— Расшифруй эту мазню, и я осыплю тебя золотом! — потешался избалованный деньгами юнец над женщиной с тряпкой. Но уже через мгновение он ползал перед ней на коленях
В бархатном полумраке библиотеки «Альбион», где пахло пожелтевшей бумагой, полировкой для дерева и тишиной, в которой увязали даже звуки шагов, не происходило ничего, что можно было бы назвать спасением. Здесь умирали книги, медленно и торжественно, как старые вельможи.
Дмитрий Павлович, двадцатишестилетний наследник попечительского совета, сидел за столом работы краснодеревщиков прошлого века. Перед ним лежал инкунабул, требующий срочной реставрации — вопрос чести для фонда. Напротив замерли двое посланцев из флорентийской академии «Лауренциана». Их безупречные костюмы пахли лавандой и спокойствием. Улыбаясь, они говорили на английском с тосканской сладостью, но пальцы их касались пергамента так, словно они оценивали не сохранность манускрипта, а глубину пропасти, в которую готовился шагнуть молодой князь.
— Всеволод, — Дмитрий Павлович говорил очень тихо, потому что в библиотеке не принято было повышать голос, но жилы на его шее натянулись, как струны. — Что они бормочут о коже и огне? Я слышу «палимпсест», но в нашем договоре речь шла о реставрации, а не о химии.
Всеволод, бывший сокурсник Дмитрия по гимназии, которого тот пригласил за немалые деньги как специалиста по диалектам, сидел белый как бумага. Его щегольские усики дрожали. Он тыкал стилусом в планшет, но пальцы скользили по стеклу, словно по льду.
— Митя, они употребляют термины цеховых братств пятнадцатого столетия… Говорят о «слезе дракона» и «крови святой Цецилии» как о реагентах. Я не могу перевести это буквально. Это алхимия, а не коммерция.
— Ты — не можешь? — Дмитрий Павлович почти не разжимал зубов. — Я заплатил тебе за три дня подготовки сумму, равную годовому содержанию хранителя. Попечители с меня шкуру спустят, если мы упустим этот фолиант. Сделай так, чтобы они говорили на языке контрактов.
В этот миг дверь, окованная медью и весящая столько же, сколько небольшая карета, отворилась с едва слышным стоном петель. Вошла Мария Федоровна.
Она носила форму технических служащих — темно-синее платье с глухим воротом и фартук, застиранный до состояния облачной белизны. В ее обязанности входило увлажнение воздуха в залах редкой книги и протирка витрин от тончайшей пыли, которую даже слепой глаз едва различал. Ей сообщили, что иностранцы ушли осматривать коллекцию гравюр, и она пришла проверить гигрометры.
— Вон, — выдохнул Дмитрий Павлович, даже не обернувшись. Это было не требование, а констатация факта.
Мария Федоровна остановилась. Фарфоровая чашка с водой для увлажнителя дрогнула в ее руках.
— Я должна снять показания…
— Ваши показания здесь больше не нужны, — Дмитрий Павлович перевел на нее взгляд, и в этом взгляде была ледяная вежливость, которой учат в лучших домах, чтобы скрыть бешенство. — Покиньте помещение.
Всеволод нервно дернул щекой, пытаясь перевести разговор в шутку:
— Мария Федоровна, граф прав. Ваши склянки подождут. Мы тут судьбу культурного наследия решаем.
Итальянец, старший из посланцев, синьор Лоренцо, нахмурился. Ему не нравилась эта сцена. Но он молчал.
Мария Федоровна не ушла. Она поставила чашку на мраморный подоконник и медленно, с болью в суставах, выпрямилась. Свет, падающий из высоких стрельчатых окон, посеребрил ее волосы, собранные в простой узел.
— Позвольте взглянуть на договор, — произнесла она.
Дмитрий Павлович усмехнулся углом рта. Этот смешок должен был уничтожить женщину, поставить ее на место. Но смех застрял в горле, когда он увидел ее глаза — серые, спокойные, не мигающие.
— Вам-то зачем? Бумагу промокнуть?
— Я вижу, молодой человек, вы не читали тот документ, который подсовываете на подпись, — голос Марии Федоровны был ровен, как поверхность старого зеркала. — И ваш помощник, судя по его лицу, тоже.
Она сделала шаг к столу. Всеволод инстинктивно отодвинулся. Итальянцы насторожились, уловив перемену в атмосфере.
Дмитрий Павлович, движимый каким-то бесовским желанием доказать абсурдность происходящего, швырнул лист на край стола.
— Удовлетворите свое любопытство. Только быстро. У нас переговоры.
Мария Федоровна взяла бумагу. Ее пальцы, с обломанными ногтями и следами давних швов на подушечках, легли на край листа так бережно, словно она брала в руки младенца.
Она читала недолго.
Вдруг в тишине прозвучал вздох. Это был не просто выдох — это была смена эпох.
Пятьдесят семь лет назад Мария Федоровна, тогда просто Машенька, аспирантка университета, стажировалась в Лауренциане. Она не просто изучала итальянский — она дышала им. Ночами она просиживала над трактатами Ченнино Ченнини, спорила с реставраторами из Рима, цитировала Вазари наизусть. Ее диссертацию о пигментах фресковой живописи кватроченто ждали в академии. А потом вернулась в Ленинград, и жизнь вычеркнула все: защита сгорела вместе с архивом в девяносто первом, муж исчез в череде лихих лет, дочь угасла от редкой болезни, оставив на руках внука, который не мог видеть дальше собственного носа без сильных линз и постоянного лечения.
Италия осталась в снах. Язык — в запертом ящике памяти, ключ от которого давно утерян.
— Синьор Лоренцо, — заговорила Мария Федоровна.
Дмитрий Павлович замер. Всеволод поперхнулся воздухом.
Ее итальянский был не книжным. Он пел. Это был говор Тосканы пятидесятых годов, медленный, тягучий, с гортанными «с» и поцелуями в конце фраз.
— Ваше требование обработать манускрипт составом на основе протеина — убийственно для этого пергамента, — сказала она. — Я понимаю ваше желание сохранить более поздние записи, сделанные поверх оригинального текста, но предлагаемый вами реагент содержит щелочь. Он уничтожит не поздний слой, а саму структуру материала. Вы это знаете.
Синьор Лоренцо медленно поднялся. Его молодой коллега замер.
— Откуда вам известно…
— Я знаю этот фолиант. Ms. Lat. 402. Я держала его в руках в шестьдесят восьмом году. Тогда еще не применяли варварских методов. — Она указала пальцем на параграф внизу страницы. — Здесь вы подменили приложение. В оригинальном соглашении речь шла о консервации. Вы приложили иной документ, написанный архаичной лексикой, рассчитывая, что переводчик примет устаревшие названия химикатов за современные термины.
Всеволод стал пунцовым. Дмитрий Павлович смотрел на Марию Федоровну так, словно она только что сняла маску и оказалась ожившей статуей работы Донателло.
— Это… это правда? — спросил он у итальянца.
Синьор Лоренцо молчал очень долго. Потом медленно склонил голову — не перед Дмитрием Павловичем, а перед женщиной в фартуке уборщицы.
— Мы не хотели уничтожить памятник, — тихо сказал он по-итальянски. — Мы хотели, чтобы вы отказались от реставрации. Тогда книга осталась бы у нас навечно. Это прихоть коллекционера, который не умеет ждать.
Мария Федоровна перевела. Дмитрий Павлович побелел так, что веснушки на его переносице проступили темными крапинами.
— Ваша «прихоть» стоила бы фонду репутации, — сказал он, с трудом подбирая слова. — И нескольких миллионов рублей, которые мы бы потратили на восстановление испорченного тома.
Синьор Лоренцо развел руками.
— Искусство часто рождается из прихоти. И умирает от нее же. Простите нас.
Он взял со стола свой экземпляр договора, сложил его пополам и убрал во внутренний карман пиджака. Это был жест отступления. Капитуляции.
Итальянцы ушли так же бесшумно, как и появились, оставив после себя запах лаванды и легкое чувство стыда, которое они, впрочем, унесли с собой.
Дмитрий Павлович остался стоять, опираясь рукой о дубовую столешницу. Его пальцы бессознательно гладили резное навершие ножки стола — голову грифона, стершуюся за двести лет.
Мария Федоровна взяла свою чашку с подоконника. Движения ее стали прежними — медленными, покорными.
— Я поправлю гигрометр в зале Чосера, — сказала она. — Там сухо, переплеты сохнут.
— Постойте.
Дмитрий Павлович обогнул стол. Он был высок, почти на голову выше ее, и сейчас смотрел сверху вниз, но не с превосходством, а с чем-то похожим на растерянность, какую испытывает шахматист-любитель, поняв вдруг, что все партии с соседом по дворовой скамейке тот поддавался ему из жалости.
— Вы работаете здесь… сколько?
— Шестнадцать лет, Дмитрий Павлович. С открытия запасников.
— Шестнадцать… — Он осекся. — Я прихожу сюда с двенадцати. Мы могли встречаться сотни раз. Тысячи раз.
— Могли, — согласилась она.
— И все эти годы вы… вы просто мыли полы?
Мария Федоровна посмотрела на него. Взгляд ее был мягок, как бархат, которым обивали стулья в читальных залах.
— А что мне было делать, молодой человек? Ходить по издательствам и напоминать, что когда-то я знала Данте лучше, чем они знают таблицу умножения? Мой внук болен. У него ретинопатия, ему нужны особые линзы, лекарства. Это стоит денег, и каждый день. А здесь платили исправно, давали путевки в санаторий. Здесь было тихо.
— Но почему вы не сказали? — Дмитрий Павлович сжал пальцы в кулак. — Почему не пришли к управляющему, не объяснили? Мы бы… я бы…
— Что бы вы? — Она устало улыбнулась. — В двенадцать лет, рассматривая гравюры Дюрера, вы однажды разлили чай на подоконник. Помните? Я тогда протирала стекло. Вы испугались, что меня накажут, и сказали, что это вы пролили воду из цветов. Вам было двенадцать. Я запомнила это. Вы были хорошим мальчиком.
Дмитрий Павлович опустил глаза.
— Я не помню.
— Конечно, не помните. Это был просто миг. А для меня — доказательство, что не все в этом мире безнадежно. — Она помолчала. — Я не просила о помощи, потому что помощь, которую дают, потому что не могут отказать, — это не помощь. Это милостыня.
В комнате стало очень тихо. Всеволод давно исчез — то ли выскользнул за дверь, то ли провалился сквозь землю от стыда. Синьор Лоренцо и его коллега растворились в анфиладах залов, унося с собой свое поражение.
— Я хочу… — начал Дмитрий Павлович и остановился. Он вдруг остро осознал, как ничтожны все «я хочу» перед этой женщиной. — Я могу оплатить лечение вашего внука. Без всяких условий.
Мария Федоровна покачала головой.
— Зачем вам это? Из чувства вины? Вина пройдет, а привычка делить людей на нужных и ненужных останется.
— Нет. — Он сказал это так твердо, что она подняла брови. — Не из вины. А потому что я должен. Потому что вы только что научили меня читать договоры. И смотреть на людей.
Она молчала долго, разглядывая его лицо. Искала в нем ту искренность, которую увидела тринадцать лет назад в мальчике, пролившем чай. Кажется, нашла.
— У моего внука, Феди, есть мечта, — тихо сказала она. — Он никогда не видел «Рождение Венеры». Только в книгах, где краски искажены. Он хочет прикоснуться к картине. Не пальцами, а взглядом. Это глупо, наверное.
— Это не глупо, — ответил Дмитрий Павлович. — Я попрошу синьора Лоренцо. У него есть доступ в Уффици. Он мне должен после сегодняшнего.
Мария Федоровна улыбнулась. Впервые за этот разговор — улыбнулась не усталостью, а светом.
— Вы выросли, — сказала она. — Я рада, что дожила до этого дня.
Она взяла свою чашку и вышла, оставив дверь приоткрытой. В щель сочился серый библиотечный свет, пахло старыми книгами и покоем.
Прошло два месяца.
Федор, пятнадцатилетний юноша с очень серьезными глазами и очками в тонкой оправе, стоял в зале Боттичелли. Линзы его очков, изготовленные по особому заказу лучшими мастерами Флоренции, уловили каждый миллиметр полотна. Он видел то, чего не видели другие туристы: как охряная земля проступает сквозь лазурит неба, как волосы Венеры писаны не кистью, а кончиком беличьего хвоста, как раковина, на которой она плывет к берегу, — не раковина вовсе, а окаменевшая молитва.
Рядом стояла Мария Федоровна. Она не смотрела на картину. Она смотрела на внука.
Дмитрий Павлович держался чуть поодаль, у окна, за которым синело тосканское небо. Он думал о том, что два месяца назад считал себя наследником империи, а оказался — просто мальчиком, разлившим чай. И что единственное стоящее наследство, которое он получил, — это возможность вернуть долг той, кто не требовала возврата.
Вернувшись в Петербург, он пришел в библиотеку «Альбион». Не в совет директоров, не в попечительский комитет. Он прошел через залы, туда, где пахло воском и старой кожей, и нашел ее в подсобке у инкунабулов.
— Мария Федоровна, — сказал он, — я не предлагаю вам работу. У вас уже есть работа. Я прошу вас об одолжении.
Она подняла на него глаза, усталые и мудрые.
— В фонде открывается школа реставрации. Нам нужен человек, который научит студентов не только тому, что написано в учебниках, но и тому, что написано в самой материи веков. — Он помолчал. — И я подумал… может быть, вы согласитесь иногда заходить. Рассказывать о пигментах кватроченто. О пергаменте. О старом итальянском.
Она долго смотрела на него. Потом перевела взгляд на книгу, раскрытую перед ней на столе.
— Я подумаю, — сказала она.
Это означало «да».
В конце марта, когда снег в Петербурге превратился в грязную кашицу, а в Тоскане уже цвели миндальные деревья, в библиотеке «Альбион» открыли новую экспозицию. В центре зала, под стеклом, лежал манускрипт Ms. Lat. 402. Рядом стояла табличка с именем реставратора.
Имени Дмитрия Павловича на табличке не было. Там значилось: «Реставрационные работы выполнены под руководством М. Ф. Соколовой, хранителя фонда редкой книги».
Это была не плата. Это был знак признания.
А на подоконнике в зале Чосера, там, где тринадцать лет назад мальчик пролил чай, теперь стояла фарфоровая чашка. Не для воды, не для увлажнителя. Просто чашка.
И в ней, свернувшись улиткой, лежала сухая веточка тосканского мирта, привезенная из Флоренции. Оттуда, где море пахнет солью, а Венера все еще плывет к берегу в ожидании тех, кто умеет смотреть.
Никто не знал, кто поставил эту ветку. Но каждое утро Мария Федоровна, проходя мимо, останавливалась на миг, касалась пальцами сухих листьев и улыбалась чему-то своему, давнему, почти забытому.
А потом шла дальше — учить студентов видеть то, что скрыто от глаз.
