Муж отвез жену на кладбище, к только что выкопанной яме, и сообщил: «Это для тебя»
Часть первая. Белая комната
За окнами особняка, сложенного из серого нормандского камня, кружил февраль. Ветер гнал по асфальту поземку, и снег, подсвеченный единственным уличным фонарем, казался не белым, а синим — того особого оттенка берлинской лазури, который художники эпохи Возрождения добывали из растертых в пыль лазуритов. За тридцать семь лет жизни Вера Николаевна Астахова успела узнать множество вещей, бесполезных в быту жены столичного чиновника: как отличить аутентичного «старика» от новодела, какой щелочностью должна обладать вода для замачивания ветхой ткани, и почему медный купорос губителен для темперы, но спасителен для левкаса.
Она сидела в кресле у французского окна, положив руки на подлокотники, и смотрела на этот снег. Руки её — с коротко остриженными, без следа лака ногтями, с чуть припухшими суставами — лежали совершенно неподвижно. Это были руки реставратора. Пальцы, привыкшие часами держать скальпель, счищающий позднейшие наслоения с лица мадонны, привыкли к статике и выдержке.
В углу гостиной, за высокой стеклянной витриной, стояла её работа. Мадонна дель Латте. Список с фра Филиппо Липпи, выполненный маслом на доске в середине XIX века неизвестным, но чрезвычайно одаренным богомазом. Вера отреставрировала её три года назад, вернув глазам Богородицы тот утраченный, перламутрово-голубой блеск, который скрывали потемневшие олифы.
— Ты всё смотришь на неё, — раздалось от дверей кабинета.
Вера не обернулась. Она узнала бы эту поступь с закрытыми глазами. Тяжелый, давящий шаг, от которого, казалось, вибрирует паркет, а хрустальные подвески на бра начинают мелко позвякивать.
— Я смотрю на снег, Павел.
— На снег? — голос мужа источал скепсис. — Ты смотришь в пустоту. Третий час сидишь неподвижно. Я наблюдаю за тобой из кабинета.
— Зачем наблюдать? Ты можешь просто войти и заговорить.
— Я не люблю нарушать твои… медитации. — Он сделал паузу, подбирая слово. — Ты приехала из мастерской злая. Что там стряслось? Опять этот твой художник требовал новый выставочный зал?
— Это не мой художник. Это Василий Львович — профессор, заслуженный деятель искусств. И он не требовал. Он просил выделить помещение для студентов. — Вера наконец повернула голову. — А я сказала, что мы не можем, потому что у нас отозвали спонсорское письмо. И ты прекрасно знаешь, чьих рук это дело.
Павел Алексеевич Астахов усмехнулся. Он стоял в проеме, заложив руки за спину — поза, отрепетированная за годы работы в аппарате. В свои пятьдесят четыре он был всё еще статен, подтянут, седина на висках казалась не признаком увядания, а боевой раскраской. Женщины на правительственных приемах находили его породистым.
— Я тут при чем? В министерстве посчитали, что твой музей недостаточно эффективно расходует бюджетные средства. — Он пожал плечами. — Объективные причины. Ничего личного.
— Всё в этом мире — личное, Павел. — Вера встала. Движения её были плавными, как у человека, привыкшего работать с хрупкими предметами. — Ты зол, потому что я не поехала с тобой в Сочи. Я не могла бросить реставрацию «Троицы». Там каждый день простоя — необратимые потери. Ты обиделся и дернул за ниточку. Музей лишился денег. Студенты лишились практики. Я лишилась возможности защищать свою работу перед коллегами. Ты доволен?
— Не начинай, Вера. — Голос Астахова затвердел. — Ты прекрасно знаешь, что твоя работа… это не совсем работа. Это хобби. Дорогостоящее хобби, которое я оплачиваю уже пятнадцать лет. У нас договор: ты занимаешься своими иконами и мадоннами, а я обеспечиваю нам уровень жизни, о котором твои профессора могут только мечтать. Но этот договор не означает, что ты можешь игнорировать мои просьбы.
— Твои просьбы? — Вера скрестила руки на груди. В тусклом свете гостиной её лицо казалось высеченным из слоновой кости. — Когда ты в последний раз просил, Павел? Мне казалось, ты отдаешь приказы.
— Семья — не казарма, но и не демократия. — Он шагнул к ней. — У нас роли. Ты — хранительница очага. Я — добытчик. Ты уют. Я — стабильность. Это веками выверенная схема.
— В этой схеме есть один изъян. — Вера выдержала его взгляд. — Я никогда не давала согласия быть твоим интерьерным украшением. Я реставратор высшей категории. Я возвращаю к жизни вещи, которые переживут нас обоих. И мне плевать, как это коррелирует с твоими карьерными амбициями.
Повисла тишина. Только ветер скребся в окно, да где-то в недрах дома утробно вздыхал котел отопления.
— Хорошо, — наконец произнес Астахов. Голос его стал пугающе ровным. — Ты хочешь быть реставратором. Будь им. Но не за мои деньги.
— Что ты имеешь в виду?
— А то, что с завтрашнего дня твоя мастерская будет переведена на полную самоокупаемость. Я вывожу свой капитал из фонда музея. — Он говорил медленно, смакуя слова. — И ещё. Я давно хотел тебе сказать… Эта квартира, особняк в Переделкине, машина, твоя карта American Express с семизначным лимитом — всё это оформлено на компании, бенефициаром которых являюсь я. Чисто технически… у тебя нет ничего.
Вера молчала. Её лицо не дрогнуло.
— Ты угрожаешь мне, Павел?
— Я ставлю тебя перед фактом. — Он поправил манжету рубашки. — Ты хочешь эмансипации? Получи. Будешь сама платить за аренду мастерской, за материалы, за коммуналку. А чтобы ты не отвлекалась от высокого искусства на низменный быт… я подам на развод.
Этого она не ожидала.
— Развод? — эхом отозвалась Вера.
— Мы оба взрослые люди. Ты несчастлива со мной, я… я устал от твоей вечной холодности. Я нашел женщину, которая ценит то, что я даю. Которая не смотрит сквозь меня. — Он выдержал паузу. — И она на двадцать лет моложе.
В мире Веры Астаховой, привыкшем к ясности линий, пропорций и химических формул, сейчас что-то необратимо сдвинулось. Не от упоминания о другой женщине — это было почти ожидаемо. Её ударило другое: его спокойная уверенность в том, что она — никто. Пустое место. Функция, которую можно заменить более новой моделью.
— А сын? — спросила она. — Паша? Ты подумал о нём?
— Паше двенадцать. Он уже большой. И он останется со мной. — Астахов развернулся и пошел в кабинет. — У тебя нет стабильного дохода. Ты не сможешь обеспечить ему тот уровень образования, который даю я. Суд будет на моей стороне, Вера. Не заставляй меня доказывать это в присутствии чужих людей.
Она осталась одна в большой белой комнате. Мадонна смотрела на неё с витрины спокойными, чуть раскосыми глазами. В руках Младенца, которым она собиралась дать грудь, была трещина — старую, задубевшую, которую Вера так и не решилась заделать, чтобы не нарушить аутентичность. Трещина напоминала удар молнии.
Вера подошла к витрине, провела пальцем по стеклу.
— Ты знаешь, — прошептала она, — самый страшный яд — не цианид и не мышьяк. Самый страшный яд — это убежденность в том, что ты — вещь. Потому что вещи не чувствуют боли.
Мадонна молчала. Она умела хранить секреты.
Ночью Вера не спала.
Она лежала на спине, глядя в потолок, на котором играли блики от проезжающих машин, и прокручивала в голове прошедший разговор. Холод, поселившийся в груди, не был похож на отчаяние. Скорее, это напоминало состояние перед сложной реставрацией, когда смотришь на почерневшую, искалеченную временем доску и понимаешь: либо ты вернешь ей жизнь, либо она окончательно рассыплется в прах.
Она вспомнила свой диплом. МГАХИ им. Сурикова. Факультет реставрации. Пять лет учебы, два года стажировки в Эрмитаже. Потом — встреча с Павлом, который тогда был просто подающим надежды юристом. Он ухаживал красиво, настойчиво, заполнил собой всё пространство. Ей казалось — защита. Крепостные стены, за которыми можно спокойно работать.
Она не заметила, как стены стали решеткой.
— Мам? — голос раздался из темноты так неожиданно, что Вера вздрогнула. — Ты не спишь?
Павел-младший стоял в дверях спальни. Худой, длинноногий, в пижаме с динозаврами, которую он обожал с пяти лет и категорически отказывался менять на что-то более взрослое. В свете ночника его лицо казалось бледным.
— Зайка моя, что случилось? — Вера приподнялась, запахивая халат. — Кошмар?
— Я слышал, как вы ругались. — Мальчик подошел ближе. — Папа кричал на тебя. Я слышал слово «развод».
Вера притянула его к себе, обняла. От сына пахло сном, теплым бельем и чуть-чуть — шоколадом, который она запрещала есть после восьми.
— Взрослые иногда говорят на повышенных тонах, — осторожно начала она.
— Не ври мне, — перебил Паша. — Ты никогда не врешь. И сейчас не надо.
Вера замолчала. В темноте спальни тикали напольные часы.
— Да, — сказала она наконец. — Папа хочет, чтобы мы жили отдельно.
— Ты уедешь? — В голосе сына звучал неподдельный ужас.
— Никогда. — Вера взяла его лицо в ладони. — Слышишь? Я никогда тебя не брошу. Где бы я ни была, ты всегда будешь со мной. Это не обсуждается.
— А если папа не разрешит?
Сын смотрел на неё с той прямотой, на которую способны только дети и святые.
— Я придумаю, как сделать так, чтобы разрешил, — твердо ответила Вера. — А теперь — спать. Завтра сложный день.
— Ты будешь работать в мастерской?
— Да. Мне нужно закончить одну старую фреску.
— Я с тобой?
— В выходные. Обещаю.
Она уложила сына, поправила одеяло, поцеловала в макушку. Вернулась в спальню, но свет зажигать не стала. Села у окна.
Где-то на задворках сознания, под слоями боли, страха и усталости, начала оформляться мысль. Сначала смутная, как фигура под поздними записями, которые смывают ватным тампоном, смоченным в растворителе. Но чем дольше она смотрела в снежную круговерть, тем отчетливее проступали контуры.
Павел сказал: «Суд будет на моей стороне».
Павел сказал: «У тебя нет ничего».
Павел сказал: «Я нашел женщину моложе».
Всё это были слова. Но Вера знала: слова — это тоже инструмент. Ими можно не только ранить, но и защищаться. Ими можно создавать миры и разрушать империи. Она десять лет хранила молчание, потому что считала, что терпение — добродетель. Но добродетель жертвы — это всего лишь удобрение для почвы, на которой произрастает тирания.
Она включила ноутбук. Свет экрана выхватил из темноты её лицо — сосредоточенное, спокойное, почти отрешенное.
Вера открыла архив. Там, в папке с пометкой «Личное/Скан», лежали документы, которые она собирала долго и осторожно, сама не зная, зачем. Справки о приобретении недвижимости на подставных лиц. Копии платежных поручений, переводящих деньги на счета фирм-однодневок. Фотографии, сделанные скрытно в тот единственный раз, когда она, под предлогом визита к врачу, проследовала за мужем до высотки на Котельнической набережной, где он провел три часа.
Всё это не имело юридической силы. Но имело другое значение.
Она достала из сейфа, встроенного в стену за картиной Левитана, флешку. Скопировала файлы. Спрятала флешку в потайной карман сумки, которую всегда брала с собой в мастерскую.
Если он хочет войны — он её получит.
Но не той войны, которую он знает. Не с криками и битой посудой. Это будет война тишины. Тонкая работа. Ювелирная.
Реставрация судьбы.
Часть вторая. Красный угол
Мастерская Веры располагалась на четвертом этаже старинного особняка в Большом Лёвшинском переулке. Здание, построенное в стиле модерн с элементами неоготики, принадлежало некогда купцам Елисеевым, после революции здесь размещался клуб железнодорожников, а в девяностые годы его выкупил частный фонд, превратив в арт-кластер.
Вере нравилось это место. Нравился скрип паркетных полов, помнивших бальные туфельки и солдатские сапоги. Нравились высокие, в человеческий рост, окна, выходящие во внутренний двор, где росли столетние липы. Нравилась особая, концентрированная тишина, в которой лучше всего думалось.
Она пришла в мастерскую рано, в половине седьмого утра. Город еще спал, снегопад прекратился, и небо над крышами было прозрачно-стеклянным, цвета выдержанного оливкового масла.
В центре мастерской, на специальном мольберте с регулируемым наклоном, стояла её последняя работа. Икона «Спас Нерукотворный», XVI век, новгородская школа. Доска была сильно повреждена жучком, левкас местами отслоился, красочный слой имел многочисленные утраты. Заказчик, коллекционер из Швейцарии, заплатил аванс, но сроки уже дважды срывались.
Вера подошла к иконе. Взяла в руки лупу и скальпель.
Начать решила с лика. Осторожно, миллиметр за миллиметром, она снимала потемневший слой олифы. Под ним проступали черты — строгие, аскетичные, исполненные той особой внутренней силы, которая отличает новгородских Спасов от более мягких, византийских образцов.
Работа отвлекла от мыслей о Павле. На время.
— Вера Николаевна, вы здесь? — голос прозвучал неожиданно громко.
В дверях стоял молодой человек в сером пуховике и вязаной шапке, сдвинутой на затылок. Она узнала его не сразу — он был без обычного лабораторного халата.
— Андрей? — Вера опустила скальпель. — Вы почему не на лекции?
Андрей Кольцов, её бывший студент, а ныне ассистент, вошел в мастерскую, старательно вытирая ноги о резиновый коврик.
— Лекции отменили. Фонд заморозил стипендии, и профессор Соболев объявил бессрочную забастовку. — Он снял шапку, пригладил русые вихры. — Я поэтому и пришел. Хотел спросить… это правда, что ваш муж отозвал спонсорство?
Вера молчала долго. Андрей ждал, переминаясь с ноги на ногу.
— Правда, — наконец произнесла она. — Но это не ваша забота.
— Как это не моя? — Андрей шагнул к ней. — Вы меня учили, что реставрация — это служение. Что мы не просто маляры, а врачи, которые возвращают память. А теперь вы хотите сказать, что всё это — только пока чиновникам выгодно?
Вера повернулась к нему. В её взгляде не было привычной мягкости.
— Андрей, послушайте меня внимательно. Вы талантливы. У вас редкое чувство цвета и безупречная рука. Не позволяйте моим семейным обстоятельствам сломать вашу карьеру. Ищите другое место. Уезжайте за границу. Здесь сейчас будет… неспокойно.
— Я не уеду. — Он сказал это так твердо, что Вера невольно улыбнулась.
— Упрямый, — констатировала она.
— Вы меня так воспитали.
Вера вздохнула. Взяла со стола чашку с остывшим чаем, сделала глоток.
— Хорошо. Тогда помогите мне. Нужно закончить «Спаса» до конца месяца. Заказчик согласен на отсрочку, но не больше двух недель. Работать будем по вечерам и в выходные.
— Я согласен.
— И еще, Андрей… — Вера помедлила. — Вы когда-нибудь слышали о так называемом «синдроме Стендаля»?
Андрей удивленно поднял брови.
— Состояние, когда от созерцания совершенной красоты у человека учащается пульс, выступает пот, кружится голова. Итальянский психиатр Грациэлла Магерини описала его в конце семидесятых. Считается формой психосоматического расстройства.
— При чем здесь это?
— Представьте, что красота может не только лечить, но и убивать. — Вера поставила чашку. — Не прямо сейчас. Постепенно. Как радиация. Человек годами смотрит на то, что вызывает в нем благоговейный трепет, и не замечает, как его собственная душа истончается, бледнеет, превращается в кальку.
— Вы говорите о…
— Я говорю о том, что мы живем в мире, где большинство людей не способны отличить подлинник от хорошей копии. — Вера вернулась к иконе. — Они верят документам. Верят бумагам. Верят авторитетам. И это их слабость.
Андрей смотрел на неё с недоумением и растущей тревогой. Ему вдруг показалось, что перед ним не прежняя Вера Николаевна — строгая, но справедливая наставница, — а кто-то другой. Незнакомый. Опасный.
— Я принесу грунтовку, — сказал он, пятясь к двери. — Для «Спаса» нужно много левкаса.
— Принесите, — кивнула Вера. — И еще: закажите пигменты. Мне нужны ультрамарин, бакан и свинцовые белила. Настоящие, не цинковые. У «Кремера» есть поставки из Германии.
— Хорошо.
Андрей вышел, осторожно прикрыв за собой дверь. Вера осталась одна.
Она достала из ящика стола блокнот в кожаном переплете — подарок Павла на прошлый Новый год, — открыла чистую страницу и начала писать.
Список был коротким.
*1. Тетрадь. Синяя обложка, пометка «Эрмитаж-92». В сейфе.
- Фотографии. Папка «Котельники».
- Выписки по счетам кипрской фирмы.
- Ключ от банковской ячейки.
- Нотариус? Нет, слишком официально.
- Флешка. Дубль.*
Она перечитала написанное. Подумала немного и дописала внизу:
Главное: сын.
Следующие три недели прошли в лихорадочном ритме.
Днем Вера работала в мастерской — заканчивала икону, консультировала студентов (тех немногих, кто продолжал ходить, несмотря на отсутствие стипендий), вела переговоры с потенциальными спонсорами. Вечерами, когда Павел уезжал на свои бесконечные совещания или, как она подозревала, к «женщине на двадцать лет моложе», Вера занималась другим.
Она систематизировала компромат.
Это было похоже на реставрацию, только объектом выступала не доска с красочным слоем, а жизнь её мужа. Она счищала слои вранья, самоуверенности, казенного пафоса, под которыми скрывалась совсем другая фигура — алчная, мелочная, трусливая.
Павел Астахов боялся трёх вещей: огласки, потери статуса и тюрьмы.
Она нашла его ахиллесову пяту.
В 1998 году, когда он был ещё начинающим юристом, его фирма выиграла тендер на обслуживание крупного оборонного предприятия. Деньги, выделенные на перевооружение, осели на счетах подставных фирм, зарегистрированных в Калмыкии. Дело замяли, свидетели получили должности, а Павел — первый капитал.
Вера нашла человека, который вёл тогда бухгалтерию. Евгений Матвеевич Горелов, семидесятидвухлетний пенсионер, живший в Раменском. Он согласился с ней встретиться.
— Вы дочь его? — спросил старик, вглядываясь в её лицо подслеповатыми глазами.
— Жена.
— Жена… — Евгений Матвеевич покачал головой. — А зачем вам это? Прошлое, пыль. Я уж и забыл всё.
— Не забыли, — тихо сказала Вера. — Такое не забывают. Вы хороший бухгалтер. У вас наверняка остались копии.
Горелов молчал долго. Смотрел в окно, за которым дети играли в снежки. Потом тяжело поднялся, поковылял в соседнюю комнату. Вернулся с пожелтевшей папкой.
— Только вы меня не впутывайте, — попросил он. — Я старый, умирать скоро. А на тот свет с воровством не пускают.
— Я вас не впутаю, — пообещала Вера. — Вы мне просто отдайте бумаги. И забудьте об этом разговоре.
Она ушла, неся под мышкой прошлое, которое должно было стать будущим.
Через неделю Павел Астахов получил первое письмо.
Без подписи. Без обратного адреса. Напечатанное на простой офисной бумаге в любом интернет-кафе.
«Павел Алексеевич, здравствуйте.
Я располагаю сведениями о вашей деятельности в период 1998-2000 гг., а также документальным подтверждением передачи взятки должностному лицу Министерства обороны в особо крупном размере. Копии документов будут направлены в Следственный комитет, Генеральную прокуратуру и редакцию „Новой газеты“ в случае, если вы не выполните мои условия.
Условия просты:
1. Вы оставляете Вере Николаевне Астаховой квартиру на Остоженке и особняк в Переделкине, переоформив право собственности на её имя в течение 30 дней.
2. Вы отказываетесь от претензий на опеку над несовершеннолетним Павлом Павловичем Астаховым. Сын остаётся с матерью, алименты выплачиваются в добровольном порядке.
3. Вы восстанавливаете финансирование реставрационной мастерской при фонде и выплачиваете компенсацию студентам за три месяца вынужденного простоя.
Выполнение условий гарантирует полную конфиденциальность. Невыполнение — гарантирует публичную огласку.
У вас есть семь дней».
Астахов прочитал письмо трижды. Сначала с недоумением, потом с нарастающей яростью, потом — со страхом.
Он знал, что у этой истории нет срока давности. И знал, что врагов у него много, но никто из них не мог знать тех деталей, которые были указаны в письме.
Только один человек.
— Вера, — прошептал он, комкая лист. — Сука…
Она ждала его на кухне.
Было около одиннадцати вечера. Павел ворвался в дом, как ураган, сбивая по пути вешалку в прихожей. Галстук съехал набок, глаза налились кровью.
— Ты! — заорал он, швыряя смятое письмо на стол. — Ты это сделала!
Вера медленно отложила книгу. «Письма Ван Гога к Тео». Она читала её уже третий раз за месяц.
— Я не понимаю, о чем ты, Павел.
— Не понимаешь?! — он навис над ней, сжимая кулаки. — Кто еще знает о тех делах? Горелов? Ты ездила к Горелову, мне доложили!
— Ах, Горелов. — Вера ничуть не изменилась в лице. — Да, я навещала Евгения Матвеевича. Он очень одинок. Мы говорили о старых временах.
— Ты выкрала у него документы!
— Я попросила их на время. Он согласился. — Вера сделала глоток чая. — Ты нарушаешь наши договоренности, Павел. Мы договаривались, что ты не следишь за мной. Это было условием нашего брака.
— К чёрту условия! — рявкнул он. — Ты шантажируешь меня! Собственного мужа!
— Шантаж — это требование денег под угрозой разглашения информации. — Вера говорила всё тем же ровным, лекционным тоном. — Я не прошу денег. Я прошу оставить мне сына и крышу над головой. Это не шантаж. Это самозащита.
— Ты… — Павел задыхался. — Да я тебя… я тебя уничтожу!
— Уничтожай. — Вера поставила чашку на блюдце. Звук фарфора прозвучал выстрелом. — Но помни: у меня есть не только бумаги Горелова. У меня есть нотариально заверенные показания твоей секретарши, Ольги Сергеевны, о том, как именно ты оформлял сделки с недвижимостью в 2012-м. У меня есть выписки по твоим кипрским счетам, которые ты по глупости открыл на свое настоящее имя. У меня есть фото твоей встречи с вице-губернатором в яхт-клубе — той самой, после которой вице-губернатор купил виллу на Лазурном Берегу.
Астахов побелел.
— Этого не может быть. Ты не могла…
— Я десять лет была твоей тенью, Павел. Ты привык считать меня мебелью. Мебель не видит, не слышит, не запоминает. Но я — не мебель. Я всё видела. И всё запоминала.
Она встала. Теперь они стояли друг напротив друга — не муж и жена, а два противника, замерших перед решающим ударом.
— У тебя семь дней, — напомнила Вера. — Время пошло.
— Я заберу у тебя Пашку! — выкрикнул он. — Суд никогда не оставит сына с матерью, которая шантажирует отца!
— У тебя нет доказательств шантажа, — спокойно возразила Вера. — Есть только анонимное письмо. Его мог написать кто угодно. Ты не сможешь доказать, что это я. А вот я смогу доказать, что ты коррупционер. Хочешь проверить, кого суд сочтет более опасным для ребенка?
Павел молчал. Впервые за пятнадцать лет он смотрел на жену и не узнавал её.
— Ты чудовище, — выдохнул он.
— Нет, — Вера покачала головой. — Я всего лишь реставратор. Я убираю грязь. Возвращаю вещам их истинный вид.
Она прошла мимо него, остановилась в дверях.
— Спасибо, что научил меня выживать. Это был ценный урок.
Часть третья. Синий цвет
Павел Астахов сдался на шестой день.
Он вызвал нотариуса, оформил дарственные на недвижимость, подписал мировое соглашение по опеке. Его адвокаты советовали бороться, но он махнул рукой.
— Она меня похоронит, если я открою рот, — признался он партнеру по бизнесу. — У неё на меня компромат на два пожизненных.
Он съехал из особняка в Переделкине в тот же вечер, когда были подписаны последние бумаги. Вера стояла у окна и смотрела, как грузчики выносят его вещи. Костюмы, обувь, коллекцию коньяка, тренажер.
— Мам, а папа больше не вернется? — спросил Паша, прижимая к груди динозавра.
— Вернется, — ответила Вера. — Когда ты вырастешь и захочешь его видеть. А пока мы поживем вдвоем.
— И ты не будешь больше плакать по ночам?
Вера вздрогнула.
— Ты слышал?
— Ты думала, я сплю. А я не спал. — Паша поднял на неё глаза. — Я слышал, как ты плачешь в подушку. Папа тебя обижал, да?
— Папа… — Вера запнулась. — Папа не умел по-другому. Но это не значит, что он плохой. Это значит — он несчастный. Ты должен это помнить, когда вырастешь. Не все раны видны глазу.
— Как та икона в твоей мастерской?
— Да. Как та икона.
Они стояли у окна, мать и сын, и смотрели, как за воротами исчезают красные габаритные огни машины, увозящей прошлое.
Казалось бы, история должна была закончиться здесь.
Освобождение. Победа. Справедливость.
Но Вера знала: самое трудное — впереди.
Ей нужно было научиться жить без врага. Без точки приложения сил. Без ежедневной борьбы, которая пятнадцать лет была смыслом её существования.
Первые недели после ухода Павла она чувствовала странную пустоту. Не облегчение — опустошение. Как будто из тела удалили опухоль, но оставили зияющую полость, которую ничем не заполнить.
Она пыталась работать. Закончила «Спаса», получила гонорар, отправила икону в Швейцарию. Приняла новый заказ — «Благовещение» кисти неизвестного мастера круга Дионисия. Но работа не шла. Руки помнили нужные движения, а мысли блуждали где-то далеко.
— Вы не в себе, — сказал Андрей, застав её в мастерской в три часа ночи. — Вера Николаевна, так нельзя. Вы себя угробите.
— Я в порядке, — отрезала она.
— Вы смотрите на доску и не видите её. — Андрей подошел ближе. — Вы смотрите сквозь. Это опасно. Реставрация требует концентрации. Один неверный скол — и памятник утрачен навсегда.
Вера отложила скальпель.
— Андрей, вы когда-нибудь любили?
Он покраснел.
— При чем тут…
— Любовь — это тоже реставрация. — Она говорила тихо, словно самой себе. — Сначала видишь только красоту. Потом замечаешь трещины. Пытаешься их заделать, подобрать пигменты, восстановить утраты. А потом понимаешь, что основа сгнила. И всё, что ты можешь сделать — зафиксировать состояние и передать следующему поколению как музейный экспонат.
— Вы о муже?
— Я о себе. — Вера провела пальцем по левкасу. — Я потратила пятнадцать лет на реставрацию человека, который никогда не был подлинником. Только имитация. Хорошая, дорогая имитация. Но не оригинал.
Андрей молчал. В мастерской было тихо, только часы на стене отсчитывали секунды.
— Вы не виноваты, — сказал он наконец. — Вы верили. Это не преступление.
— Верить — не преступление. — Вера кивнула. — Но верить в ложь — глупость. А я не имею права быть глупой. Я мать. Я отвечаю за жизнь другого человека.
— Тогда перестаньте себя наказывать. — Андрей взял со стола тряпицу, начал протирать инструменты. — Вы сделали то, что должны были. Защитили себя и сына. Теперь можно дышать.
— Можно, — согласилась Вера. — Но я забыла, как это делается.
Она вспомнила об этом через месяц, когда уехала с Пашей на север.
Это была спонтанная поездка. Вера просто посмотрела на карту, выбрала самое дальнее от Москвы место, куда можно добраться на поезде, и купила билеты. Мурманск. Дальше — Териберка.
Они ехали двое суток. Паша смотрел в окно на мелькающие леса, реки, полустанки и задавал бесконечные вопросы. Почему снег синий? Где живут олени? А правда, что там можно увидеть китов?
Вера отвечала, сама удивляясь тому, как много знает. Оказывается, в ней всё еще жила любознательная студентка, которая мечтала путешествовать, а не стоять у плиты, ожидая мужа с работы.
Териберка встретила их ветром и низким, свинцовым небом. Они поселились в маленьком домике у самой кромки воды. Хозяйка, суровая поморка тетя Зина, топила печь, кормила ухой из свежей трески и рассказывала страшные истории о кораблекрушениях.
Паша был счастлив.
Он носился по берегу, собирал камни, кричал чайкам, пытался поймать волну. Вера сидела на валуне, кутаясь в пуховый платок, и смотрела на море.
Здесь, на краю земли, в окружении стихии, не признающей компромиссов, её страх отпустил. Не сразу, не рывком — медленно, как отступает вода во время отлива.
Она думала о Павле без ненависти. О прошлом — без горечи. О будущем — без тревоги.
— Мам, а ты видела? — Паша подбежал, запыхавшийся, с алым от мороза лицом. — Там, на скале, крест! Большой, деревянный!
— Поклонный крест, — пояснила Вера. — Поморы ставили их, чтобы просить у Бога защиты. Чтобы корабли не разбивались о скалы.
— А мы поставим?
— Зачем?
— Чтобы папины корабли не разбивались. — Паша посмотрел на неё серьезно. — Он же всё равно наш папа. Даже если он плохой.
Вера притянула сына к себе, уткнулась лицом в его шапку, пахнущую морем и детством.
— Поставим, — прошептала она. — Обязательно поставим.
Часть четвертая. Золотое сечение
Прошло два года.
Вера Астахова не вернулась в большой музейный фонд. Она открыла частную реставрационную мастерскую в Суздале — маленькую, всего три комнаты, с видом на Покровский монастырь. Здесь не гудели трассы, не сверкали витрины элитных бутиков, не маячили кортежи с мигалками.
Здесь было тихо. И это устраивало Веру больше всего.
Она работала с утра до вечера. Заказов хватало — слух о гениальном реставраторе, сбежавшем из столицы в провинцию, разнесся по коллекционерским кругам быстро. Привозили иконы, портреты, старые фотографии, кружева, фарфор. Вера бралась за всё. Каждая вещь была для нее загадкой, детективом, медицинской картой пациента.
Она разговаривала с вещами.
— Ну, здравствуй, — шептала она, проводя кистью по пожелтевшему лику. — Сколько же ты ждала? Сто лет? Двести? Ничего, сейчас я тебя починю.
Паша подрос. Ему было четырнадцать. Он ходил в местную школу, играл на гитаре, писал стихи, которые стеснялся показывать. По выходным помогал матери в мастерской — чистил кисти, растирал пигменты, учился чувствовать цвет.
Однажды в субботу, когда за окнами валил густой, непроглядный снег, в дверь мастерской постучали.
Вера открыла.
На пороге стоял Андрей Кольцов. Возмужавший, с короткой стрижкой и легкой сединой на висках, которой два года назад не было.
— Здравствуйте, Вера Николаевна.
Она долго смотрела на него. Вспоминала тот день в Лёвшинском переулке, его слова: «Я не уеду». Ей казалось, это было в другой жизни.
— Вы зачем приехали, Андрей?
— По делу, — он протянул ей картонную коробку. — Вот. Примите заказ.
Вера открыла коробку. Внутри, обернутая в несколько слоев микалентной бумаги, лежала небольшая доска. Позднее средневековье. Суздальская школа. «Никола Чудотворец с житием».
Состояние было ужасным. Красочный слой осыпался, левкас вздулся, доску точил жук.
— Кто дал? — спросила Вера, не отрывая взгляда от иконы.
— Я даю. — Андрей улыбнулся. — Моя. Купил на аукционе за смешные деньги. Никто не верит, что это можно спасти. А я верю.
Вера подняла глаза.
— Вы специально приехали, чтобы сказать мне это?
— Я приехал, чтобы попросить вас… — Андрей запнулся. — Попросить вас научить меня всему, что вы знаете. Я хочу работать с вами. Не ассистентом. Партнером.
Она молчала так долго, что он начал нервничать.
— Вера Николаевна…
— Зови меня просто Вера, — перебила она. — Николаевна — это было там. А здесь — только Вера.
Андрей кивнул. Снег за окнами всё валил, заметая следы, стирая границы между прошлым и будущим.
— Хорошо, Вера. — Он сделал шаг через порог. — Я могу войти?
— Можешь.
Она посторонилась, пропуская его в мастерскую. Паша выглянул из соседней комнаты, удивленно поднял брови.
— Мам, это кто?
— Это Андрей. — Вера взяла доску с «Николой» и осторожно положила на рабочий стол. — Наш новый коллега.
Часть пятая. Эпилог. Лазурь
Прошло еще три года.
В Суздале, на улице Старой, появилась новая вывеска: «Мастерская Астаховой и Кольцова. Реставрация и консервация». Вывеска была скромная, деревянная, с золотой вязью, которую Паша выжег паяльником собственноручно.
Слава о мастерской разошлась далеко за пределы области. Сюда привозили вещи из частных собраний Парижа, Лондона, Нью-Йорка. Говорили, что Вера Астахова может воскресить даже угли.
Но сама Вера не стремилась к славе. Она стремилась к тишине.
В тот вечер, когда всё закончилось, она стояла у окна мастерской и смотрела на закат. Небо над монастырем горело синим — тем самым оттенком берлинской лазури, который она так любила.
— Мам, — Паша вошел бесшумно, по-взрослому. Ему уже семнадцать. — Я звонил отцу.
Вера не обернулась.
— И как он?
— Нормально. Говорит, вышел на пенсию. Живет на даче, сажает помидоры. — Паша помолчал. — Он спрашивал о тебе.
— Что ты ответил?
— Сказал, что у тебя всё хорошо. Что ты счастлива.
Вера улыбнулась. Сын всегда умел сказать то, что нужно.
— Это правда, — сказала она. — У меня всё хорошо. Я счастлива.
Она повернулась от окна. В мастерской горел мягкий, теплый свет. Андрей сидел за столом, склонившись над фрагментом фрески — они писали экспертизу для Третьяковки. Паша устроился в кресле с книгой по истории искусства, которую Вера заставила его прочитать еще в прошлом году.
На стене висела «Мадонна дель Латте» — та самая, которую она реставрировала много лет назад в белой комнате московской квартиры. Вера забрала её с собой, когда уезжала. Павел не возражал — ему было всё равно.
Мадонна смотрела на неё спокойными глазами. Трещина на руке Младенца никуда не делась — Вера так и не решилась её заделать. Трещина напоминала ей о том, что совершенство — это миф. А правда — это умение жить с ранами, не стыдясь их.
— Мам, — Паша поднял голову от книги. — А что такое счастье?
Вера подошла к нему, поправила сползший с плеча плед.
— Счастье, — сказала она медленно, — это когда внутри тихо. Когда не ждешь удара в спину. Когда вещи, которые ты любишь, не рассыпаются от прикосновения. Когда есть ради кого просыпаться по утрам.
— И всё?
— Этого достаточно.
За окнами догорал закат. Синий цвет медленно перетекал в фиолетовый, в чернильный, в густую, плотную ночь. Где-то в монастыре ударил колокол — глухо, размеренно, как бьется сердце.
Андрей подошел к Вере, встал рядом. Не касаясь, просто — рядом.
— Завтра привезут «Троицу» из частной коллекции, — сказал он. — Состояние тяжелое. Ты как?
— Я в порядке. — Вера смотрела в темнеющее небо. — Я справлюсь.
— Я знаю.
Они стояли молча. В мастерской пахло льняным маслом, старой древесиной и чуть-чуть — морем, которого здесь не было, но которое всегда жило в памяти Веры.
Она вспомнила Териберку. Поклонный крест на скале. Вопрос сына: «Чтобы папины корабли не разбивались».
Они не поставили тот крест. Не сложилось.
Но сейчас, глядя на закат, на старые иконы, на близких людей, Вера вдруг поняла: крест — не обязательно дерево и гвозди. Крест — это решение простить. И не ради другого. Ради себя.
— Я хочу съездить в Москву, — сказала она неожиданно. — Навестить Павла.
Андрей молчал. Паша замер, не дыша.
— Ты уверена? — спросил Андрей.
— Нет. — Вера улыбнулась. — Но это неважно. Важно — сделать.
Она подошла к столу, где лежала начатая реставрация. «Никола Чудотворец». Тот самый, с житием, который Андрей привез пять лет назад. Работа была почти закончена. Оставалось лишь прописать золотой фон.
Вера взяла кисть, обмакнула в краску.
— Золото всегда кладут последним, — сказала она. — Потому что оно венчает. Завершает. Ставит точку.
Она провела кистью по доске.
Лик святого смотрел на неё с тем же выражением, что и Мадонна в витрине. Спокойно. Мудро. Без осуждения.
— Ну вот, — прошептала Вера. — Теперь ты целый.
За окном окончательно стемнело. Паша включил лампу, и мягкий свет разлился по мастерской, заставив золото на иконе вспыхнуть тысячью искр.
Вера отложила кисть.
Она не знала, что будет завтра. Будет ли встреча с Павлом миром или новой войной. Научится ли она когда-нибудь доверять людям полностью, без оглядки. Сможет ли сын простить отца, а отец — сына.
Она не знала ответов.
Но она знала другое: теперь у неё есть время искать их.
В тишине.
В работе.
В синем цвете заката.
В золоте, которое кладут последним.
