1973 г. Пенсионер устроился пастухом. Но новая свобода оборачивается вечерами с бутылкой, и вот уже пахнет не полынью, а разводом. Отчаянная ложь, две неожиданные телеграммы и старый дом, который вдруг наполняется смехом детей — а вместе с ним и шанс на новое начало для двух седых сердец, забывших, как разговаривать друг с другом
Игнатий Стрешнев прощался с заводом медленно, будто отрывал от сердца кусочек за кусочком. Тридцать восемь лет звук станков был ритмом его дней, а теперь наступила непривычная тишина. Лидия, его жена, уже пять лет как носила статус пенсионерки и с радостью встретила возможность наконец-то жить бок о бок, без долгих ожиданий. Но для Игнатия Петровича домашний покой быстро стал похож на мягкую, но неумолимую тюрьму.
— Не могу я так, Лиденька, — произнес он как-то утром, глядя в окно на бескрайние поля. — Руки просятся за дело, душа тоскует. Пойду в чабаны, в степи. С «Беларусью» расстался, так хоть с живой силой подружусь.
Лидия одобрила его порыв. Работа на чистом воздухе, вдали от городской копоти, казалась ей благом. Так Игнатий обрел не только стадо овец, но и верного коня по имени Вихрь, которого вскоре стал называть ласково — Вихорок.
На заводе он был эталоном ответственности, человеком, чьи руки и трезвый ум ценились безмерно. Но здесь, среди ковыля и безмятежного горизонта, прежняя строгость стала таять. Первое время он возвращался домой усталый и довольный. А потом в его возвращении появилась новая, горьковатая нота.
— Объясни мне, Игнат, отчего от тебя сегодня ветерок не степной, а явно с винным оттенком? — спросила Лидия однажды, встречая его на крыльце. — Какой повод отмечали?
— Да так, с Федотом после дневного дозора побеседовали. Разве не заслужил я, старик, небольшой отдых? Не ворчи.
Жена смолчала, стиснув зубы. Но когда эпизоды стали повторяться, тишина сменилась твердыми словами.
— Не потерплю этого, Игнатий. Слушай внимательно: или ты оставляешь эту привычку, или я найду способ тебя с этой работы убрать. Совсем.
— Какое ты имеешь право? — вспыхнул он. — Я свободный человек, всю жизнь горб гнул, пенсию заслужил. Могу я позволить себе скромную долю радости?
— А могу я на закате дней видеть рядом с собой ясные глаза? — голос Лидии дрогнул, но взгляд был непреклонен. — Не намерена я быть зрителем в этом спектакле. Еще один раз — и мы разойдемся. Серьезно.
Для Игнатия эти слова прозвучали как удар наотмашь. Лидия всегда была женщиной волевой, но чтобы до такого… Впервые за всю их совместную жизнь прозвучала эта угроза. Он смотрел на нее, растерянно моргая, а потом махнул рукой про себя: «Пугает, не более. Не может этого быть. Не укладывается в голове».
— Повторяю в последний раз: разведусь, если не оставишь это гибельное дело, — она с силой поставила чайник на плиту, и звонкий стук эхом разнесся по кухне. — Запомни мои слова. Уловлю хоть тень этого запаха — и дорога тебе в отчий дом, что на краю деревни пустует. И в документах появится отметка, что мы чужие.
— Ладно, ладно, уймусь, раз ты так разгорячилась, — сдался Игнатий, но в душе клокотала обида. — Несправедливо. Прожили жизнь, почти не спорили, а тут из-за глотка свободы — такая буря.
— Ты не понимаешь, Игнат, где одна капля, там вскоре и поток. Я за тебя борюсь. За нашу общую историю.
Неделю он возвращался домой с кристально ясным взором, и Лидия начала надеяться. Но в один из вечеров, когда сумерки уже густо опушали землю, она услышала знакомый скрип колес. Вышла на крыльцо и увидела: Вихорок бредет усталым шагом, телега пуста. Лишь когда конь, прекрасно знавший дорогу, остановился у калитки, она разглядела в телеге спящую фигуру мужа. И снова тот же терпкий запах, знакомый и ненавистный.
Молча распахнула ворота, взяла коня под уздцы, ввела во двор. Расседлала, напоила, дала овса. Посмотрела на спящего Игнатия, разметавшего руки, и тихо ушла в дом. Глубокой ночью вынесла старый стеганый ватник и укрыла его, боясь, чтобы не простудился.
Проснулся он от утренней росы, не сразу поняв, где находится. Огляделся, поднялся и побрел к дому. В сенях было пусто, на кухне — тоже. Вышел в огород — ни души. Лидия вернулась только к полудню, сошела с рейсового автобуса в новом шерстяном платке и с той самой сумкой, в которой ездила в райцентр по важным делам.
— Где пропадала?
— Там, где тебе теперь дороги нет, — снимая платок, ответила она. — Развод, Игнат. Заявление подала. Суд решит — и мы станем бывшими.
— Какое заявление? О каком разводе речь? — он почувствовал, как холодеют пальцы. — И где мне тогда быть?
— Отчий дом на выгоне ждет. Жить с тобой под одной крышей я больше не стану.
По лицу Игнатия пробежала судорога, задрожало веко. — Постой, это же шутка? Неужели ты в самом деле решилась на такой шаг?
— Шутить мне недосуг. Сколько раз тебя предупреждала, но ты, видно, глух к моим словам. Подала, Игнат. Всё. Довела ты меня.
Он опустился на лавку у стола, обхватил голову руками. После обеда, не говоря ни слова, отправился на почту. В последующие дни возвращался с пастбища трезвым, но жена словно не замечала его, не вступала в разговоры, жила параллельной жизнью.
В воскресное утро, когда Игнатий был дома, скрипнула калитка, и послышались быстрые, уверенные шаги по выложенной камнем дорожке. На пороге возникли фигуры сына Артема и дочери Вероники. Чашка в руках Лидии задрожала, едва не упав — так неожиданным был приезд детей, которых она не видела больше года. Слезы, объятия, поток вопросов и неловкое молчание.
— Как же вы нежданно, мои родные, ни письма, ни весточки…
— Весточка как раз была, мама, — Артем достал из внутреннего кармана пиджака смятую телеграмму.
— Какую весточку? Мы ничего не отправляли. — Она развернула бумажку и прочла вслух: «Разводимся. Приезжайте срочно. Отец».
— И мне такая же пришла, — тихо добавила Вероника. — Мы бросили всё, взяли отпуска без содержания и примчались. Как же так? До чего же вы дошли?
Улыбка сошла с лица Лидии, сморщившегося от горькой обиды. — Вот что выдумал, детей из столицы вызвал. Я-то хотела лишь образумить тебя, — повернулась она к мужу, — а ты сразу телеграммы разослал, бессовестный ты человек. Да, подала заявление, а как иначе до тебя было достучаться?
— Бессовестный, говоришь? А что мне оставалось, если ты в наши годы семью рушить вздумала, на посмешище всю округу выставить! Да, вызвал! Пусть Артем с Верой увидят, как мы живем, и поймут, что я не пропойца. И никогда им не был!
— Знаете что, — мягко вмешался Артем, — мы выйдем на воздух, дадим вам успокоиться. — И они с сестрой вышли в сад, где уже золотилась ранняя осень.
— Что будем делать? — спросил он, снимая элегантный плащ. — У меня на производстве критическая стадия проекта, а я здесь.
— А меня только что утвердили руководителем департамента, — вздохнула Вероника, поправляя прядь волос. — Не представляю, как их мирить. Выглядят они как два одиноких острова.
Артем, в его безупречном костюме и блестящих ботинках, казался инородным телом среди деревенского простора. Он посмотрел на сестру, и в их глазах читалась одна тревога. Вернувшись в дом, они попросили у матери простую одежду, и вскоре уже выглядели по-домашнему, в поношенных, но уютных свитерах и рабочих брюках.
Больше о разводе не заходило речи. Артем с Вероникой погрузились в деревенский быт. Он обнаружил, что у летней кухни сгнила стропильная система, и с отцом принялся за работу. Игнатий, оживившись, с жаром взялся за дело, хотя в глубине души терзался мыслью: «А буду ли я здесь еще что-то ремонтировать?..»
Вера помогала матери перебирать кладовую, мыть окна, вытряхивать ковры. За разговорами о жизни, о внуках, о городских тревогах и степных просторах дни текли мягко и неторопливо.
— Ой, стыдно мне, дочка, что побеспокоила вас такой нелепой историей, — призналась как-то Лидия.
— Полно, мама, — улыбнулась Вера. — Это нам благо, глоток свежего воздуха. В городе за суетой забываешь, как пахнет дымком от печки и как шумят березы.
Артем, привыкший к графику и жестким планам, с удивлением ловил себя на том, что с удовольствием забивает гвозди и чинит забор. Напряжение первых дней растаяло, как осенний туман на солнце.
В день отъезда, когда чемоданы были уже собраны, Артем заговорил первым:
— Может, хватит вам этой затеи с разводом? Жить вам друг без друга — все равно что дереву без корней.
— Я и сам так думаю, — тихо отозвался Игнатий. — И с работы той ухожу. Не мое это — отару стеречь. Руки скучают по железу, по делу. А пить… и думать забыл.
— Мама, ну пожалуйста, — обняла ее Вера. — Посмотрите, как вам хорошо вместе, когда просто молчите на крылечке.
Лидия долго смотрела в окно, где Вихорок мирно щипал траву у забора. Потом вздохнула:
— Ладно. Если ты при детях даешь слово, Игнат… Заявление заберу. Но чтоб больше…
— Знаю, знаю, упрямая ты моя, — и он, не сдержав порыва, обнял ее, прижав к груди.
Автобус, пыля, тронулся в сторону райцентра. Лидия махала вслед, крича: «Внуков привозите! Обязательно! Летом всей гурьбой!»
Возвращались они домой по тихой деревенской улице молча. Двор, несмотря на обновленную кухню и покрашенный забор, казался пустым и слишком просторным.
— Завтра в райцентр поеду, — сказала Лидия, уже переступая порог.
— Зачем? — Игнатий замер, в глазах мелькнул испуг.
— Заявление отзывать. Объяснения давать.
— Верное решение, — он выдохнул с облегчением. — А давай-ка чаю смастерим. Твое малиновое варенье, помнится, еще осталось.
Подходя к буфету, Лидия заметила на самом видном месте аккуратно сложенный листок. — Гляди-ка, твоя телеграмма.
— В печку ее, — тут же предложил Игнатий. — Надеюсь, больше не доведется нам ни разводиться, ни такие послания рассылать.
— Да, — тихо согласилась она, ставя на стол банку с рубиновым вареньем. — Пусть теперь приезжают просто так. Без всяких поводов.
Они сидели за столом до самых сумерек, пили чай из старых, с блюдечками, чашек и говорили о будущем лете. О том, как будут строить большую беседку для многочисленной семьи, как Артем обещал привезти мангал, а Вера — научить маму печь городской штрудель. За окном падал первый легкий снег, укутывая землю белым покрывалом, под которым уже таились семена будущей весны. Игнатий взял руку Лидии в свою — шершавую, прожилистую, родную. Больше слов не требовалось. Их жизнь, будто река, вышедшая из берегов, снова нашла свое русло — глубокое, спокойное и несущее их вперед, к новым рассветам, к новым берегам, которые они будут открывать уже вместе.
