Завистливая мачеха остригла падчерицу. Наутро отец застыл на пороге, а затем совершил поступок, который перечеркнул всё, что они знали об этом тихом человеке
В имении Верейских осень всегда наступала внезапно — не календарным листопадом, но густым, осязаемым предчувствием перемен, что застревало в складках тяжелых бархатных портьер и горчичным настоем оседало на донышках фамильного серебра. Елизавета Федоровна, которую домашние, за исключением мужа, звали сокращенно Лизой, стояла у трехстворчатого окна будуара и водила пальцем по холодному стеклу, прочерчивая замысловатые узоры, похожие на спутанные нити. Ей исполнилось сорок пять, и утренний свет, некогда льстивший ее точеному профилю, теперь безжалостно подчеркивал пергаментную сухость век и две глубокие складки, залегшие у рта, словно следы от крепко сжатых зубов.
Источником ее ночных бессонниц, ее тихой, въедливой, как ржавчина, ненависти и того особого рода унижения, что не смыть никакими водами, была Марфа. Падчерица.
Марфе только что исполнилось двадцать. Она пришла в этот мир поздним августовским вечером, и мать ее, первая жена Алексея Петровича Верейского, ушла вместе с закатом, оставив мужу вместо прощания лишь тоненький, отчаянный крик новорожденной. Десять лет минуло с той поры, но память о прежней хозяйке дома, о Марии Ивановне, до сих пор витала в коридорах, пряталась в шкафах среди нафталинного запаха ее платьев и оживала всякий раз, когда Марфа входила в комнату.
Особенно ярко память эта проступала в Марфиных волосах. Они не были просто красивыми — они были живой водой, застывшей в движении. Густая, струящаяся масса цвета спелого каштана с вкраплениями рыжеватого золота, которую при смене освещения можно было принять то за расплавленный мед, то за кору векового дуба, пронизанную солнцем. Волосы эти достались Марфе ниже пояса, тяжелым, благородным грузом ложились на плечи, и когда она наклоняла голову над клавишами старинного рояля, они касались пола, рассыпаясь вокруг ее тонкой фигуры таинственным шатром.
Алексей Петрович, суровый строитель железных дорог, человек, привыкший повелевать тысячами рабочих и миллионными бюджетами, становился неузнаваемо мягким, когда смотрел на дочь. В этих волосах он видел не просто красоту — он видел улыбку Марии, тот самый изгиб губ, который запомнил навсегда. Он часто, проходя мимо, останавливался и пропускал Марфину косу между пальцев, словно перебирал четки, и на мгновение лицо его теряло привычную бронзовую непроницаемость.
Для Елизаветы же Федоровны каждый такой жест был ударом хлыста. Она видела, как муж расцветает при появлении дочери, и как его взгляд, остановившись на ней, тут же стекленеет, теряя фокус. Она могла провести у визажистов пять часов, надеть платье стоимостью в небольшой особняк, но Алексей Петрович скользил по ней взглядом, как по предмету интерьера.
— Это всего лишь девочка, — шептала Елизавета Федоровна своему отражению в венецианском зеркале, и голос ее был сух, как шелест гербария. — Всего лишь девочка с удачной наследственностью. Случайный набор хромосом. Не более.
Но ночами, когда дом затихал, а из-за двери Марфиной спальни не доносилось ни звука, Елизавете Федоровне чудилось, что эти волосы растут, оплетают стены, душат ее, проникают в легкие, не давая дышать. Она задыхалась в собственном доме от присутствия чужой, не ею рожденной красоты.
В ту ночь, на Семенов день, когда лето окончательно уступает свои права осени, имение Верейских погрузилось в особую, вязкую тишину. Алексей Петрович уехал в Петербург на экстренное совещание, отправив с нарочным записку, что вернется лишь к воскресной обедне. Прислуга, получив разрешение, разбрелась по своим каморкам во флигелях, и лишь старый повар Степан еще возился в кухне, перемывая хрусталь после званого ужина, но и он вскоре утих.
Марфа, измученная репетицией сложнейшей токкаты, уснула, едва коснувшись головой подушки, не потрудившись даже задернуть тяжелые гардины. Лунный свет, пробившись сквозь кружево морозных узоров на стекле, хлынул в комнату мутным, молочным потоком, затопляя постель и превращая разметавшиеся по подушке волосы девушки в серебряную руду.
Елизавета Федоровна вошла в спальню падчерицы не как вор, крадущийся впотьмах, но как вершительница приговора, чья поступь легка от сознания собственной правоты. В правой руке она сжимала массивные, с инкрустацией перламутром, портновские ножницы — подарок мужа к прошлому Рождеству, предназначенный для ее возобновившегося было увлечения кройкой.
Ножницы блеснули в лунном свете холодной, рыбьей усмешкой.
Марфа спала на правом боку, подложив ладонь под щеку. Она что-то тихо шептала во сне, должно быть, продолжая мысленно разбирать безнадежно запутанные нотные станы Баха. Елизавета Федоровна наклонилась ниже. Она видела тонкую, беззащитную голубую жилку, бьющуюся на виске девушки. Видела легкое, едва уловимое подрагивание ресниц. И вместо жалости — или хотя бы брезгливости — внутри поднялась волна такой ослепительной, космической ненависти, что перед глазами поплыли алые круги.
— Ты отняла у меня его сердце, — прошептала она беззвучно, одними губами. — Я позволила. Но это… это останется мне.
Она примерилась. Ножницы дрожали в ее пальцах.
Щелк.
Первый звук был похож на перекушенную ветку молодой яблони — сочный, упругий, необратимый. Каштановая прядь, толстая и тяжелая, скользнула по подушке и мягко, почти невесомо, опустилась на пушистый ковер у кровати. Елизавета Федоровна перевела дух. Ей показалось, что в комнате стало легче дышать, будто с этой прядью из воздуха ушла часть того сладкого, удушливого аромата, которым всегда пахло от Марфы — запахом миндаля, книжных страниц и далекого моря.
Она продолжила. Ножницы двигались хаотично, без малейшего намерения создать новую форму — лишь с дикой, первобытной жаждой разрушения. Она кромсала, рвала, резала, оставляя у самых корней неровные, торчащие пеньки волос. Ей хотелось не просто лишить Марфу красоты — ей хотелось обезобразить сам источник власти падчерицы над отцом. Сделать так, чтобы Алексей Петрович, взглянув на дочь, вздрогнул от отвращения и наконец-то повернулся к ней, к Елизавете, ища утешения от этого уродства.
Через четверть часа всё было кончено. На полу, на подушке, на пледе, небрежно брошенном в ногах кровати, лежали остатки того, что еще утром называлось «сокровищем Верейских». Темные, золотистые, густые пряди, перепутанные и безжизненные, напоминали содранную шкуру какого-то драгоценного зверя.
Марфа не проснулась. Молодость, изнуренная музыкой, взяла свое. Она лишь глубже вздохнула, повернула голову на другой бок, подставляя лезвию лунного света изуродованный, ощетинившийся короткими иглами затылок.
Елизавета Федоровна, пошатываясь, вышла из спальни. В коридоре она на мгновение прислонилась спиной к холодной стене, заставленной книжными шкафами, и прижала ножницы к груди, словно распятие. Ее трясло крупной, ознобной дрожью. Но это был не страх — страх придет позже, на рассвете. Сейчас же внутри плескалось странное, удушливое торжество, смешанное с ледяным удивлением от содеянного.
Вернувшись в будуар, она аккуратно промыла лезвия ножниц одеколоном, тщательно вытерла их батистовым платком и убрала в бархатный футляр. Затем легла в постель, поверх атласного одеяла, не в силах зарыться в подушки. Глаза ее были широко открыты, на губах блуждала бледная, неживая улыбка.
Она ждала утра. Ждала крика. Ждала, когда Алексей Петрович, вернувшись, увидит свою поруганную дочь и содрогнется. А она, Елизавета, будет рядом, готовая утешить, принять его гнев, обратить его против самой Марфы: «Ты видишь, Лиза, она, наверное, сама, в припадке юношеского безумия… Бедная девочка, как нам помочь ей?».
Елизавета Федоровна закрыла глаза. За окном занимался серый, неуверенный рассвет, предвестник долгой, холодной осени.
Утро в имении Верейских началось не с крика, что раздирает тишину, и не со звона разбитой посуды, но с той особенной, густой, осязаемой тишины, которая страшнее любого шума. Алексей Петрович, не дождавшись рассвета в душном петербургском номере, сорвался с места в четвертом часу утра, загнал тройку лошадей до седьмого пота и прибыл в имение, когда прислуга еще только разжигала плиты.
Он прошел в столовую, не снимая дорожного пальто, и велел подать кофе. Густая, синеватая тень залегла у него под глазами, на скулах играли желваки. Его собственные волосы, всегда безупречно зачесанные назад, сбились на сторону, открывая высокий, изрезанный морщинами лоб.
Он не ждал дочь к завтраку. Марфа часто просыпалась поздно после долгих ночных бдений за роялем. Но в это утро она спустилась сама.
Она вошла в столовую бесшумно, как и всегда, но каждый ее шаг отозвался в сердце Алексея Петровича ударом набата. На ней был длинный шерстяной халат, принадлежавший когда-то отцу, необъятный, мышиного цвета, в который она закуталась, словно в кокон. Голова ее была низко опущена, и когда она подняла лицо, Алексей Петрович увидел не глаза — он увидел катастрофу.
Ее голова напоминала поле после бомбардировки. Торчащие в разные стороны неровные клочья, короткая, почти мальчишеская щетина на затылке, открывающая бледную, беззащитную кожу. Это была не стрижка — это было надругательство. Следы ножниц, словно раны, зияли у самых корней.
Алексей Петрович медленно поднялся из-за стола, опираясь побелевшими пальцами о скатерть. Он не проронил ни звука.
В этот момент в столовую вплыла Елизавета Федоровна. Она выбрала для утра платье цвета слоновой кости с высоким воротником, скрывающим начинающую увядать шею. Волосы ее были тщательно уложены в сложную, архитектурную конструкцию, напоминающую крепостные башни. Она поднесла к губам чашечку кофе, и только тогда, словно случайно заметив падчерицу, широко распахнула глаза, изображая безупречный, выверенный ужас.
— Боже мой, Марфа! — голос ее дрогнул, как струна. — Что произошло? Кто посмел? Это какое-то безумие… Алеша, посмотри на нее! Может быть, это сделала она сама? В припадке отчаяния? Ты же знаешь, нервы у девочки всегда были на пределе из-за этой ее музыки…
Она ждала взрыва. Ждала, что Алексей Петрович кинется к дочери, начнет расспрашивать, грозить прислуге, рвать и метать. Или, быть может, — и эта мысль сладкой змеей вилась в ее сознании — брезгливо отвернется, не в силах выносить зрелище поруганной красоты, напоминающей ему о смерти первой жены.
Но Алексей Петрович Верейский, строитель, проложивший рельсы через вечную мерзлоту, человек, перед которым пасовали столичные сановники, сделал то, чего не ожидал никто. И меньше всего — Елизавета.
Он медленно, очень медленно, поставил чашку на блюдце. Пальцы его не дрожали. В лице не дрогнул ни один мускул. И только глаза — глаза его приобрели тот тяжелый, свинцовый оттенок, какой бывает у невского гранита перед ледоходом.
Он не посмотрел на жену. Он подошел к дочери, взял ее ледяные, безжизненные руки в свои, большие и горячие, и наклонился, коснувшись губами ее лба — там, где начиналась неровная, колючая линия остриженных волос.
— Марфа, — сказал он тихо, и голос его не дрогнул. — Мы уезжаем. Сейчас.
— Куда, папенька? — спросила Марфа, и голос ее прозвучал глухо, словно из глубокого колодца.
— К морю, — ответил он. — Там, где тепло. Где не бывает таких холодных зим.
— Алеша, что ты говоришь? — Елизавета Федоровна поднялась, задев локтем чашку; темная жидкость пролилась на скатерть, расползаясь безобразным пятном. — Ей нужен доктор! Нужно вызвать полицию! Это преступление! Мы не можем просто…
Алексей Петрович, наконец, повернулся к ней. В его взгляде не было ярости — ярость удел слабых. В его взгляде было нечто худшее для женщины, прожившей с ним восемь лет. В его взгляде была пустота. Абсолютное, всепоглощающее безразличие.
— Ты думала, я не узнаю твой почерк, Лиза? — спросил он, и голос его прозвучал ровно, почти устало. — Ты думала, я не замечу, что ножницы, подаренные мной на Рождество, лежат в футляре не на своем месте? Или что на манжете твоего вчерашнего пеньюара осталась одна-единственная, короткая, каштановая волосинка?
— Я… ты не можешь… у тебя нет доказательств… — голос Елизаветы Федоровны сорвался на сиплый шепот.
— Доказательства мне не нужны, — перебил Алексей Петрович. — Мне достаточно знания.
Он достал из внутреннего кармана сюртука кожаный портсигар, вынул папиросу, но не зажег ее, лишь помял в пальцах, рассыпая табак.
— Ты получишь содержание, Лиза, — сказал он устало. — Достаточное, чтобы не умереть с голоду. Имение в Малороссии, то, что записано на тебя, останется твоим. Но чтобы ноги твоей больше не было ни в этом доме, ни в нашей жизни. Я не стану поднимать скандал. Не стану позорить тебя перед светом. Но ты исчезнешь. Сегодня. Сейчас.
— Ты не посмеешь! — выкрикнула Елизавета Федоровна, и в голосе ее проступили визгливые, истерические ноты. — Я твоя жена! Я носила твое имя! Ты не можешь просто вышвырнуть меня, как надоевшую вещь!
Алексей Петрович, не отвечая, обернулся к двери, где уже стоял, навытяжку, его старый камердинер Захар.
— Захар, распорядись, чтобы к крыльцу подали коляску. И помоги Елизавете Федоровне собрать вещи. Она уезжает сегодня же.
— Слушаюсь, барин, — Захар, прослуживший у Верейских сорок лет, не выказал ни удивления, ни любопытства. Он лишь коротко, сочувственно взглянул на Марфу и бесшумно исчез.
— Я не прощу тебе этого, Алеша, — прошептала Елизавета Федоровна, пятясь к двери. — Никогда. Ты пожалеешь. Ты еще приползешь ко мне на коленях.
Алексей Петрович не ответил. Он уже вел дочь через анфиладу комнат, прочь из этого дома, ставшего за ночь чужим и враждебным.
В прихожей Марфа остановилась, глядя в большое, в полный рост, зеркало в тяжелой дубовой раме. Из темной глубины на нее смотрела незнакомка — большеглазая, остроскулая, с колючей, взъерошенной головой, похожей на гнездо дикой птицы. Марфа подняла руку, коснулась пальцами коротких, торчащих в разные стороны прядей, и вдруг, неожиданно для себя, улыбнулась. Улыбка вышла кривая, жалкая, но в глазах мелькнул слабый, робкий свет.
Алексей Петрович, глядя на эту улыбку, сделал то, что позже, через много лет, Марфа будет вспоминать как самое большое доказательство отцовской любви.
Он подошел к вешалке, снял свой дорожный картуз, отбросил его в сторону. Затем, не колеблясь ни секунды, достал из ящика комода охотничий нож с костяной рукоятью, унаследованный еще от деда, и, взглянув на свое отражение в том же зеркале, коротким, точным движением провел лезвием от лба к затылку.
Темные, с обильной проседью волосы посыпались на паркет, смешиваясь с пылью и утренними тенями. Через минуту голова Алексея Петровича представляла собой то же самое поле боя, что и голова его дочери — неровная, местами выбритая почти до кожи, местами оставляющая длинные, нелепые клочья.
— Папенька, что вы делаете? — вскрикнула Марфа, впервые за утро проявив живую эмоцию.
— Теперь мы похожи, — просто ответил Алексей Петрович, откладывая нож. — Теперь нам никто не скажет, что один из нас красив, а другой — урод. Теперь мы просто отец и дочь, у которых случилась общая беда. А беда, дочка, она объединяет крепче любой радости.
Марфа смотрела на отца, и по щекам ее, наконец, потекли слезы — первые слезы за это долгое, бесконечное утро. Но это были не слезы унижения и боли. Это были слезы облегчения.
Они вышли на крыльцо. Осеннее солнце, прорвавшись сквозь тяжелые облака, ударило в лица, заставляя щуриться. Коляска уже ждала. Алексей Петрович помог дочери сесть, сам устроился напротив и кивнул кучеру:
— Трогай, Петр. В Ниццу. До первой железнодорожной станции, а там — экспрессом.
Коляска, мягко покачиваясь на рессорах, выехала за чугунные ворота имения. Елизавета Федоровна осталась стоять на крыльце, сжимая в руках ридикюль с драгоценностями, которые Захар успел сунуть ей в спешке. Ветер трепал ее безупречную прическу, выбивая из сложной архитектуры тонкие седеющие прядки.
Она смотрела вслед удаляющейся коляске, и внутри у нее медленно, но неумолимо закипала та холодная, лютая злоба, что питается не гневом, но уязвленной гордостью. Она еще не знала, как именно отомстит, но уже чувствовала — месть будет. И будет страшной.
Первые дни в Ницце Марфа почти не выходила из номера. Огромный, с высокими потолками и лепниной в стиле ампир, номер в отеле «Англетер» казался ей роскошной клеткой. Она подолгу сидела у окна, глядя на лазурную, неестественно синюю гладь Средиземного моря, и пальцы ее бессознательно выстукивали на подоконнике сложные ритмы — Баха, Рахманинова, Скрябина.
Алексей Петрович не тревожил ее. Он понимал: рана должна затянуться сама, нельзя ковырять ее постоянными расспросами и утешениями. Он занимался делами: отправлял телеграммы в Петербург, вел переговоры о продаже части акций, искал в Ницце подходящую виллу с видом на море и, главное, с хорошим роялем.
На четвертый день он привел в номер человека. Это был месье Анри, известный парижский стилист, который, по счастливой случайности, отдыхал в Ницце и согласился за баснословный гонорар навестить русских клиентов.
Месье Анри оказался сухопарым, подвижным мужчиной лет пятидесяти, с длинными, нервными пальцами музыканта и острым, пронзительным взглядом. Он не стал ахать и охать, увидев Марфину голову. Он обошел ее вокруг, приподнял несколько прядей, покачал головой, цокнул языком.
— Это не стрижка, мадемуазель, — наконец произнес он с неподражаемым парижским прононсом. — Это вандализм. Но, — он поднял указательный палец, — из самого уродливого камня иногда получается самый прекрасный бриллиант. Вы позволите?
Марфа кивнула, чувствуя, как пальцы месье Анри легонько касаются ее затылка, словно он не волосы примеривает, а будущую скульптуру.
— У вас идеальный череп, — задумчиво проговорил он. — Многие женщины всю жизнь прячут его под волосами, а вы… вам повезло, что вас лишили этого груза. Мы сделаем пикси. Очень коротко, очень дерзко. Вы будете похожи на тех удивительных созданий с полотен Модильяни. Шея станет длиннее, глаза — больше. Поверьте, через месяц все женщины Ниццы будут стричься так же. Но у них не будет вашей породы.
Он работал молча, и жужжание машинки, состригающей остатки каштанового великолепия, напоминало Марфе стрекот кузнечиков в детстве, в имении, когда она лежала в высокой траве и слушала, как гудит земля.
Когда месье Анри закончил и поднес Марфе зеркало, она долго, очень долго смотрела на свое отражение. Из серебристой глубины на нее глядела незнакомка. Огромные, чуть раскосые глаза казались двумя озерами, в которых утонуло все прежнее. Тонкая шея, открытые, изящные уши, дерзко взъерошенная челка — и невероятная, звенящая легкость.
— Нравится? — спросил месье Анри.
— Я не знаю, кто это, — честно ответила Марфа. — Но мне кажется, я хочу с ней познакомиться.
Вечером того же дня Марфа впервые за долгое время села за рояль. Инструмент в холле отеля был старым, немного расстроенным, но пальцы сами нашли клавиши. Она заиграла ту самую токкату, которую не могла одолеть перед отъездом, — и вдруг поняла, что больше не спотыкается. Тяжесть, давившая на плечи все эти годы, исчезла. Она играла легко, свободно, почти не глядя на клавиши, и музыка лилась не из нот, а из какого-то нового, неизведанного источника внутри.
Алексей Петрович, притаившийся в дверях, слушал и смахивал с ресниц непрошеную влагу.
Казалось бы, старая жизнь осталась за тысячами верст, застыла в заснеженном парке имения Верейских, замерзла вместе с прудом и заснула под сугробами. Но Елизавета Федоровна не была бы собой, если бы позволила прошлому так легко умереть.
Она не уехала в Малороссию. Она сняла скромную, по ее меркам, квартиру в Петербурге, на Фонтанке, и принялась плести сеть. У нее было время, у нее была затаенная, холодная ярость, и, что самое опасное, у нее были знания.
Она знала о контрактах мужа, о подрядчиках, о тех сомнительных сделках, что заключались на грани фола. Она знала имена, даты, суммы. И она знала людей, которые за деньги готовы были на всё.
Первой ласточкой стал анонимный донос в Министерство путей сообщения. В доносе подробно, с цифрами и фактами, описывались махинации при строительстве Забайкальской железной дороги — проекта, которым Верейский особенно гордился. Донос не привел к немедленному уголовному преследованию, но создал фон — тяжелый, подозрительный, липкий.
Второй удар был нанесен по репутации. Елизавета Федоровна, используя старые связи в светских кругах, запустила слух, что Верейский сошел с ума, что он насильно удерживает дочь за границей, лишив ее наследства, и что сам он находится под влиянием опасной религиозной секты. Слухи, как круги по воде, расходились все шире, и скоро имя Верейского перестали упоминать в гостиных без сочувственного пожатия плечами.
Третьим, и самым изощренным, ходом стала попытка отнять у Марфы ее будущее. Елизавета Федоровна через подставных лиц вышла на руководство Петербургской консерватории и представила документы, якобы свидетельствующие о тяжелом психическом расстройстве девушки. Документы были подделаны искусно, с печатями и подписями, и в консерватории заговорили о том, что блестящей карьере Верейской, возможно, не суждено состояться.
В Ниццу летели тревожные телеграммы. Алексей Петрович, получив известие о клевете в министерстве, помрачнел лицом. Он узнавал почерк жены в каждой из этих акций. Но он не знал, как защититься от тени.
— Папа, — сказала Марфа вечером, когда они пили чай на террасе виллы, глядя на закатное, пунцовое море. — Хватит обороняться. Мы не должны прятаться.
— Что ты предлагаешь, дочка?
— Я предлагаю перестать быть жертвой, — Марфа поставила чашку и посмотрела отцу прямо в глаза. В ее коротко стриженной головке созрел план. — В консерватории Ниццы через месяц большой благотворительный концерт. Будут люди из Парижа, из Милана, из Петербурга. Я буду играть.
— Это риск, — нахмурился Алексей Петрович. — Если она снова попытается…
— Пусть пытается, — в голосе Марфы впервые прозвучали стальные, верейские нотки. — Чем громче она будет кричать о моем безумии, тем больше людей увидят, что я здорова. Тем больше людей услышат, как я играю. Пусть она приедет. Пусть сядет в первом ряду. Я хочу, чтобы она видела.
Алексей Петрович долго смотрел на дочь, и в глазах его, сквозь усталость и тревогу, проступила гордость.
— Ты выросла, Марфа, — тихо сказал он. — Я и не заметил.
— Это она помогла мне вырасти, — Марфа коснулась пальцами короткой челки. — Спасибо ей за это.
Елизавета Федоровна узнала о предстоящем концерте из светской хроники. Она сидела в своей петербургской гостиной, пила цикорий (кофе по утрам она больше не могла себе позволить) и нервно комкала в пальцах кружевной платок.
«Мадемуазель Верейская, дочь известного промышленника, исполнит сочинения Рахманинова в зале консерватории Ниццы. Публика с нетерпением ждет выступления юной пианистки, о которой уже говорят как о новой звезде».
— Звезда, — прошептала Елизавета Федоровна, и платок в ее пальцах разорвался с тихим, обреченным звуком. — Погоди у меня, звезда.
Она приняла решение мгновенно. Она едет в Ниццу. Она не позволит этой девчонке украсть последнее, что у нее осталось, — право на жалость и внимание.
В концертный зал консерватории Ниццы она вошла за полчаса до начала. Высокая, в темно-синем шелке, с жемчужной нитью на шее — последней из когда-то роскошной коллекции. Лицо ее было скрыто вуалеткой, но острый, хищный взгляд легко пронзал любую ткань.
Она села в четвертом ряду, не в первом, как мечтала Марфа, — репутация «сумасшедшей жены Верейского» заставила ее быть осторожнее. Но она была здесь. И она ждала.
Зал постепенно наполнялся. Шуршали платья, позвякивали бинокли, слышалась французская, итальянская, русская речь. Елизавета Федоровна сидела неподвижно, как статуя, и только пальцы, сжимающие программу концерта, выдавали ее напряжение.
Когда на сцену вышла Марфа, в зале повисла та особенная, благоговейная тишина, которая бывает только перед чудом. Марфа была в платье цвета слоновой кости, простого, почти аскетичного покроя, с открытой спиной и длинными рукавами. Ее короткая, дерзкая стрижка блестела в свете софитов, открывая миру тонкую, гордую линию шеи и невероятной красоты точеный затылок.
Она не была красива в привычном, кукольном смысле. Она была прекрасна той звенящей, хрупкой красотой, от которой перехватывает дыхание.
Марфа села за рояль, помедлила мгновение, опустив руки на колени, и подняла глаза в зал. Она не искала Елизавету Федоровну — она просто знала, что та здесь. И первая нота, которую она взяла, предназначалась именно ей.
Она играла Второй концерт Рахманинова. Ту самую первую часть, где из мрака, из тишины, из самого нутра земли поднимается колокольный звон — сначала робкий, одинокий, а затем набирающий мощь, сметающий все на своем пути.
Это была не месть. Это было освобождение.
Марфа играла о том, как волосы падают на подушку серебряным водопадом. О том, как лунный свет заливает комнату и как холодные ножницы касаются кожи. О том, как отец сбривает свои седины, чтобы быть с ней наравне. И о том, как море в Ницце пахнет миндалем и надеждой.
Она играла свою боль, и боль эта переплавлялась в звук, становилась музыкой, очищалась от горечи и оставалась в зале легким, прозрачным облаком.
Елизавета Федоровна сидела, вцепившись в подлокотники кресла. Она чувствовала, как стена, которую она возводила годами — из обид, из ревности, из черной, въедливой зависти — рушится, рассыпается в прах. Она смотрела на Марфу и вдруг, впервые за восемь лет, увидела не соперницу, не падчерицу, не живую укоризну, а просто девочку. Девочку, у которой отняли мать, а теперь отняли и последнее, что связывало ее с ней.
В последней, торжествующей ноте, взявшейся из самой глубины рояля и взлетевшей под высокие своды зала, Елизавете Федоровне почудился не обвинительный приговор, а прощение. Или, быть может, то самое равнодушие, которое страшнее любого суда.
Зал взорвался аплодисментами. Кричали «браво», стучали тростями, бросали цветы к ногам пианистки. Марфа встала, поклонилась, и взгляд ее, скользнув по залу, на мгновение остановился на женщине в темно-синем платье, застывшей в четвертом ряду.
Их взгляды встретились.
Елизавета Федоровна ждала торжества, ждала презрения, ждала холодной, расчетливой усмешки. Но в глазах Марфы не было ничего этого. В них была усталость. И тихая, глубокая печаль. И, кажется, чуть-чуть — чуть-чуть, на самом донышке — сострадания.
Елизавета Федоровна поднялась. Ее шатало. Она забыла в кресле ридикюль и программу концерта. Она забыла, кто она и зачем сюда пришла. Она вышла в фойе, прижалась лбом к холодной мраморной колонне и, кажется, заплакала впервые за много-много лет.
Она уехала из Ниццы тем же вечером. Не дождалась окончания концерта, не попыталась приблизиться к Алексею Петровичу, не предприняла больше ни одной попытки отравить их существование. В купе поезда, уносящего ее обратно в петербургскую стужу, Елизавета Федоровна сидела неподвижно, глядя в черное, непроницаемое стекло, и пальцы ее машинально перебирали бахрому дорожного пледа.
Она думала о том, что вся ее жизнь — восемь лет брака, бесконечные попытки стать нужной, красивой, незаменимой — была ошибкой. Она пыталась занять место, которое не было вакантным. Она пыталась стереть память, которая не подлежала забвению. И в этой отчаянной, безнадежной войне она потеряла себя.
Концерт в Ницце стал поворотным моментом не только для Марфы. Для Елизаветы Федоровны он стал началом долгого, мучительного пути внутрь себя. Она не просила прощения — гордость не позволяла. Она не пыталась вернуть мужа — понимала, что это невозможно. Она просто… остановилась. Перестала воевать.
Она уехала в то самое имение в Малороссии, которое когда-то приняла как унизительный откуп. Там, в тишине облетающих садов и пустых, затянутых паутиной комнат, она начала вести тихую, почти монашескую жизнь. Пыталась научиться жить без ненависти, которая столько лет была ее единственным топливом.
Прошло три года.
Вилла в Ницце, названная Марфой «Каштан» — в память о том, чего больше нет, — расцвела. Вокруг нее разбили сад, где, вопреки южному климату, каким-то чудом прижились привезенные из России березы и рябины. В гостиной стоял новый рояль, «Стейнвей», и Марфа играла на нем каждый день.
Алексей Петрович поседел окончательно и полностью, но седина эта была не печальной, а благородной, снежной. Он почти отошел от дел, изредка консультируя бывших партнеров по телеграфу, и все свое время посвящал дочери и ее музыке.
Марфа стала известна. Не как «дочь Верейского», а как Марфа Верейская, пианистка, чей дебютный альбом с записью рахманиновских концертов разошелся по Европе тысячами копий. Она гастролировала, но всегда возвращалась в «Каштан» — к отцу, к морю, к тишине.
О Елизавете Федоровне они не говорили. Это было не запретной, но закрытой темой — дверь, которую заперли и предпочли не открывать.
В январе, когда Ницца утопала в непривычных для этих мест снегопадах, Марфа получила письмо. Тонкий, выцветший конверт со штемпелем малороссийской почты. Она узнала почерк — витиеватый, с нажимом, когда-то выводивший поздравления на рождественских открытках.
В конверте был только один листок, мелко исписанный с обеих сторон.
«Марфа, я не жду ответа и не имею права даже обращаться к тебе. Но я хочу, чтобы ты знала: каждое утро я просыпаюсь с мыслью о том, что сделала. Я не прошу прощения, потому что прощение нужно заслужить, а мои руки пусты. Я только хочу сказать, что твоя музыка… она спасла меня. В тот вечер в Ницце я пришла убить в тебе надежду, а вместо этого ты воскресила во мне совесть.
Я не буду мешать. Я не появлюсь на пороге, не напомню о себе. Я останусь здесь, в этом тихом доме, и буду слушать записи твоих концертов, которые выписываю из Парижа.
Прощай. Е.».
Марфа перечитала письмо трижды. Пальцы ее дрожали, но лицо оставалось спокойным. Вечером она показала письмо отцу.
Алексей Петрович долго молчал, глядя, как за окном крупными, ленивыми хлопьями падает снег на кипарисы.
— Что ты хочешь делать? — спросил он наконец.
— Я хочу пригласить ее на свой концерт в Петербурге, — сказала Марфа. — Весной. Я буду играть Чайковского. Первый концерт. Ты помнишь, мама любила его больше всего.
Алексей Петрович закрыл глаза. Он помнил. Он помнил всё.
— Ты уверена? — спросил он.
— Я устала ненавидеть, папа, — ответила Марфа. — Это слишком тяжелая ноша. Я предпочитаю музыку.
Весна в Петербурге выдалась ранней и бурной. Нева вскрылась в конце марта, лед прошел с оглушительным треском, и город, умывшись талой водой, засиял чистотой и надеждой.
Концерт в зале Дворянского собрания был благотворительным — сборы направлялись в пользу приютов для осиротевших детей железнодорожников. Афиши с именем Марфы Верейской висели на всех перекрестках, и билеты были раскуплены за месяц.
Елизавета Федоровна приехала в Петербург за три дня до концерта. Она остановилась в скромных номерах на Лиговке — фамильные драгоценности были давно проданы, имение в Малороссии приносило лишь небольшой доход. Но платье для концерта она сшила новое — темно-вишневый бархат, строгий, закрытый ворот, длинные рукава. В этом платье, в зеркале дешевого гостиничного номера, она впервые за долгие годы не выглядела чужой.
Она вошла в зал, когда Марфа уже сидела за роялем. Не в четвертый ряд — ей предложили место в ложе, отдельно, чтобы никто не мешал и чтобы она могла уйти незаметно, если не выдержит.
Марфа играла Первый концерт Чайковского. Ту самую первую тему, широкую, распахнутую, как русское небо, где есть место и боли, и восторгу, и бесконечному, всепрощающему милосердию.
Елизавета Федоровна слушала и не замечала слез, текущих по щекам. Она не пыталась их вытереть — вуалетки больше не было, незачем прятать лицо. Она смотрела на Марфу, на ее короткие, светящиеся в софитах волосы, на ее тонкие, сильные руки, летающие над клавишами, и понимала, что проиграла эту войну самым лучшим, самым достойным образом.
Она проиграла, потому что ее противник отказался быть врагом. Она проиграла, потому что вместо ненависти ей предложили музыку. Она проиграла, потому что ее хотели не уничтожить, а спасти.
Концерт закончился. Зал ревел, стоя приветствуя пианистку. Марфа кланялась, улыбалась, принимала цветы — белые розы, горы белых роз.
Елизавета Федоровна поднялась, собираясь незаметно выскользнуть из ложи, и вдруг замерла. Марфа, подняв голову, смотрела прямо на нее. Не с укором, не с торжеством. Она смотрела с вопросом, и в глазах ее была та же тихая, глубокая печаль, что и три года назад в Ницце.
Елизавета Федоровна медленно, не веря себе, кивнула. Один раз.
Марфа улыбнулась. Легко, чуть заметно, одними уголками губ. И отвернулась к своим белым розам.
В имении Верейских, оставленном на попечение старого Захара, весна тоже наступила. Сад, одичавший без хозяйских рук, буйно цвел, заглушая сорной порослью аккуратные когда-то клумбы. В доме пахло сыростью и забвением.
В спальне Марфы, той самой, где три с половиной года назад свершилось страшное, ничего не изменили. Подушка лежала так же, с вмятиной от головы, плед был небрежно брошен в ногах кровати. Только на ковре больше не было каштановых прядей — горничные, вопреки запрету, все же смели их и, не зная, куда деть, закопали под старой яблоней в дальнем углу сада.
Говорят, той весной яблоня зацвела так, как не цвела никогда прежде. Бело-розовое облако окутало ее ветви, и в этом облаке, если приглядеться, можно было разглядеть отблеск старого золота.
Алексей Петрович, вернувшись с Марфой в имение на лето, долго стоял под этой яблоней, гладил шершавую кору и молчал. Марфа вышла на крыльцо, подставив лицо теплому ветру.
— Папа, — позвала она. — Иди в дом. Я сыграю тебе Чайковского.
Он обернулся, и в свете заходящего солнца его седая, коротко стриженная голова и ее легкая, воздушная пикси показались двумя отражениями одной судьбы.
— Сыграй, дочка, — сказал он. — Сыграй.
И музыка полилась из открытых окон в сумеречный сад, сплетаясь с ароматом яблоневого цвета и тихим, далеким звоном вечерних колоколов.
Где-то, за тысячу верст, в маленьком малороссийском имении, женщина в темно-вишневом платье сидела у патефона и слушала ту же музыку, и пальцы ее, когда-то сжимавшие холодную сталь ножниц, теперь бессознательно гладили выцветшую фотографию, на которой смеялась молодая женщина с каштановой косой, обвитой вокруг головы.
Война кончилась. Началась жизнь. Тихая, сложная, не всегда прощающая, но — жизнь.
