«СВЕКОР ОБЕСЧЕСТИЛ НЕВЕСТКУ?!» — орёт бабка на всю лавку. А я просто выхожу замуж за мужика, который тайно желал меня двадцать лет, пока его пьяный сынок травил мне жизнь
Посёлок Кострово стоял на высоком берегу Белого моря, и зимой ветер там был такой плотный, что казалось — его можно резать ножом. Дома жались друг к другу, как озябшие птицы, дымы из труб стелились низко, почти касаясь сугробов, и редкие фонари горели желтым усталым светом до самого рассвета. Здесь время текло иначе — медленнее, тягучее, словно смола, застывающая на стволах прибрежных сосен.
В этом посёлке знали друг о друге всё. Не от праздного любопытства — от необходимости. Когда ближайший город за двести километров, а метель может закупорить двери на неделю, чужая жизнь перестаёт быть чужой. Она становится частью общей судьбы.
Появление Софьи Андреевны Воронцовой местные женщины обсуждали полгода, хотя сама она появилась здесь тихо, почти незаметно — приехала на стареньком автобусе из Мурманска, с одним чемоданом и клетчатой сумкой, в которой позвякивали банки с вареньем.
— Видели? — шептались в очереди за керосином. — К Сергеичу-то, к Николаю Иванычу, родственница приехала.
— Какая родственница? У него никого, окромя дочери в Архангельске.
— А вот поди ж ты. Говорят, жена брата двоюродного. Или не жена… Темнят чего-то.
— Давно не видались-то?
— Лет тридцать, бабка Агафья сказывала. Тридцать лет, как огнём выжгло.
Николай Иванович Белов, которого за глаза звали Сергеичем — по отчеству, данному при рождении и почти забытому в обиходе — работал на метеостанции. Сорок семь лет. Принял пост от отца, тот — от своего отца. Беловы здесь всегда были. Их дом, сложенный из лиственничных брёвен ещё в тридцать седьмом, стоял на самом краю мыса, и в шторм волны долетали до самого крыльца, оставляя на ступенях солёную пену и мелкую гальку.
Софья Андреевна поселилась в маленькой комнатке с окном на море. Комнатка была проходная, неудобная — раньше там хранили сети и вёсла. Николай Иваныч сам вынес весь хлам, выскоблил пол, повесил новые занавески — ситец в мелкий голубой цветочек. Старухи у колодца качали головами: мужик на восьмом десятке, а туда же, обустраивается. Смех, да и только.
— Ты, Коля, погляди на себя, — ворчала зашедшая «проведать» тётка Зинаида, единственная, кто ещё помнил его мальчишкой. — Нацепил рубаху праздничную, кудри пригладил. Жениться на старости лет вздумал?
— Не жениться, Зина, — отвечал он, не оборачиваясь от плиты, где закипал чайник. — Просто жить.
— Просто жить! Тьфу! — Зинаида поджимала губы. — А она кто тебе? Не сродственница, не соседка, не вдова с фронта. Стыд-то какой.
Николай Иваныч молчал. Он вообще говорил редко, с годами привыкнув к тому, что слова — роскошь, которую не всегда можно себе позволить. На метеостанции ценятся другие вещи: точность, терпение, умение слушать тишину.
Софья Андреевна тишину тоже умела слушать. За тридцать лет в одиночестве этому быстро научишься.
Она выросла в Ленинграде, на Васильевском острове. Дом стоял в глубине двора-колодца, и солнце появлялось в комнатах только в середине лета — на двадцать минут, узкой золотой полосой на вытертом паркете. Отец, инженер Балтийского завода, погиб в сорок втором, разгружая баржи с боеприпасами. Мать, учительница немецкого, эвакуировалась с детдомом в Омск и не вернулась — схоронили в сорок четвёртом, тиф.
Софью — тогда просто Соню, худенькую девочку с косичками-мышками — забрала тётка по отцу, жившая в Калинине. Тётка была добрая, но строгая, держала племянницу в чистоте и молитве, водила в церковь, учила шить и вести хозяйство. Соня не противилась. Она вообще никогда не противилась — плыла по течению, послушная, незаметная, с большими серыми глазами, в которых плескалась такая глубина, что тётка порой крестилась, глядя на неё.
— Всё думаешь о чём-то, Сонюшка, — вздыхала она. — Не надо так думать. Сердце надорвёшь.
После семилетки Софья уехала в Ленинград, восстановилась в паспорте, поступила в техникум гидрометеорологии. Почему именно туда — и сама не могла объяснить. Наверное, память о балтийском ветре, о Неве, об отце, который брал её маленькую на экскурсию в доки и показывал, как спускают на воду корабли.
На третьем курсе её направили на практику в Хибины. Тогда она впервые увидела настоящую зиму — не городскую, с чёрной кашей под ногами, а дикую, белую, бескрайнюю. Увидела северное сияние и чуть не заплакала — так это было красиво. И так невыносимо одиноко.
Там, в Хибинах, она и встретила Павла Белова.
— Ты не смотри, что он грубый, — шептала ей соседка по комнате, Зоя из Вологды, поправляя перед зеркалом косынку. — Он на вид такой, а на самом деле… Ну, сердце у него доброе. Ранимое.
Сердце у Павла было не ранимое — отчаянное. Двадцать семь лет, за плечами — Кронштадтское мореходное училище, три года в Северном флоте, демобилизация по ранению и теперь вот — метеостанция в Хибинах. Он не умел говорить красиво, не умел ухаживать. Просто подошёл однажды к Софье у анемометра, когда она записывала показания, и спросил:
— Замуж за меня пойдёшь?
Она подняла глаза. Ветер трепал его светлые волосы, в серых глазах — ни тени сомнения.
— Пойду, — ответила она. И удивилась собственному голосу.
Поженились в ноябре, в местном клубе, под баян и крики «горько». Павел был трезв весь вечер, только сжимал её руку так, что пальцы немели. А потом увёз в Кострово — знакомиться с отцом.
Николай Иваныч встретил их на пороге. Высокий, сутулый, с глубокими морщинами у губ — они тогда только начинали прорезаться. Оглядел Софью долгим, изучающим взглядом и сказал:
— Худовата. Кормить надо.
Павел усмехнулся:
— Накормим, батя. Не впервой.
Николай Иваныч кивнул и посторонился, пропуская в дом.
Софья запомнила этот вечер на всю жизнь. За помутневшим окном выло море, в печи потрескивали дрова, пахло смолой и сушёной рыбой. Павел разбирал привезённые вещи, громко радовался найденному в чемодане фонарику, ругал себя за забытые в поезде рукавицы. А Николай Иваныч сидел у окна, чинил старый барометр и молчал.
Она потом часто думала: что он тогда почувствовал? Радость за сына? Тревогу за него? Или ту глухую, неосознанную ревность, когда в дом, который ты привык считать своим, входит чужая женщина и тихо, без боя, занимает главное место?
Они прожили в Кострово три года. Три северных зимы, три белых ночи. Павел работал на станции вместе с отцом, Софья вела хозяйство, записывала показания приборов, училась штопать сети и солить грибы. Она почти не скучала по городу — только иногда, в тихие вечера, доставала пожелтевшую открытку с видом на Неву и долго смотрела на неё.
— Тоскуешь? — спрашивал Николай Иваныч, застав её за этим занятием.
— Нет, — отвечала она. — Вспоминаю.
— Это хорошо, — говорил он. — Память — она как маяк. Не даёт с пути сбиться.
В мае пятьдесят восьмого Павел ушёл в море на сейнере — помогал знакомым рыбакам, обещали хорошую плату. Ушёл и не вернулся. Шторм налетел внезапно, за полчаса превратив спокойную воду в кипящее месиво из пены и волн. Сейнер разбило о скалы у Собачьих островков. Выжили трое из двенадцати. Павел был среди тех, кого не нашли.
Софья не плакала на похоронах — нечего было хоронить. Стояла на берегу, сжимая в руках бескозырку, которую нашли в обломках, и смотрела на море. Оно было серое, неподвижное, равнодушное.
Николай Иваныч подошёл, встал рядом. Долго молчал, потом сказал:
— Живи здесь. Не уезжай.
— Зачем? — спросила она.
— А куда тебе? — ответил он вопросом на вопрос.
Она осталась.
Не потому, что некуда было ехать — в Ленинграде жила дальняя родня, звали к себе. И не потому, что боялась одиночества — к тому времени она уже привыкла к нему, как привыкают к больному зубу, который не выдернуть. Просто поняла: там, за двести километров от этого берега, её жизнь потеряет смысл окончательно. А здесь ещё теплилась какая-то связь — с домом, где всё напоминало о Павле, со стариком, который смотрел на неё с той же болью, что она сама носила в груди.
Так они и жили — свекор и невестка, два человека, связанные общей утратой и нежеланием эту утрату обсуждать. Николай Иваныч работал, Софья хозяйничала. По вечерам пили чай с морошковым вареньем, слушали радио, читали единственную в доме книгу — потрёпанный том Паустовского, который Павел привёз из училища.
Годы шли. Софья перестала ждать — сначала писем, потом чуда, потом просто перемен. Она принимала жизнь такой, какая она есть. У неё были обязанности, был дом, был тихий, молчаливый старик, который нуждался в ней, сам того не признавая.
А потом приехала дочь Павла от первого брака — Валентина.
Валентина появилась в Кострово в шестьдесят третьем, с чемоданом и двухлетней девочкой на руках. Муж, военный лётчик, разбился на испытаниях год назад. Жить в Архангельске, где всё напоминало о нём, Валя не могла. И она приехала к отцу — единственному родному человеку.
— Папа, — сказала она, войдя в дом и окинув взглядом выскобленные полы, занавески в цветочек, заправленную кровать в проходной комнате. — А это кто?
Николай Иваныч представил Софью коротко, сухо. Валя кивнула, не подавая руки. Девочка — маленькая Таня, с отцовскими тёмными глазами и материнским упрямым подбородком — спряталась за юбку и смотрела испуганно.
Первое время было тяжело. Валя не принимала Софью, видела в ней чужую, захватившую место, которое по праву принадлежало матери. Она молчала, но молчание это было красноречивее любых слов. Софья не обижалась — понимала. Она сама была чужой здесь, и никакие три года с Павлом, никакие пять лет без него не могли этого изменить.
Перелом случился зимой. Таня заболела — круп, температура под сорок, дыхание со свистом. Медицинский пункт закрылся ещё в сентябре, фельдшер уехала в декрет, а метель замела дороги так, что даже вездеход не рискнул бы сунуться.
Софья делала всё, что умела: горчичники, компрессы, обтирания. Валя металась по комнате, готовая рвать на себе волосы. Николай Иваныч сидел у радиостанции, безуспешно вызывая ближайший посёлок.
— Есть один способ, — тихо сказала Софья на исходе вторых суток. — Меня бабка учила. Но я не знаю, получится ли.
— Делай! — крикнула Валя. — Что угодно делай!
Софья взяла нож, банку, пучок сухой полыни. Разрезала Тане тельняшку, прижала к груди банку с тлеющей травой. Девочка закричала, забилась. Валя зажала рот руками, чтобы не закричать самой.
К утру температура спала.
— Спасибо, — сказала Валя вечером, глядя в сторону. — Ты… ты не думай. Я всё понимаю.
— Что ты понимаешь? — спросила Софья.
— Что ты его любила. Папу. И что он тебя тоже. Я по фотографиям видела. Он с тобой другой, не такой, как с мамой. Спокойный.
Софья промолчала. Она никогда не сравнивала.
Валя уехала через три года, вышла замуж во второй раз, забрала Таню. Потом приезжала на лето, потом реже. А потом и вовсе перестала — свекровь заболела, муж перевёлся на юг, свои заботы захлестнули с головой.
Только письма приходили исправно. Валя писала раз в месяц — о работе, о дочери, о том, что скоро обязательно выберется в Кострово. И каждый раз Софья отвечала: «Приезжайте, ждём».
Николай Иваныч молчал. Только гладил конверты своими узловатыми пальцами и убирал в ящик комода, где уже скопилась целая стопка.
— А вы почему не уехали? — спросил однажды Николай Иваныч.
Был поздний вечер, за окнами выла вьюга, в доме пахло пирогами и сушёной мятой. Софья штопала его старую фуфайку — тридцать лет, а выбросить жалко, привык.
— Куда? — спросила она, не поднимая глаз.
— Куда хотите. В город. К родственникам. Замуж.
Она отложила иголку, посмотрела в окно. Там, за белой круговертью, угадывалось море — или только чудилось.
— Я здесь дом свой нашла, — ответила она. — Не в избе. В этом береге. В этом ветре. В том, как утки летят по осени. Я без этого уже не смогу.
Он долго молчал. Потом сказал:
— Я тоже.
С тех пор что-то переменилось. Не в отношениях — в воздухе. Он стал мягче, теплее. Николай Иваныч перестал избегать её взгляда, перестал уходить в сарай, когда она входила в комнату. Иногда даже заговаривал первым — о пустяках: о погоде, о рыбе, о том, что крыльцо пора чинить.
Софья не обольщалась. Она знала: между ними стоит Павел. Не живой, каким она его помнила — с веснушками на носу и шрамом на левой руке, оставшимся после осколочного ранения. А другой — сотканный из памяти и вины, из несбывшихся надежд и невысказанных слов.
Она думала, что так и будет всегда. Что они доживут свой век в этом доме на краю земли, станут друг другу почти родными, но останутся чужими. Что ничего не изменится.
Она ошибалась.
Николай Иваныч заболел в восемьдесят пятом. Сердце. Врач из районной больницы, прилетевший на санитарном вертолёте, сказал коротко: «Плохо. Везти нельзя. Будем колоть здесь».
Десять дней Софья не отходила от его постели. Она ставила уколы, меняла компрессы, поила отварами трав. Спала урывками, в кресле у окна, и сквозь сон всё время прислушивалась к дыханию — не сорвалось ли, не остановилось.
Однажды ночью он открыл глаза и посмотрел на неё. Взгляд был ясный, спокойный.
— Соня, — сказал он. Впервые назвал её по имени.
— Я здесь, — она взяла его руку.
— Ты не уходи. Никуда не уходи.
— Не уйду.
— Я всё хотел тебе сказать… Давно. С того самого года, как ты приехала.
— Не надо, — она прижала его пальцы к своей щеке. — Всё уже сказано.
— Нет, — он покачал головой. — Всю жизнь молчал. А теперь не могу больше. Ты прости меня, Соня.
— За что?
— За то, что не уберёг. Павла. Себя. Тебя.
— Ты уберёг, — она говорила тихо, почти шёпотом. — Я здесь. Я жива. Я с тобой. Это и есть спасение.
Он закрыл глаза. На щеке его блеснула слеза — первая и последняя, что она видела.
Николай Иваныч поправился. Врачи говорили — чудо. Софья знала: не чудо. Просто он не мог оставить её одну на этом берегу.
После болезни он сдал. Не сразу, постепенно — год, второй, третий. Перестал ходить на станцию, передал дела молодому специалисту, присланному из Мурманска. Сидел у окна, смотрел на море, листал старые журналы наблюдений.
— Память уходит, — пожаловался он однажды. — Цифры помню, а как внучку зовут — забыл.
— Таня, — напомнила Софья.
— Таня, верно. Маленькая ещё?
— Тридцать два года, Коля. Она уже мама сама.
— Да? — он удивлённо поднял брови. — А у нас с тобой детей нет.
Она не поправила.
В девяносто седьмом пришла весть: Валентина умерла. Рак. Таня, уже взрослая женщина с двумя детьми, приехала на похороны, потом — в Кострово, к деду.
— Дедушка, — сказала она, глядя на сгорбленного старика в кресле. — Ты меня узнаёшь?
— Танюшка, — он улыбнулся беззубым ртом. — Маленькая моя. А где мама?
Таня заплакала. Софья обняла её, повела на кухню, поставила чайник.
— Он не помнит, — всхлипывала Таня. — Совсем не помнит.
— Помнит, — возразила Софья. — Просто по-другому. У него теперь всё время — сейчас. И мама твоя для него жива.
Они говорили до полуночи. Таня рассказывала о муже, о сыновьях, о работе в банке. Софья слушала, кивала, подливала чай.
— А вы, — Таня запнулась. — Вы как тут, тётя Соня?
— Хорошо, — ответила Софья. — Привычно.
— Он вас мучает?
— Нет. Мы друг друга бережём.
Таня уехала на следующий день, пообещав приехать летом. И приезжала — каждый год, с детьми, с гостинцами. Дом на краю мыса снова наполнился голосами, смехом, топотом маленьких ног. Николай Иваныч оживал, узнавал внуков, пытался рассказывать им о море, о ветрах, о северном сиянии.
— Деда, ты как будто сказки говоришь, — удивлялся старший, Кирюша.
— Это не сказки, — обижался старик. — Это правда. Самая настоящая правда.
В двухтысячном году Николай Иваныч перестал вставать.
Не то чтобы заболел — просто иссяк. Как часы, у которых кончился завод. Он лежал на кровати у окна, смотрел на море и улыбался чему-то, что видел только он.
Софья ухаживала за ним, как когда-то за матерью, за тёткой, за Павлом — только Павел не дал, ушёл раньше, чем она успела его выходить. Она делала всё привычно, без надрыва, с тихим спокойствием человека, который знает: это последнее, что она может для него сделать.
— Соня, — позвал он однажды ночью.
Она подошла, села рядом, взяла его руку.
— Я тебя обманул тогда, — сказал он. — Сказал, что двадцать пять лет. А на самом деле — раньше.
— Когда?
— В тот день, когда ты за солью пришла. В первый раз. Я ещё подумал: вот она, моя судьба. А у тебя Павел уже был. Мой сын.
— Я не знала, — прошептала она.
— И не надо было. Я и сам не знал, что так бывает. Думал, старость, глупости. Пройдёт.
— Не прошло?
— Нет, — он улыбнулся. — Всю жизнь со мной осталось. Только я его глубоко спрятал, чтоб не мешало. Чтоб тебе не мешать.
Она плакала, не вытирая слёз. Они падали на его руку, на одеяло, на подушку.
— Я знаю, — сказала она. — Я всегда знала.
— Откуда?
— Оттуда. Я тоже тебя… тогда ещё. У калитки. Ты нож точил.
— Помню, — он закрыл глаза. — Я после этого все ножи в доме переточил. Анфиса ругалась, не понимала, зачем.
Она рассмеялась сквозь слёзы.
— Дураки мы, — сказала она. — Всю жизнь потеряли.
— Не потеряли, — он крепче сжал её пальцы. — Прожили. Вместе.
Николай Иваныч умер в марте, когда лёд на море начинал крошиться и уходить в отлив. Софья сидела рядом до самого конца, держала его за руку и смотрела, как уходит свет из его глаз — медленно, спокойно, без борьбы.
Она похоронила его на старом кладбище, рядом с родителями, рядом с Павлом — пусть даже могила сына была пустой, только крест да табличка. Заказала ограду, посадила цветы.
Дом опустел. Впервые за сорок два года она осталась одна.
Таня звала к себе в Архангельск.
— Тётя Соня, ну что вы там сидите? Свет отключили, магазин закрыли, дорогу заметает по три дня. Переезжайте к нам, у нас тепло, светло, внуки.
Софья отказывалась.
— Спасибо, Танюша. Но я здесь нужна.
— Кому?
— Дому. Морю. Ему.
Таня вздыхала, качала головой, но не настаивала. Она приезжала каждое лето, помогала по хозяйству, косила траву, красила крыльцо. Софья встречала её пирогами, поила чаем с мятой, расспрашивала о детях.
Одиночество не тяготило её. Она привыкла к нему за долгие годы, подружилась с ним, сделала своим союзником. В тишине пустого дома она слышала голоса тех, кто ушёл. В шуме моря — их дыхание. В скрипе половиц — их шаги.
Она не чувствовала себя покинутой.
Осенью двухтысячного восьмого в Кострово приехал новый метеоролог.
Посёлок за эти годы почти опустел. Молодёжь уезжала в города, старики умирали, дома стояли заколоченные. Станция работала по инерции, держалась на энтузиазме начальника — пожилого финна по фамилии Хейккинен, который приехал сюда ещё в семидесятых и так и остался.
Нового специалиста ждали с Севера, с Новой Земли. Говорили, парень опытный, но странный — не пьёт, не курит, всё с книгами сидит. Фамилия у него какая-то нерусская — чуть ли не Церетели, что ли.
Софья Андреевна узнала о приезде метеоролога случайно, от почтальонки. Та забежала на минуту, оставила газеты и пенсию, тараторила без умолку:
— Молодой совсем, а лысый уже, представляете? И бороду отпустил, как у попа. Глаза светлые, нездешние. Хейккинен его на вокзале встречал, а он как вышел — и сразу к морю. Стоял, смотрел, даже чемодан на снег бросил.
— Фамилия как? — спросила Софья.
— А бог его знает. Что-то грузинское, а сам бледный, вологодский выговор. Может, мать грузинка? Или отец?
Софья кивнула, поблагодарила за новости и закрыла дверь.
Она не придала значения этому разговору. В Кострово и раньше приезжали чужие — кто на год, кто на два, кто навсегда, как Хейккинен. Они селились в ведомственных домах, работали, уезжали в отпуск, возвращались. Их жизнь текла параллельно, почти не пересекаясь с жизнью посёлка.
Поэтому, когда через три дня в калитку постучали и она открыла, то не сразу узнала стоящего на пороге мужчину.
— Здравствуйте, — сказал он. — Извините, что без предупреждения. Мне Хейккинен сказал, вы здесь живёте.
— Да, — она всматривалась в его лицо, пытаясь понять, где могла видеть эти светлые глаза, этот разрез бровей. — Я Софья Андреевна.
— Я знаю, — он помолчал. — Я вас узнал. По фотографии.
— По какой фотографии?
— У бабушки была. Маминой мамы. Вы с ней в обнимку, на крыльце. Я маленький всё спрашивал: кто это? А она говорила: это тётя Соня, самый добрый человек на земле.
Софья прислонилась к дверному косяку. Ноги стали ватными.
— Таня? — спросила она. — Ты Танин сын?
— Да, — он улыбнулся. — Кирилл. Кирюша, как вы меня звали. Я здесь теперь работать буду. Насовсем.
Она смотрела на него и видела — нет, не Таню, не Валентину, даже не Павла. Другого человека, незнакомого, взрослого, с бородой и ранними залысинами. И всё же что-то неуловимо родное было в его лице — может быть, поворот головы, может быть, манера щуриться на солнце.
— Заходи, — сказала она. — Чай будешь?
Кирилл перешагнул порог.
Он поселился не в общежитии, как предлагал Хейккинен, а в доме деда. Софья сама предложила: «Что пустовать-то добру? Там печка новая, крыша целая, вид на море. Живи».
Кирилл не отказывался. Он вообще был человек несуетный, неторопливый — в деда пошёл, как говаривала Таня. Первым делом прибрался в доме, вымел пыль, починил покосившееся крыльцо, застеклил веранду. Потом взялся за сарай, потом за баню.
— Ты не спеши так, — говорила Софья, глядя, как он таскает доски. — Успеешь.
— Надо успеть, — отвечал он. — Мама рассказывала, дед всю жизнь мечтал веранду застеклить. Да всё руки не доходили.
Она молчала. Внук не спрашивал, почему она не уехала, почему хранит старые вещи, почему каждый день ходит на могилы. Он просто был рядом. Приходил по вечерам, пил чай, рассказывал о работе, о полярных станциях, о северном сиянии, которое снимал на фотоплёнку.
— Тут особый свет, — говорил он. — Я нигде такого не видел. В Мурманске по-другому, на Новой Земле по-другому. А здесь — будто всё время сумерки, даже в полдень. И звёзды ближе.
— Это море, — отвечала Софья. — Оно свет забирает. И отдаёт.
Однажды в конце ноября Кирилл пришёл позже обычного. С порога стряхнул снег с шапки, повесил тулуп на гвоздь, долго молчал у печки.
— Тётя Соня, — сказал он наконец. — Я у вас спросить хотел. Давно.
— Спрашивай.
— Вы деда моего… Павла Иваныча… Вы его любили?
Она не удивилась вопросу. Только тихо, с хрустом, сцепила пальцы.
— Любила, — ответила она.
— А Николая Иваныча?
Пауза затянулась. Кирилл не торопил, стоял у окна, смотрел на тёмное, беззвёздное небо.
— Я и сама не знаю, — наконец сказала Софья. — Это всё так переплелось… Любовь, жалость, благодарность. Долг. Мы прожили вместе сорок два года. Это больше, чем многие семьи. И я никогда не жалела.
— Он вас любил, — сказал Кирилл. — Я по письмам понял. Мама нашла после его смерти, в комоде. Он писал вам и не отправлял. Много писем, с пятьдесят восьмого года.
Софья закрыла глаза. Сердце билось ровно, спокойно.
— Можно мне их прочитать? — спросила она.
— Они ваши. Я завтра принесу.
В ту ночь она не спала. Сидела у окна с пачкой пожелтевших конвертов, перевязанных бечёвкой, и читала при свете настольной лампы. Письма были короткие, скупые, написанные мелким, убористым почерком — тот же, что в журналах наблюдений, только более нервный, сбивчивый.
«Соня, сегодня ветер восемь баллов, барометр падает. Я думал, ты уедешь. Ты не уехала. Спасибо тебе».
«Соня, Валя написала, у неё дочка родилась. Назвали Таней. Я вспомнил, как ты с Таней маленькой возилась, когда они приезжали. Ты хорошо с детьми. У тебя бы свои были, если бы не… Не пишу об этом. Прости».
«Соня, мне сегодня приснился Павел. Стоял на берегу, смотрел на меня. Ничего не сказал, только улыбнулся. И я подумал: он знает. И не сердится. Или это я сам себя успокаиваю? Не знаю».
«Соня, ты прости меня за всё. За молчание, за трусость, за то, что не умею говорить. Всю жизнь ждал, а чего ждал — сам не знаю. Теперь поздно. Прости».
Последнее письмо было датировано февралём двухтысячного года, за месяц до его смерти.
«Соня, я сегодня проснулся и понял: я счастлив. Не был счастлив никогда, а сейчас — да. Ты рядом. Ты держишь меня за руку. За окном море. Больше ничего не надо. Спасибо тебе за эту жизнь».
Она сложила письма обратно в конверты, перевязала бечёвкой, убрала в ящик комода — туда же, где хранились фотографии, бескозырка, старая книга Паустовского.
За окном занимался рассвет. Серый, неяркий, северный.
Она впервые за много лет не пошла на могилу. Вместо этого надела валенки, тулуп, вышла на крыльцо и долго стояла, глядя на море.
Оно было спокойное, свинцовое, с редкими барашками пены у берега. Чайки сидели на камнях, нахохлившись, похожие на старух в белых платках.
— Ну вот, Коля, — сказала она вслух. — Дожили мы с тобой до тишины.
Весна в тот год пришла поздняя, но дружная. Снег сошёл за неделю, обнажив бурую прошлогоднюю траву, мокрые тропинки, размокшую глину на дорогах. Море взломало лёд у самого берега, и в ясные дни оно синело так ярко, что глазам было больно.
Кирилл взял отпуск за свой счёт и занялся садом. Сада, по правде говоря, почти не было — несколько кривых яблонь, посаженных ещё Николаем Иванычем в надежде, что они приживутся на этой скудной земле. Яблони выжили, но плодов не давали — только цвели по весне мелким, бледно-розовым цветом.
— Я удобрение привёз, — говорил Кирилл, копаясь в земле. — И саженцы новые заказал. Уральские, морозостойкие. Должны пойти.
— Зачем тебе? — спрашивала Софья. — На зиму всё равно уезжаешь.
— Не уезжаю, — отвечал он, не поднимая головы. — Я здесь насовсем.
Она не переспрашивала. Просто смотрела, как он разбивает грядки, как таскает перегной из леса, как подвязывает молодые деревца. И думала: вот и всё. Круг замкнулся.
В конце мая приехала Таня — уже не девочка, не молодая женщина, а седая, полная, с усталыми глазами. Обняла Софью, заплакала, потом отстранилась, оглядела дом, сына.
— Мам, ты как? — спросил Кирилл.
— Хорошо, — ответила она. — Славу богу, хорошо. Теперь совсем хорошо.
Вечером сидели на веранде, пили чай с морошковым вареньем. Таня рассказывала о внуках, о муже, о работе. Кирилл молчал, смотрел в окно. Софья слушала, кивала, подливала чай.
— А знаешь, — вдруг сказала Таня, — я ведь всегда думала, что ты уедешь. После дедушки. В город, к родственникам, куда-нибудь, где люди. А ты осталась.
— Здесь мои люди, — ответила Софья.
— Какие? — Таня обвела взглядом пустую комнату. — Никого же нет.
— Есть, — Софья улыбнулась. — Море. Небо. Память. Разве этого мало?
Таня промолчала. Только головой покачала.
Ночью, когда все уснули, Софья вышла на крыльцо. Было светло — северные сумерки, почти не отличимые от дня. Море дышало ровно, спокойно, и в этом дыхании слышалось что-то родное, утешительное.
— Коля, — прошептала она. — Ты обещал мне весну. Помнишь? В том письме, последнем. Писал: «Доживём до весны, Соня, и всё будет хорошо». Я дожила. А ты?
Где-то далеко, за мысом, прокричала чайка. Или это ветер скрипнул старой рамой.
Софья улыбнулась и вошла в дом.
Прошло ещё два года.
Кирилл женился на девушке из Мурманска — Ирине, радиологе, которая приехала на станцию проходить практику. Сыграли свадьбу в доме Николая Иваныча, пригласили всех, кто ещё оставался в посёлке. Было шумно, тесно, весело. Софья пекла пироги и всё время улыбалась.
Осенью родилась девочка. Назвали Софьей — в честь неё.
— Ты только не думай, что мы из вежливости, — смущалась Ирина, протягивая ей свёрток. — Просто имя красивое. И вы для нас… ну, вы понимаете.
Софья понимала. Она взяла внучку на руки, осторожно, будто боясь разбить. Девочка открыла глаза — серые, прозрачные, как вода в пасмурный день.
— Здравствуй, Сонечка, — сказала Софья. — Долго же мы тебя ждали.
В тот вечер она достала старый альбом, перебрала фотографии. Вот Павел в бескозырке, смеётся, щурится на солнце. Вот Николай Иваныч с удочкой, серьёзный, сосредоточенный. Вот Таня маленькая, сидит на этом самом крыльце, держит в руках банку с вареньем.
Вот она сама, Софья, тридцатилетняя, в платке, с граблями. Снимок сделан с крыльца, неожиданно, врасплох — она обернулась на щелчок затвора, и в глазах у неё испуг, и радость, и что-то ещё, чему нет названия.
Она закрыла альбом, погладила потёртую обложку.
За окном начинался рассвет. Розовый, нежный, обещающий долгий ясный день.
Софья Андреевна Воронцова, женщина с седыми волосами и молодыми глазами, встала с кресла и подошла к окну. Там, за стёклами, за крышами домов, за линией горизонта, угадывалось море.
Она думала о том, что жизнь — это не прямая линия, а круг. Что рано или поздно всё возвращается на свои места: дети, внуки, яблони, весна. Что счастье не в том, чтобы удержать мгновение, а в том, чтобы принять его — любым, каждое.
Что любовь не требует доказательств. Она просто есть. Была, есть и будет. Пока светит солнце, пока дышит море, пока в доме на краю земли закипает чайник и кто-то ждёт тебя к ужину.
— Сонечка, — позвала Ирина из комнаты. — Идите чай пить. Пироги стынут.
— Иду, — ответила Софья.
Она обернулась в последний раз, посмотрела на море, на небо, на тонкую полоску зари.
Ей показалось — или ветер действительно донёс чей-то голос, знакомый, родной, долгожданный?
— Спасибо, — прошептала она. — За всё спасибо.
И шагнула в дом, где ждали её дети, внуки, теплый чай и долгий разговор, которому не будет конца.
За окном, на фоне розовеющего неба, тихо качались ветви старой яблони. На ней набухали почки — маленькие, тугие, готовые раскрыться навстречу свету.
Весна вступала в свои права.
А значит, всё было правильно.
Всё было хорошо.
Всё только начиналось.
