полюбила другого. Я не поверил. Не мог поверить. Ты не такая.
— А какая? — горько усмехнулась она. — Ты ведь даже не спросил, кто он. Даже не попытался бороться. Просто отпустил.
— Потому что думал, что если люблю — должен отпустить! — вырвалось у него с такой болью, что у Василисы защемило сердце. — Думал, что если ты счастлива с другим — я не имею права мешать. Я ждал. Каждый день, каждый час ждал, что ты вернёшься. Что поймёшь: никакой другой не заменит того, что было у нас. Или что я смогу тебе доказать…
Он замолчал, с силой провёл ладонью по лицу. Когда убрал руку, взгляд его сделался совершенно иным — не прежнего самоуверенного Даниила, но человека, у которого земля ушла из-под ног и до сих пор не обрела твёрдости.
— А Лиза, — тихо спросила Василиса, чувствуя, как комок в горле разрастается, мешая дышать. — Вы с Лизой… ты её любил?
Даниил вздрогнул, и на лице его отразилось такое искреннее недоумение, словно она спросила, не летал ли он на Луну.
— Лизу? — переспросил он, и в голосе послышалось отвращение. — С чего ты взяла? Лиза была… есть… моя сотрудница. Толковый юрист, не более. Мы никогда не состояли в отношениях.
Василиса смотрела на него и чувствовала, как предательски дрожит нижняя губа. Он либо лжёт — виртуозно, с идеально разыгранной искренностью — либо…
— Я видела вас, — выдавила она, едва шевеля онемевшими губами. — В день, когда вернулась из клиники. Вы спали в нашей постели. Голые. Она обнимала тебя. Ты обнимал её.
На лицо Даниила страшно было смотреть. Оно утратило всякую краску, стало серым, как перронный асфальт. Глаза расширились, в них заметалось неверие, перемешанное с ужасом.
— Когда? — выдохнул он. — Какого числа?
Василиса назвала. Тот самый день. Четырнадцатое марта.
— Я не был в городе четырнадцатого марта, — медленно, с расстановкой произнёс Даниил, и каждое его слово падало в тишину, словно камень в омут. — Командировка продлилась на три дня дольше. Я вернулся семнадцатого. И тебя уже не было. Только записка на столе.
Он замолчал. В его глазах, устремлённых куда-то в прошлое, плескалось такое отчаяние, что у Василисы перехватило дыхание. А потом он перевёл взгляд на неё — и она увидела в них ответ на вопрос, который боялась задать.
— Это была не я, — прошептал он. — Клянусь всем, что у меня осталось святого — не я. Я никогда тебе не изменял. Ни разу за шесть лет брака. И после — тоже.
Время схлопнулось в точку. Василиса стояла, вцепившись в ручку коляски, и чувствовала, как привычный мир — выстроенный за два года ценой немыслимых усилий — рушится, рассыпается в пыль. Если он не лжёт… Если он действительно не был там… Тогда кто?
— Лиза, — выдохнула она, и имя сестры прозвучало как проклятие. — Это она… она всё подстроила?
Даниил молча кивнул. Жест получился тяжёлым, словно он нёс на плечах этот груз многие месяцы и лишь сейчас обрёл силы признать его вес.
— Она приходила в офис, якобы по твоей просьбе, — заговорил он глухо, не поднимая глаз. — Сказала, что ты просила передать мне документы, забытые дома. Я был занят, принял её на пять минут, она ушла. Я даже не прикоснулся к ней, Василиса. Ни тогда, ни после. А когда ты исчезла, она… она пыталась быть рядом. Утешать, помогать. Говорила, что ты ушла к другому, что у вас давно всё было кончено. Я не верил. Ждал тебя. А потом… потом она переехала ко мне, сказала, что ты её сама попросила присмотреть за мной. Я был раздавлен, почти не соображал. Пустил её пожить на неделю. Но между нами ничего не было. Ничего.
Василиса слушала, и каждый кирпичик в стене её боли, её обиды, её ненависти — шатался, трескался, рассыпался в прах. Два года. Два года она хоронила мужа, оплакивала их брак, убеждала себя, что он предатель и лжец. А он всё это время… ждал. Искал. Не верил.
— Почему ты не рассказал мне раньше? — спросила она, и голос предательски дрогнул. — Почему, когда я уходила, ты не сказал, что это не ты?
— Ты не дала мне шанса, — горько ответил Даниил. — Ты сказала по телефону: «Я полюбила другого, не ищи меня». И исчезла. Ты не хотела меня слушать, Василиса. Ты даже не взглянула на меня. Я пытался поговорить — ты избегала. Я караулил у твоего дома — ты вызывала полицию. Я писал — ты не читала. А потом ты уехала, и след твой затерялся.
Она вспомнила. Телефонные звонки, сбрасываемые один за другим. Сотни непрочитанных сообщений, отправленных в корзину не глядя. Мать, которая передавала: «Этот Савельев опять приходил, я сказала, что ты не желаешь его видеть». Ей казалось — это унизительно, это попытка вернуть контроль, это лицемерие. А это была просто… любовь. Слепая, отчаявшаяся, не знающая, как достучаться.
— У нас дети, — прошептала она, не сознавая, что говорит вслух. — Твои дети, Даниил.
Он замер. Весь обратился в слух, в зрение, в одно напряжённое, трепетное ожидание.
— Я была беременна, — продолжала Василиса, и слова лились сами, смывая двухлетнюю плотину молчания. — В тот день, когда я тебя… когда я увидела вас. Я пришла из клиники, у меня в кармане лежал снимок. Двойня. Наши долгожданные, вымоленные дети. Я хотела сделать тебе сюрприз. А сделала…
Голос её прервался. Даниил шагнул ближе, протянул руку, но не посмел коснуться.
— Можно? — спросил он тихо, кивая на коляску. — Пожалуйста.
Василиса не ответила. Но и не остановила, когда он медленно, бережно, словно боясь спугнуть, наклонился над спящими младенцами.
Он смотрел на них долго. Очень долго. Провёл пальцем по крошечной ладошке Евы, и девочка во сне крепко ухватилась за этот палец, не желая отпускать. У Матвея смешно нахмурились бровки — точь-в-точь как у отца в минуты задумчивости.
— Мой сын, — выдохнул Даниил, и в голосе его слышалось благоговение. — Моя дочь.
Он выпрямился, и Василиса увидела, что по его щекам текут слёзы. Даниил Савельев, железный человек, не проронивший ни слезинцы ни на похоронах отца, ни в дни банкротства, ни в самые чёрные часы своей жизни — плакал. Навзрыд, не стесняясь, не пряча лица.
— Прости меня, — выговорил он с трудом. — За то, что не уберёг. За то, что не нашёл раньше. За то, что позволил ей разрушить нашу семью. Прости, что не был рядом, когда ты носила их, когда рожала, когда не спала ночами. Я украл у тебя два года, которые должен был делить с тобой каждую минуту.
— Ты не крал, — покачала головой Василиса. — Я сама не дала тебе быть рядом.
— И за это я тоже прошу прощения, — перебил он. — Потому что, если бы я был настойчивее, умнее, если бы не боялся сделать тебе больно своим присутствием — я бы нашёл способ до тебя достучаться. Прости меня, Василиса. Не за измену, которой не было. А за то, что не сумел убедить тебя в своей невиновности.
Она смотрела на него — такого родного, такого любимого, такого потерянного и обретённого вновь — и чувствовала, как тает, оттаивает сердце. Два года обиды, два года боли, два года одиночества — всё это было ошибкой. Страшной, чудовищной ошибкой, порождённой чужой завистью и подлостью.
— Ева и Матвей, — тихо сказала Василиса. — Ева — в розовом. Матвей — в голубом.
Даниил перевёл на неё взгляд, полный такой благодарности, что у неё перехватило дыхание.
— Спасибо, — выдохнул он. — Спасибо, что назвала моего сына моим именем.
— Я всегда знала, что они твои, — призналась она. — Даже когда ненавидела тебя — знала. И хотела, чтобы в них была частица тебя. Хотя бы имя.
Клавдия, всё это время стоявшая неподалёку и с трудом сдерживавшая слёзы, наконец решилась подать голос:
— Я, пожалуй, пойду. Вызову такси… отдельно. А вы… вы разговаривайте. Вам есть о чём поговорить.
Она подхватила сумку, бросила на Василису виновато-ободряющий взгляд и быстро зашагала прочь, цокая каблуками по обледенелому асфальту.
— Подожди, — окликнул её Даниил. — Не нужно такси. Я отвезу вас.
Он посмотрел на Василису. В его взгляде читался вопрос — робкий, неуверенный, почти мальчишеский.
— Если ты позволишь, — добавил он тихо. — Если не хочешь — я вызову машину, оплачу, и ты уедешь. И я больше не потревожу тебя, если ты этого не захочешь. Но если ты дашь мне шанс… я обещаю, что не потрачу его впустую. Я буду ждать столько, сколько потребуется. Год, два, десять лет. Я научусь быть тебе нужным заново. Я…
— Замолчи, — перебила Василиса, и в голосе её, несмотря на слёзы, зазвенел смех. — Замолчи, Даниил. Ты всегда слишком много говоришь, когда волнуешься.
Он послушно замолчал, глядя на неё с отчаянной надеждой.
— Помоги мне загрузить коляску, — сказала Василиса. — У тебя, кажется, большой багажник.
Он не сразу понял. А когда понял — на лице его отразилось такое счастье, что она не выдержала и улыбнулась в ответ. Впервые за два года — искренне, открыто, не таясь.
— Я не обещаю, что всё будет просто, — предупредила она, пока Даниил, действуя с непривычной, почти благоговейной осторожностью, укладывал коляску в багажник внедорожника. — Я не умею доверять. Я разучилась. И дети… они не знают тебя. Им нужно время.
— У нас есть время, — ответил он, оборачиваясь к ней. — Вся жизнь впереди. Я никуда не тороплюсь. Я уже достаточно наторопился в своей жизни, потеряв самое ценное.
Он открыл переднюю дверцу, помог Василисе устроиться на сиденье — и его ладонь, привычно, как в прежние времена, легла на её пальцы, сжала бережно, почти невесомо.
— Можно? — спросил он тихо.
Вместо ответа она переплела свои пальцы с его.
Машина плавно тронулась с места, вливаясь в поток вечернего города. Сзади, в детских люльках, безмятежно посапывали Ева и Матвей, не ведая, что этот день навсегда изменил их судьбу. За окном проплывали мокрые улицы, неоновые вывески, торопливые фигуры прохожих. Мир спешил жить дальше, не оглядываясь на прошлое. А в салоне автомобиля, наполненном теплом и тишиной, двое людей, потерявших друг друга и вновь обретших, учились заново дышать в унисон.
— Я скучал, — сказал Даниил, не глядя на неё, сосредоточенно вглядываясь в дорогу. — Каждый день. Каждую ночь. Я думал, что сойду с ума.
— Я знаю, — ответила Василиса. — Я тоже скучала.
Он сжал её пальты крепче.
— Мы справимся, — произнёс он. Не спросил — утвердил. Потому что теперь не мог позволить себе сомневаться.
Василиса молчала, глядя на дорогу. Впереди, за чередой мокрых крыш и тёмных парков, медленно разгорался закат. Розово-золотистый, несмотря на мартовскую слякоть, обещающий скорое тепло. И впервые за долгое время ей показалось, что этот закат — не конец очередного серого дня, а начало чего-то нового.
Того, что они построят вместе.
Того, что уже не сломать никакой лжи.
Мать Василисы, Марфа Ильинична, открыла дверь и замерла на пороге, переводя недоумённый взгляд с дочери на стоящего позади мужчину с двумя огромными сумками и свёртком в руках — Даниил успел по пути заскочить в цветочный и кондитерскую.
— Господи, — выдохнула она, прижимая ладонь к груди. — Савельев? Ты?
— Здравствуйте, Марфа Ильинична, — голос Даниила звучал ровно, но Василиса чувствовала, как дрожит его ладонь, сжимающая ручки сумок. — Я… мы…
— Мама, — перебила Василиса мягко, — давай мы зайдём сначала. Это долгая история.
Марфа Ильинична посторонилась, пропуская их в прихожую. Взгляд её, настороженный и цепкий, метался между бывшим зятем и спящими в коляске внуками, словно пытаясь разгадать неразрешимую головоломку.
— Дети, — произнесла она медленно, останавливая глаза на Еве и Матвее. — Мои внуки. И Савельев. Вместе. В моём доме.
— В вашем доме, Марфа Ильинична, — подтвердил Даниил, осторожно ставя сумки на пол. — Если вы позволите.
Пауза затянулась. Василиса замерла, чувствуя, как напрягся каждый мускул на теле Даниила. Мать славилась крутым нравом; два года назад она поклялась, что ноги Савельева не будет на её пороге. И вот он стоял здесь, с букетом и тортом, с повинной головой, и ждал приговора.
— Чай будешь? — спросила Марфа Ильинична, и от этого будничного, почти мирного тона у Василисы отлегло от сердца. — Торт, я погляжу, с вишней. Я люблю с вишней.
— Я помню, — тихо ответил Даниил.
Марфа Ильинична посмотрела на него долгим, испытующим взглядом. Вздохнула.
— Проходи. И сумки свои затаскивай, не на пороге же толпиться. Дети спят, разбудишь.
Это не было прощением. Пока нет. Но это было перемирие. И за окнами, в сгущающихся мартовских сумерках, медленно зажигались фонари, разгоняя тьму долгой, бесконечной зимы.
Ночью, когда мать ушла в свою комнату, а близнецы наконец уснули после долгого кормления, Василиса вышла на балкон. Даниил стоял там, облокотившись на перила, и смотрел на спящий город.
— Не спится? — спросила она, вставая рядом.
— Боюсь, — признался он. — Что это всё сон. Что я открою глаза — и снова окажусь в пустой квартире, где от тебя остался только запах духов на подушке.
Василиса молча взяла его за руку. Его пальцы были холодными, несмотря на то, что он давно стоял на морозе.
— Не сон, — сказала она. — Я здесь.
— Я люблю тебя, — произнёс Даниил. Негромко, но с той окончательной, не терпящей возражений интонацией, какой раньше объявлял о важных решениях на совете директоров. — Я всегда тебя любил. И никогда не переставал.
Василиса не ответила. Она смотрела на звёзды — редкие, бледные в засвеченном городском небе, но упрямо горящие над крышами. Потом перевела взгляд на отражение их двоих в тёмном оконном стекле. Двое, стоящие плечом к плечу. Как раньше. Как всегда.
— Я не знаю, получится ли у нас, — наконец выговорила она. — Я слишком долго привыкала жить без тебя. Я уже не та девушка, которая когда-то ждала тебя из командировок с ужином и улыбкой.
— Я и не хочу, чтобы ты была той девушкой, — ответил Даниил. — Я хочу узнать ту, которой ты стала. И хочу, чтобы она узнала меня — не того самоуверенного идиота, который считал, что любовь не нуждается в доказательствах, а того, кто понял: нуждается. Каждый день.
Василиса молча кивнула. Где-то в глубине груди, там, где два года назад образовалась чёрная, зияющая пустота, медленно, робко затеплился огонёк. Пока крошечный, неверный, способный погаснуть от малейшего сквозняка. Но живой.
— Завтра, — сказала она, — нам нужно будет поговорить с тобой о многом. О том, как мы будем делить время, как объясним детям, когда они подрастут… О том, что делать с Лизой.
— Я займусь этим, — твёрдо ответил Даниил. — Она больше никогда не причинит тебе вреда. Я обещаю.
— Знаю, — просто сказала Василиса. — Я верю тебе.
Это было трудно. Это было страшно. Слова доверия, выученные заново, ложились на язык тяжело, как иностранная речь. Но она сказала их. И он услышал.
В комнате заплакал Матвей — тоненько, требовательно. За ним, словно эхо, отозвалась Ева. Василиса шагнула было к двери, но Даниил мягко остановил её:
— Позволь мне.
Он вошёл в комнату неуверенно, словно ступая по хрупкому льду. Наклонился над кроваткой Матвея, и мальчик, почуяв незнакомое присутствие, затих, уставившись на отца круглыми, тёмными, как у самого Даниила, глазами.
— Здравствуй, сын, — тихо сказал Савельев. — Я твой папа. Прости, что меня не было так долго. Но теперь я здесь. И я больше никогда не уйду.
Матвей икнул, ухватил отца за палец и, удовлетворённый, снова закрыл глаза. Ева, словно почувствовав, что её обделили вниманием, требовательно загукала. Даниил перешёл к её кроватке, повторил тот же ритуал — и девочка, получив свою порцию отцовского тепла, благосклонно засопела.
Василиса смотрела на них с порога. На высокого, широкоплечего мужчину в дорогом костюме, склонившегося над крошечными существами, и на двух младенцев, впервые уснувших под защитой отца.
— Знаешь, — сказала она тихо, — я боялась, что ты не захочешь их. Что испугаешься ответственности. Что скажешь: «Это всё слишком сложно».
Даниил выпрямился, повернулся к ней. В полумраке детской его лицо казалось высеченным из мрамора — резкие тени, чёткие линии. Но глаза, когда он смотрел на неё, были мягкими, почти беззащитными.
— Это не ответственность, — возразил он. — Это счастье. Мои дети. Моя женщина. Моя семья.
Он помолчал, подбирая слова.
— Ты знаешь, я никогда не был особенно религиозен, — продолжил он. — Но когда я увидел тебя сегодня на перроне… когда понял, что ты жива, что ты рядом, что у нас есть дети… Мне показалось, что кто-то очень милостивый дал мне второй шанс. И я не имею права его упустить.
Василиса подошла ближе. Остановилась в шаге, глядя ему в глаза.
— Я тоже получила второй шанс, — сказала она. — И тоже не хочу его упустить.
Она протянула руку. Он взял её, притянул к себе, обнял — осторожно, словно боясь сломать. Она уткнулась лицом в его плечо, вдохнула знакомый запах — и только теперь, в этой тесной, тёплой близости, поняла, как сильно скучала. Не по мужчине, не по защитнику, не по отцу своих детей. По нему. По Даниилу. По единственному человеку, с которым она когда-либо чувствовала себя дома.
— Я не могу обещать, что всё будет легко, — прошептал он в её волосы. — Я многого не умею. Я слишком долго был один. Но я буду учиться. Каждый день. Каждый час.
— Я знаю, — ответила она. — Я помогу тебе.
За окном догорал поздний мартовский закат, разливая по небу акварельные розовые пятна. В доме пахло вишнёвым пирогом, детской присыпкой и счастьем — тем особым, хрупким, только что родившимся счастьем, которое ещё не успело обрасти привычкой и усталостью. Где-то за стеной ворочалась, делая вид, что спит, Марфа Ильинична, прислушиваясь к голосам в детской. В колясках посапывали близнецы, утомлённые событиями этого бесконечного дня. А двое людей, потерявших друг друга во тьме и чудом нашедших вновь, стояли, обнявшись, посреди маленькой комнаты, и мир вокруг них понемногу обретал утраченные краски.
Это не было финалом. Это было начало. Долгий, трудный, прекрасный путь, по которому они пойдут теперь вместе. И пусть дорога предстояла извилистая, пусть впереди их ждали новые испытания и сомнения — в этот вечерний час, под тихий лепет проснувшейся Евы и мерное дыхание Матвея, всё казалось возможным.
Потому что любовь, настоящая любовь — она ведь не исчезает. Даже когда кажется, что от неё остался лишь пепел. Она ждёт. Терпеливо, незримо, вопреки всему. Она ждёт своего часа, чтобы возродиться из пепла и снова засиять. Ярче, чем прежде.
Весна в тот год пришла внезапно. Апрель выдался солнечным, тёплым, не по-северному щедрым. На улицах таял снег, звенела капель, и птицы, сошедшие с ума от долгожданного тепла, заливались на все лады.
В воскресенье Даниил повёз Василису и близнецов за город. Он нашёл этот дом случайно — старую дачу, спрятанную в сосновом бору, с большим запущенным садом и видавшим виды крыльцом.
— Здесь хорошо, — сказала Василиса, оглядываясь. — Спокойно.
— Я хочу купить его, — ответил Даниил. — Для нас. Здесь есть три комнаты, можно сделать детскую. Сад нужно расчистить, посадить цветы. Ты любишь цветы.
— Ты помнишь.
— Я всё помню, Василиса.
Она не ответила. Смотрела, как ветер качает голые ветви яблонь, как солнце пятнами ложится на прошлогоднюю траву. Дети спали в машине, утомлённые дорогой. Тишина стояла такая, что слышно было, как где-то далеко стучит дятел.
— Давай попробуем, — сказала она наконец. — Не спеша. Осторожно. Не наступая на те же грабли.
— Я согласен на любые условия, — ответил он.
— Тогда первое условие, — она повернулась к нему, глядя прямо в глаза. — Никакой лжи. Никогда. Даже если правда причинит боль. Даже если ты думаешь, что ложь защитит меня. Я хочу знать всё. Хорошее и плохое.
— Обещаю.
— Второе. Мы не будем жить прошлым. Оно было. Мы сделали ошибки, мы простили друг друга. Но я не хочу, чтобы каждую годовщину мы вспоминали тот день и плакали. Я хочу смотреть вперёд.
— Я тоже.
— Третье, — голос её дрогнул. — Ты должен быть им отцом. Настоящим. Не приходящим по выходным. Я понимаю, у тебя работа, командировки, но…
— Я уволился, — перебил Даниил.
Василиса замерла.
— Что?
— Из компании. Написал заявление по собственному желанию две недели назад. Есть идея открыть своё дело, филиал здесь, в вашем городе. Чтобы быть рядом. Каждый день.
— Даниил…
— Я уже потерял два года, — сказал он просто. — Больше не хочу терять ни дня.
Солнце пробилось сквозь облака, осветив сад, старый дом, их двоих, стоящих на пороге. Где-то в машине заплакал проснувшийся Матвей, и Ева тотчас поддержала брата требовательным криком. Пора было возвращаться.
— У нас ещё будет время поговорить, — сказала Василиса, беря его за руку. — Много времени.
— Вся жизнь, — ответил Даниил.
И в этом коротком слове «вся» помещалось всё: и прошлое, которое они наконец отпустили, и настоящее, которое учились принимать, и будущее, которое только начинали строить.
Вместе.
