Бывший вломился ночью, требуя вернуть его трусы и мою душу, но я просто плюнула на пол и сказала, чтоб он убирался к черту, потому что мое счастье едет к дому на грузовике со снедью
Покой ночи был редким гостем в жизни Елены. Особенно в те часы, когда тьма за окном становилась густой и непроглядной, а невидимые силы принимались буйствовать за стенами дома. Она лежала, прижав колени к груди, и слушала, как стихия играет на бескрайних просторах, будто перебирая струны гигантской, невидимой арфы. То раздавался протяжный, тоскливый гул в печной трубе, то принималась яростно хлопать незапертая калитка, то скрипели и стонали старые доски крыльца. Каждый звук, рожденный в этой ночной симфонии, заставлял её сердце сжиматься от смутной, первобытной тревоги. В такие минуты ей хотелось укрыться с головой, спрятаться от этого голоса пустоты, который говорил на языке одинокого пространства.
Она приподнималась на локте и замирала, вслушиваясь в тишину детской комнаты. Дышал ли спокойно её сын, не тревожил ли его этот разгул непогоды? Но десятилетний Миша, утомленный дневными играми, спал глубоким, безмятежным сном, и ни один звук извне не мог проникнуть в крепость его детских сновидений. Их село, затерянное посреди ровной, как стол, степи, было открыто всем четырем ветрам. Они гуляли здесь полновластными хозяевами, сметая с пути пыль и сомнения. Но зато, когда ураган стихал, наступали дни такой кристальной, сияющей ясности, что душа наполнялась тихой, светлой музыкой, и все тревоги казались мимолетным сном.
«Хоть бы немного утихомирился, — думала Елена, ворочаясь на прохладной подушке. — Хоть бы дал забыться. Слава богу, по соседству живут добрые люди, не чувствуешь себя совсем отрезанной от мира».
С двух сторон к её небольшому домику вплотную примыкали такие же скромные жилища. В одном обитала одинокая пенсионерка Валентина Семёновна, бывшая учительница, в другом — супруги Гордеевы, тоже давно вышедшие на заслуженный отдых. С ними сложились простые, сердечные отношения, основанные на взаимной помощи и тихом уважении.
Елена натянула шерстяное одеяло до самого подбородка, стараясь приглушить назойливый вой за окном. Дремота уже начала мягко окутывать её сознание, растворяя очертания реальности, как вдруг её слуха коснулся новый звук — отрывистый, ритмичный, совершенно чуждый ночной песне ветра. Это был стук. Четкий, неоспоримый стук в наружную дверь. Она замерла, боясь шелохнуться, пытаясь понять — мерещится ли это ей в промежутке между порывами, или кто-то в самом деле стоит на пороге в этот немыслимый час.
«О господи, только этого не хватало, — промелькнуло в голове, и следом, как всегда, пришла горькая мысль: — Не к кому теперь обратиться за защитой». Матери не было уже много лет. Об отце же, покинувшем семью, когда Лена была подростком, она не имела ни вестей, ни воспоминаний уже больше двух десятилетий.
Стук повторился — настойчивее, тверже, требовательнее. Осторожно, как разведчик на вражеской территории, она выбралась из-под одеяла, опасаясь разбудить сына. Накинув на плечи поношенный, но мягкий клетчатый плед, босыми ногами прошла по холодному полу в прихожую и щелкнула выключателем. Резкий свет на мгновение ослепил её. И уже в сенях, прислушавшись, она с леденящей душой ясностью поняла: это не ветер бьет ставнем. Кто-то стоит за дверью и хочет войти.
— Кто там? — прошептала она, и её голос прозвучал чужим и надтреснутым.
— Ленка, отворяй! Я. — Из-за двери донесся приглушенный, но знакомый до боли бас.
— Кто… я? — снова выдавила она, чувствуя, как сердце начинает отчаянно колотиться, словно птица, попавшая в капкан.
— Мужа родного не признаёшь, что ли?
От этих слов у неё подкосились ноги. Теперь она узнала голос безошибочно. Артём. Её бывший супруг, исчезнувший из жизни пять лет назад так же внезапно, как и появившись когда-то. Не прощальный звонок, не весточки, — пустота. И вот теперь эта пустота постучала в её дверь в глухую ночь.
Годы, прожитые с ним, всплыли в памяти калейдоскопом тревожных, обрывочных картинок. Это было похоже на жизнь на краю обрыва: никогда не знаешь, когда почва уйдет из-под ног. Властный, импульсивный, он мог за любое неверное, по его мнению, слово обрушить на неё шквал ярости — и словесной, и, увы, не только словесной. Она тогда плакала в подушку, корила себя за страшную ошибку, за доверчивость. До встречи с ним, до двадцати семи лет, она обходила стороной серьёзные отношения, боялась, сомневалась, надеялась найти того единственного, с кем — раз и навсегда. И он поначалу казался ей той самой скалой, опорой, о которой она мечтала. Как же горько она обманулась.
Дрожащей, влажной от холода рукой она потянулась к щеколде. Открывать не хотелось категорически, животный страх сковывал волю. Но она помнила его нрав, помнила, как он в гневе мог выбить дверь, перевернуть всё в доме, напугать до полусмерти маленького Мишу. Лучше уж впустить, погасить конфликт в зародыше.
— Чего замешкалась? — бросил он, переступая порог, без тени приветствия.
Он вошёл, как хозяин, скинул с головы помятую кепку, стряхнул с плеч куртку, запылённую дорогой, и повесил её на гвоздь, словно уходил только вчера и вот вернулся с ночной смены.
— Здравствуй! Как поживаешь? — спросил он, оглядывая смущённую, съёжившуюся женщину с высокомерным любопытством.
Елена быстро прикрыла дверь в спальню, где почивал сын, кутаясь в свой плед, как в кольчугу. Непроизвольно она сделала несколько шагов к большой русской печи, массивной и тёплой, будто ища у неё защиты, как в детстве.
— Здравствуй, Артём. Живём потихоньку. Работаю в конторе. Мишка в школу ходит, учится.
— Про меня-то вспоминаете?
— Сын иногда спрашивает.
— Вот видишь! Отец парню необходим. Взглянуть-то на него можно?
— Он же спит, Артём, ты потише, ради бога.
— Ладно, утром увижу. Переночевать-то пустишь? Не выгонять же меня в такую погоду?
— А что так поздно? И на чём добрался?
— На железном коне своём. Небось, и не слыхала, как подкатил?
— Не слыхала. Ветер очень шумел.
— Замуж не метишь? Не нашла себе замены?
— Нашла бы — разве впустила бы тебя сейчас?!
— И сына бы от отца отгородила?
Елена промолчала, стиснув зубы.
— Ого, какая независимая выросла! — усмехнулся он.
— А чего мне бояться? — она involuntarily поёжилась, хотя в доме было тепло. — Сам же ушёл. К той… как её… к Людке, кажется.
Артём вдруг резко шагнул к ней, попытался обнять за плечи. Елена отпрыгнула, как ошпаренная.
— А может, я к тебе вернулся? Дом-то наш общий, не забыла?
— Артём, не надо, — голос её окреп от внутреннего усилия. — Нечего старое ворошить. При разделе всё было решено. Дом остался мне и Мише. Ты тогда согласился, в суде бумаги подписал.
— Согласился, — он фыркнул. — Мало ли что! Передумать могу. От этой Людки я ушёл, давно ушёл. Давай попробуем с чистого листа. Слышал, ты одна всё так же.
Елена внимательно, впервые за этот вечер, взглянула на него. — С чистого листа? У нас всё уже было написано, и книга закрыта.
— Или… у тебя кто есть? — голос его стал тише, но в нём появилась опасная, змеиная нотка. Он прищурился, и его пальцы медленно сжались в твёрдые кулаки.
— Нет. Но представь, если бы был? А ты вот так, ни свет ни заря…
— Ладно! — отрезал он резко. — Переночую и съеду, некуда мне в ночи деваться. Но запомни… если узнаю, что с кем-то крутишь романы — не поздоровится ни тебе, ни ему.
Молча, не возражая больше, Елена пошла в зал, чтобы постелить на старом диване. Ей хотелось крикнуть, что она вызовет участкового, что он не имеет права ей угрожать, но слова застряли в горле комом страха. «Романов» она не крутила. Но несколько недель назад в её жизнь, тихую и размеренную, как степная речка, ворвалось яркое, тёплое чувство. Знакомство со Степаном, водителем-дальнобойщиком, бывшим одноклассником, перевернуло в ней всё. Оно заставило забыть о страхах, зажгло забытые надежды. И вот теперь этот незваный гость, явившийся с ночным ветром, будто сжал её хрупкие мечты в кулак и занес над бездной. Пугливая от природы, она испугалась ещё сильнее, почувствовав, как прошлое тянет её назад в трясину.
Когда она потушила свет и улеглась, долго слушала, как за окном воет и бушует непогода. «Ветер принёс его, — подумала она с горькой ясностью. — И унесёт ли когда-нибудь?» Сон бежал от неё, как вода сквозь пальцы, и до самого рассвета она лежала с открытыми глазами, вслушиваясь в два голоса: яростный — за стенами, и тяжёлый, храпящий — в соседней комнате.
Она поднялась ещё до того, как песок в часах её усталости окончательно пересыпался. Даже в выходные её внутренний будильник будил её на заре. Босиком, стараясь не скрипеть половицами, она прокралась на кухню и принялась растапливать печь, аккуратно укладывая в зев лучины и щепки.
— Могла бы и меня растормошить, — раздался за её спиной хриплый голос, и она вздрогнула, обронив полено. — Думаешь, разучился печи-матушке угождать?
— Всё в порядке, справлюсь.
Артём тяжело опустился на табурет и уставился на неё изучающим, оценивающим взглядом. — Гляжу, похорошела даже. Слушай, Лена… Я жизнь повидал, остепенился. Давай сойдёмся. Сын у нас общий, не чужие же мы люди.
В это время проснулся Миша. Услышав голоса, он, потягиваясь и потирая глаза, вышел в кухню.
— Сынок! А папку не узнаешь? — Артём широко улыбнулся, демонстрируя неожиданную сердечность.
Мальчик замер на пороге, широко раскрыв глаза. В его памяти не было живого образа отца, только старые, потёртые фотографии и скупые, осторожные рассказы матери.
— Да, Миш, это твой папа, — тихо сказала Елена, и в её голосе прозвучала неподдельная грусть. — Приехал нас повидать. Поздоровайся.
— Ну-ка, иди сюда, дай на тебя поглядеть! — Артём протянул руки и, не дожидаясь, схватил смущённого мальчишку, поднял в воздух. — А в машине у меня, знаешь, что есть? Новый велосипед, с фарой и звонком!
— У меня уже есть велосипед, — тихо, но четко ответил Миша. — Мама на день рождения подарила.
— Вот как! Не зря, значит, алименты шлю, — бросил Артём в сторону Елены, и в его тоне вновь зазвучала знакомая ей едкая нотка. — Ладно, иди, умойся, красавец.
Повернувшись к Елене, он снова сменил гнев на милость. — Ну, так я серьёзно. Предлагаю начать всё сначала. С работой теперь всё в порядке, выпивку завязал, бабством этим… тоже не страдаю. Обещаю — буду верным.
— Артём, как я могу тебе ответить сейчас? — сказала она, отворачиваясь к раковине. — Ты появился вчера ночью, как снег на голову, а сегодня уже говоришь о семье. Мне нужно время.
— Ну, думай. А я пока к тётке Матрёне заеду, у неё перекантуюсь. Вижу, не очень-то ты гостеприимна. Может, и правда, сердечко у кого занято?
— Артём, лучше действительно пойди к Матрёне Степановне, — с облегчением согласилась Елена. — Позавтракаем, и ступай. Так будет правильно.
— Ладно, насчёт ухажёра я погорячился, и вчера зря грозился. Не буду мешать, если выбор сделаешь. Но, Лен, запомни: лучше родного отца никого у сына не будет. Подумай хорошенько. Представь, как заживём. Вся дурь из меня вышла, я теперь по-настоящему ценю семью, не то что с той… ветреницей.
Он посмотрел на неё вдруг так проникновенно, с такой наигранной, как ей показалось, искренностью, что она на миг смутилась. Возможно, в этой новой маске и правда скрывался другой человек? Спокойный, осознавший свои ошибки? Но сердце, израненное прошлым, молчало, не веря в метаморфозы.
— Хорошо, — сказала она, просто чтобы прекратить этот тягостный разговор. — Дай мне время. Я подумаю.
В душе же она уже знала ответ. Знает с той самой ночи, когда он ушёл, хлопнув дверью. Жить с ним она больше не хотела. Страх — да, он ещё жил в ней. Но желание вернуться в тот кошмар — умерло навсегда.
— Тётя Валя, что же делать? — с порога, ещё не сняв платок, выпалила Елена, входя в уютную, пропахшую яблоками и лавандой кухоньку соседки. — Артём вернулся!
Валентина Семёновна, женщина с мягким, умным лицом и седыми, аккуратно уложенными волосами, уже лет десять как вышла на пенсию. Она молча указала Елене на стул, сама села напротив, подперла ладонью щёку и посмотрела на соседку внимательным, полным участия взглядом.
— Когда это случилось?
— Ночью. Стучался, будто мировой судья. Попросился переночевать… я постелила ему на диван. А с утра уже сватается! Говорит, изменился, хочет семью восстанавливать. А я… я не хочу, тётя Валя! И боюсь его до сих пор, хоть и стыдно в этом признаться…
Валентина Семёновна глубоко вздохнула, и её взгляд унёсся куда-то в прошлое. — Помню, лет тридцать пять назад мой покойный Семён тоже от меня ушёл. На целый год. Потом вернулся, на пороге встал на колени, прощения просил. Я приняла. И ни капли не пожалела потом, потому что мужик он был по-настоящему хороший, просто сбился с пути на время. И когда его не стало… было о ком горевать, было что вспоминать. — Она помолчала, вытирая платочком внезапно навернувшуюся слезу. — Жили мы душа в душу, ты сама помнишь. Но что касательно твоего Артёма… Сердце мне подсказывает: не о том человеке будешь жалеть, Леночка. Не о том.
— Я так и чувствую, — кивнула Елена, обретая в словах соседки опору. — Но страх… он такой тягучий, липкий. Он душит. Отказать хочу твёрдо и навсегда, а язык не поворачивается, голос дрожит.
— Слушай, голубушка, я тебя давно знаю — ты от собственной тени порой вздрагиваешь, — мягко сказала Валентина Семёновна. — Он же теперь тебе ничего не может сделать по закону. Вы люди свободные. Но если что, крикни — я сама прибегу, и Гордеевых подниму. Мы все рядом. — Она решительно постучала костяшками пальцев по столу. — Сейчас твой час, Лена. Или дашь слабину, и он снова вползёт в твою жизнь, или соберёшь всю волю в кулак и скажешь «нет» раз и навсегда. Решать тебе. А то, может, он тебе всё ещё мил?..
— Ой, что вы! — Елена вскочила, будто её ужалили. — Нет, нет и нет! Спасибо, тётя Валя, пойду я.
Она точно знала, кто сейчас занимал её мысли и сердце. И сегодня он должен был приехать. Степан возил продукты в их сельский магазин, который местные жители с гордостью и иронией называли «супермаркетом», хотя он и был всего-то простым, побелённым известью помещением с двумя прилавками.
Вся ночь, бессонная и тревожная, пронеслась в памяти: вой ветра, тяжёлые шаги в соседней комнате, собственный страх, сжимавший горло. Усталость туманила голову, но одна мысль проступала кристально ясно: с Артёмом — ни за что. За эти пять лет одинокой жизни было и тяжело, и горько, но было спокойно. Было безопасно. И это спокойствие стало для неё дороже любых призрачных обещаний.
Ближе к полудню Елена тщательно причесала свои светлые, упрямые волосы, надела новую, бирюзового цвета кофту, которую купила на прошлой ярмарке, и отправилась к магазину. День был ясным, ветер стих, уступив место тихому, почти весеннему солнцу.
— Куда так нарядно, да ещё и заранее? — окликнула её с крылечка Валентина Семёновна. — Машина же ещё не приезжала.
— Ничего, подожду немного, воздухом подышу, — улыбнулась Елена.
Она медленно ходила вдоль прилавков, делая вид, что рассматривает скудный ассортимент консервов и круп, на самом деле не видя ничего перед собой. Наконец, для виду набрала небольшую сумку продуктов и вышла на улицу, когда вдали послышался знакомый, низкий гул дизельного двигателя.
Степан был её ровесником. Когда-то, в далёкой, почти стёршейся юности, на выпускном вечере, он пригласил её на медленный танец под crackling звуки старого проигрывателя. Они тогда говорили обо всём и ни о чём, и между ними пробежала та самая, невидимая искра. Но молодость торопила, пути разошлись. Он уехал в райцентр, она осталась здесь. О друг друге знали краем уха, как это обычно бывает в маленьких поселениях.
И вот два месяца назад она снова увидела его — за рулём развозного грузовика, высунувшегося из кабины с той же, чуть застенчивой улыбкой. Сначала она дичилась, отнекивалась от его предложений зайти на чай, вспоминая горький опыт. Её пугливость, как колючая изгородь, отгораживала её от возможного счастья. Но сегодня всё было иначе. Поставив сумку на покосившуюся лавочку у входа, она сама уверенно подошла к уже остановившейся машине.
— Как хорошо, что ты здесь! — с порога выпалил он, спрыгивая на землю. Его лицо, обветренное дорогой, озарилось искренней радостью. — Я уже думал, мимо проехать, раз ты не велишь беспокоить… но очень хотелось увидеть.
— И я рада, — сказала она, и улыбка её наконец-то стала лёгкой, естественной. — Давай, разгружайся, а я подожду.
— А ты сегодня… другая какая-то, — заметил он, разминая затекшие плечи. — Словно солнце из-за туч выглянуло. И это… мне очень нравится.
Они разговорились. О дороге, о новых книгах, которые он привёз ей из города, о смешных случаях из жизни Миши. И когда он предложил подвезти её до дома, она, не задумываясь, согласилась. Сидя рядом с ним в тёплой кабине, глядя на убегающую назад степную дорогу, она знала: не сегодня, так в следующий раз она обязательно пригласит его в дом. Но сначала поговорит с сыном. Объяснит всё честно и просто. Чтобы ничто не омрачало этого нового, такого хрупкого и такого желанного чувства.
— Ну что, решила? — Артём появился снова ровно через неделю, будто вырос из-под земли. Он стоял на пороге, широко расставив ноги, с видом полноправного владельца. — Вот он я, в здравом уме и твёрдой памяти. Родная кровь для сына, для тебя — не чужой человек. Пять лет бок о бок прожили! Какой будет ответ?
Елена медленно, с достоинством сложила вышитое ещё её бабушкой кухонное полотенце, аккуратно вытерла уже чистый стол. Потом подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. В её взгляде не было ни прежнего страха, ни нервозности. Была спокойная, непреложная уверенность.
— Нет, Артём. Не согласна я. Всё, что было между нами, — осталось в прошлом. И нового ничего не будет. — Она выпрямилась во весь свой невысокий рост, и её тихий голос прозвучал твёрдо, как удар колокола.
Он отступил на шаг, поражённый. Этот прямой, бесстрашный взгляд был ему совершенно незнаком. В нём он прочёл свой приговор.
— Вот как… — протянул он, и в его тоне зазвучало не столько злость, сколько плохо скрываемое изумление. — И куда же твоя трусость подевалась? Ну что ж… живи, как знаешь. Только потом не жалуйся, что одной тяжело.
— И ещё, Артём, — остановила она его, когда он уже повернулся к выходу. — Я хочу тебя попросить. Больше не приезжай ко мне ночью. Если захочешь увидеться с Мишей — делай это днём и предупреждай заранее. — Она снова посмотрела на него тем же ясным, непоколебимым взглядом. — И запомни раз и навсегда: я тебе ничего не должна. Ничего.
Он что-то пробормотал себе под нос, грузно шагнул за порог, не попрощавшись. Она не стала смотреть ему вслед. Только когда за окном взревел, а затем стал затихать вдали двигатель его старого внедорожника, она медленно, глубоко вдохнула полной грудью. В груди не было привычного ледяного комка страха. Была лёгкость, странная и головокружительная. И удивление самой себе. Она не испугалась. Не дрогнула. Она нашла в себе силы — и они оказались крепче, чем она думала.
Прошло две недели. Артём уехал на следующий день после их разговора и больше не давал о себе знать. Елена хлопотала по дому, напевая под нос забытую мелодию, и то и дело поглядывала на настенные часы с кукушкой. Скоро должен был приехать Степан. На этот раз — не как водитель, а как гость. Как человек, с которым хочется делиться тишиной и говорить о будущем.
И снова к вечеру поднялся ветер. Он гнал по небу редкие, разорванные облака, шумел в голых ветках акаций у забора. Но Елена, стоя у окна и ожидая огней приближающейся машины, лишь улыбнулась. Она подумала, что ветер бывает разным. Бывает тот, что приносит с собой прошлые бури и старые страхи. А бывает тот, что прочищает небо, уносит прочь всё ненужное, оставляя после себя ясную, звёздную высь. И когда ты, наконец, обретаешь мир внутри себя, уже не важно, какой ветер гуляет снаружи. Важно то, что твой собственный дом — и в душе, и под крышей — становится тихой, неприступной гаванью, куда можно вернуться всегда.
А завтра, она знала, будет новый день. Без страха. И, возможно, с новым, чистым, как первый снег, счастьем, которое уже стучалось в её жизнь тихим, но настойчивым стуком, похожим не на угрозу, а на обещание.
