1946: Когда родная кровь гуще могильной земли. Мой брат украл у меня мужа, а я шесть лет грела в сердце змею. Теперь его кости стучат по решеткам, а мое вдовье платье съела моль на дне сундука
Берег тихой заводи
Осень 1946 года разукрасила мир в цвета старой меди и увядающего золота. Лидия стояла на краю сельского погоста, неподвижная, как изваяние из печали. Скорбь, тяжелая и безмолвная, облепила ее хрупкие плечи, пропитала простенькое платье, застыла в огромных, ничего не видящих глазах. Даже самые бойкие из соседок, прошедшие через горнило войны, не решались нарушить эту ледяную тишину, окружавшую молодую вдову. Они лишь перешептывались, пряча слезы в углах платков.
— Оставь ее, сынок, пусть постоит, — тихим, усталым голосом произнесла Агриппина, удерживая за рукав сына. — Душа пусть выплачет, что накопилось. Не трогай.
— Мама, нельзя так. Взгляни на нее — словно свеча, которую вот-вот задует ветер. Надо увести домой.
— А что ты хотел? Чтобы смеялась? Судьба-злодейка отвела ей лишь три месяца быть женой, а теперь вот… Вдова. Дитина моя…
Виктор решительно шагнул вперед. Под ногами хрустел пожухлый лист. Он осторожно положил ладонь на плечо сестры, ощутив под тонкой тканью дрожь.
— Лидочка, родная, пойдем. Солнце уже садится, холодно становится. Не мучай себя, не терзай нас.
— Кто? — прошептала она, не оборачиваясь. Голос был тихим, но в нем звенела сталь. — Кто осмелился? Кто взял на душу такой грех?
— Никифор Петрович дело ведет, уж из райцентра люди приезжали, — так же тихо ответил Виктор, всматриваясь в побледневший профиль сестры. — Но станция та… Узел. Со всех деревень народ снует. Темное дело. Может, на грабителей нарвался? Деньги с собой были?
— Были… Хотел мне ткань на зимнюю шаль привезти, да еще кое-что… Мелочи.
— В наше время, сестра, и за мелочи жизни лишают, — тяжело вздохнул Виктор. — Пойдем, прошу тебя. Ты замерзнешь, а нам с матерью вдвойне горше станет.
Он мягко, но настойчиво взял ее под локоть. Лидия позволила себя увести, ступая неверными шагами, будто не чувствуя земли под ногами. Ей только-только исполнилось девятнадцать. Казалось, совсем недавно ее смех, звонкий и беззаботный, разносился по этим самым улицам.
Иван вернулся в родное село в самом конце весны сорок пятого. Возвращение было шумным и радостным. Высокий, с проседью у висков, но не согнутый войной, он въехал на подводе под перезвон колокольчика и радостные крики. Медали на его выцветшей гимнастерке звенели, словно бубенцы.
Девичьи сердца замирали при его виде — мужчин после войны в селе осталось мало. Но Ивану, перешагнувшему порог тридцати лет, было не до того. Его мать, Марфа, вышедшая замуж вторично и успевшая вырастить еще двоих, молила небеса, чтобы сын остепенился, нашел себе подругу, узнал отцовскую радость. Сам же он весь ушел в работу, став надежной правой рукой председателя колхоза. Деревню надо было поднимать из руин, а романтические грезы он считал непозволительной роскошью.
А Лидия тем временем из угловатой девочки превратилась в стройную девушку. И где-то глубоко в сердце, тайно от всех, берегла она образ этого сурового фронтовика. И однажды он ее заметил…
Стоял знойный июльский полдень. Лидия купалась в их заповедной, тихой заводи, где вода была всегда прозрачной и холодной. Решив, что вокруг ни души, она сбросила с себя легкое платье и нырнула с разбега. Прохлада обняла ее, смывая пыль и усталость. Она плавала с закрытыми глазами, пока не услышала приближающиеся шаги. Открыв глаза, она вскрикнула от неожиданности — на берегу, снимая сапоги, стоял Иван.
— Вода как? — спросил он, не глядя в ее сторону, скидывая на траву заношенную рубаху.
— Холодная… Иван Савельевич, прошу вас, не заходите!
— Боишься, простужусь? Не бойся, крепкий я, — он усмехнулся, повернувшись.
И вдруг замер. Осознание ситуации заставило кровь прилить к его скуластому лицу. Он резко отвернулся.
— Иван Савельевич, пожалуйста, не смотрите. Я сейчас…
— Не смотрю, — глухо прозвучал его голос. — Вижу только реку.
Она выскочила на берег, торопливо натягивая промокшее платье на тело. Взгляд ее невольно скользнул по его широкой спине, иссеченной шрамами — немыми свидетельствами прошедшей бури.
— Готово.
Он обернулся. Она, сделав шаг, споткнулась о корень и не упала лишь потому, что он инстинктивно подхватил ее. Лидия вся вспыхнула. Так близко она его еще не видела. В его серых, как речная галька, глазах читалось замешательство, а его сильные руки крепко держали ее за талию. Он вдруг резко зажмурился, будто от вспышки яркого света. Нет. Она для него почти ребенок. Целая пропасть в десять лет…
— Можно я посижу здесь, пока вы… — тихо спросила Лидия.
— Сиди, — голос его охрип.
А потом они разговаривали. О чем? О простом: о том, как река меняет русло, о первых послевоенных урожаях, о книгах, которые он привозил из города. Разговор лился легко, будто они знали друг друга всегда. Когда солнце, распластавшись по горизонту малиновым заревом, стало угасать, Лидия всполошилась — дома задержаться нельзя. Иван проводил ее до калитки и, помедлив, сказал:
— Завтра, если позволишь, пройдемся вдоль реки. Вверх по течению. Там омут есть, рыбный.
Так все и началось. Агриппина и Виктор встретили эту новость без восторга. Мать переживала, что опытный мужчина просто позабавится с неопытной девушкой. Брат же лелеял другую надежду: он хотел, чтобы Лидия обратила внимание на его лучшего друга, Артема. Парень был ровней, друг детства, в глаза глядел с обожанием. Разница в возрасте — всего ничего. Но сердце Лидии было неподкупным.
Через два месяца она, сияющая, объявила, что Иван посватается. Агриппина, увидев несомненное счастье в глазах дочери, смирилась. Виктор же затаил в душе глухую обиду, которую тщательно скрывал.
Три месяца замужества пролетели как один светлый, яркий день. Лидия училась быть хозяйкой, а по ночам, прижавшись к крепкой спине мужа, мечтала о том, как подарит ему сына или дочь.
За несколько дней до рокового исчезновения Иван уехал в город с бумагами для райкома. Уезжая, он имел какой-то таинственный, счастливый вид.
— Жди сюрприз, — сказал он на прощание, целуя ее в макушку.
Она испекла его любимые пирожки с капустой, навела в доме идеальный порядок и стала ждать. Часы тянулись мучительно медленно. Пять, шесть, семь… Сумерки окутали село, а его все не было.
Ночь была беспокойной. Наутро в дом ввалился запыхавшийся председатель, Никифор Петрович.
— Ивана где носи? Вчера к вечеру должен был вернуться!
— Нет его, Никифор Петрович. Может, в городе дела задержали?
— Какие дела? Сдал отчеты, да сказал, что в ателье заскочит, и домой. В ателье! Слыхала? Кому он там шьет?
Лидия только молча покачала головой, и холодный камень страха упал ей в душу.
Его не было трое суток. А на четвертый по селу пронесся леденящий душу вой: на опушке леса, недалеко от железнодорожной станции, грибники наткнулись на тело. Голова была проломлена, карманы вывернуты. Рядом валялся потрепанный портфель, а в нем — аккуратно упакованное в тонкую бумагу шерстяное платье небесного цвета. Тот самый сюрприз.
За дни ожидания Лидия постарела на годы. А в день похорон, стоя у черной ямы, она не плакала. Она каменела. И в ее темных, как спелая смородина, волосах, кто-то с ужасом заметил, появилась тонкая, серебристая прядь.
— Поплачь, Лидка, — умоляюще говорил Виктор, укутывая сестру в грубый, но теплый плед. — Слезы душу от скверны очищают. Время все залечит, поверь.
— Он был моим солнцем, — прошептала она, а потом голос ее окреп, зазвенел яростью. — Он прошел через всю войну! Вернулся живой! И его убивают здесь, у дома, за какую-то мелочь?! За что? Проклятие тому, кто поднял на него руку! Пусть его душа не найдет покоя!
Виктор обнял ее и не отпускал, пока измученное тело не обмякло и не погрузилось в тяжелый, беспокойный сон. Выйдя к матери, он молча налил себе стакан самодельной настойки и выпил залпом.
— Не к добру все это, сынок, — причитала Агриппина, бесцельно перебирая край скатерти. — То пожар, то теперь такое… Сердце чует беду.
После сорокового дня Лидию стало мутить по утрам. Аппетита не было вовсе, а вид еды вызывал приступы тошноты.
— Дитятко мое, а не ребенка ли ты носишь под сердцем? — с тревогой спросила Агриппина. — Сбегай к фельдшерице, пусть поглядит. А коль так, то одной-то как? Переезжай к нам.
— Нет, мама. Если это правда, то ребенок родится здесь, в доме своего отца. А помогать вы мне и так будете.
Фельдшерица подтвердила догадки. Лидия, не сказав никому ни слова, пошла на кладбище.
Стоя у теперь уже осевшего холмика, она говорила тихо и четко:
— Во мне живет частичка тебя. Твое солнце для меня не закатилось навсегда. Я обещаю тебе: я буду сильной. Сохраню и выращу нашего ребенка. Если будет сын — он станет таким же честным и смелым, как его отец. Прощай, любимый мой. Моя новая жизнь начинается сегодня.
Уходя, она свернула не к селу, а к реке. Вышла к той самой тихой заводи. Долго смотрела на воду, в которой когда-то отражалось их двойное счастье. Затем развязала узел на своем вдовьем платке и бросил его в воду. Темная ткань поплыла по течению, медленно закручиваясь в водовороте.
— Все теперь будет иначе, — сказала она пустому берегу.
На обратном пути ее догнал Артем.
— Лидия, постой.
— Чего тебе, Артем?
— Хотел спросить… Как ты? Мать сказывала, ты в медпункте была. Правда, что… ждешь ребенка?
— Правда. Что с того?
— К матери перебираться будешь?
— Нет. Все?
— Лида… Если помощь нужна… Воду натаскать, дров нарубить…
Она хотела отказать, но взглянула на тяжелые ведра у колодца и кивнула.
— Дров Иван на зиму запас. А водой, если не в тягость…
Он работал молча и быстро. Натаскав воды, он попросил молоток и гвозди — оказалось, на сарае ветром шифер оторвало. Глядя в окно, как он ловко управляется с работой, Лидия с грустью подумала о беззаботном детстве, о дружеской опеке Артема в тяжелые военные годы. И вот он снова здесь.
— Артем, заходи, чай пить будем.
За столом она извинилась за скудное угощение.
— Ничего, — отмахнулся он. — Только ты о себе думай, о малыше. Есть надо.
— С сегодняшнего дня и начну. А ты-то сам как? Слышала, отец тебя… отчитывал.
Артем смущенно покраснел.
— Было дело. Глупости все. С горя, наверное… Давно это было.
— Из-за нашей свадьбы? — спросила она прямо, глядя ему в глаза.
Он опустил взгляд, сделал большой глоток чая и встал.
— Прошлое оно и есть прошлое. Пойду я. Если что — зови. Всегда приду.
После его ухода ее осенило. Он начал пить именно тогда, когда объявили о помолвке. Он исчез на все дни свадьбы. Неужели чувства брата и вправду были не пустым звуком? Неужели этот тихий, сильный парень любил ее все эти годы? Бедный Артем…
Вечером того же дня она встретила на улице Никифора Петровича.
— Никаких следов, Лидия Васильевна, — развел он руками, присаживаясь рядом на лавочку. — Как в воду канул злодей. Станция — проходной двор. А мне Ивана-то как не хватает… Хотел я его в преемники готовить. И кто теперь?
— А Артем Мухин? Образованный парень, руки золотые, в передовиках ходит.
— Артем-то… Парень хороший, — председатель задумчиво снял картуз. — Вот только одно меня смущает… Ты не в обиду, а вся деревня судачит. Болел он тобой, Лидия. После твоей свадьбы в запой ударился, отец еле отходил. И вот что… Не было его в селе в тот день. Говорит, в Заречье у товарища был, самогонку пробовали. Товарищ подтвердил, только вот время вспомнить не могут — когда пришел, когда ушел. Подозрительно это.
Лидия похолодела.
— Ты думаешь, он… Нет! Не мог Артем!
— Улик нет. А сердце чует. Ревность — страшная сила. Но ничего не доказать.
Эта мысль, как червь, поселилась в ее душе. Что, если? Могла ли она сама на такое пойти ради любимого? Да, могла. Значит, и он мог.
На следующий день, когда Артем пришел снова, она наблюдала за ним, пытаясь в его ясном, открытом взгляде найти тень вины. Он вызвался покрасить забор. И она, измученная сомнениями, решила все оборвать.
— Артем, прости. Не хочу, чтобы о нас пустые разговоры шли. Не ходи больше сюда. Помощь брата и матери мне хватит.
— Но я хочу быть рядом, поддержать…
— Не надо. Если ты на что-то надеешься — напрасно. Вся моя жизнь теперь — этот ребенок. Другого мужа у меня не будет. Иди, Артем. И не возвращайся.
Он посмотрел на нее с такой бездонной тоской, что у нее сжалось сердце. Молча положил кисть, вышел за калитку и побрел, ссутулившись, к своему дому.
Прошло шесть долгих лет. 1952 год раскинул над селом высокое, бездонное небо.
— Савва, к столу! — Лидия накрывала на обед, звая своего пятилетнего сына.
— Иду, мама! — в комнату влетел вихрь с темными, как у отца, глазами. — Я поем и с дядей Витей и дядей Артемом на плотину пойдем, на карасей!
— Иди с Богом, — улыбнулась она, но в душе зашевелилась знакомая тревога. Артем по-прежнему был рядом, был для Саввы почти отцом. А если он… Как тогда пускать к нему сына? Как позволить этой привязанности крепнуть? Она сама изводила себя этими мыслями, и все сильнее чувствовала, что ее собственное сердце отказывается ненавидеть этого тихого, надежного человека.
— Дядя Витя сказал, это в последний раз. Он в город уезжает.
— В город?
— Угу. На завод будет работать. А бабушка как?
— Не одна бабушка, мы же рядом, — погладила она его по голове. Что за новости? Виктор ничего не говорил.
В дверь вошел сам Виктор, подхватил племянника на руки.
— Саввушка, уплетай быстрее, рыбалка ждет! А тебе, сестренка, привет.
— Привет, — сухо ответила Лидия. — Присядь-ка, братец. Когда собирался поведать о своих планах на отъезд?
Виктор смущенно взглянул на племянника, тот только виновато улыбнулся.
— Через неделю уезжаю. Не говорил, знал — отговаривать станете. Пока Никифор Петрович у руля, можно устроиться. Шанс.
— А здесь что, плохо? Женился бы…
— На ком? — усмехнулся Виктор. — Чтобы, как ты, три месяца побыть мужем, а потом вдоветь? Нет уж.
— Не смей! — вспыхнула Лидия.
— Прости. Но тебе-то, сестра, давно пора жизнь налаживать. Выходи за Артема. Человек шесть лет ждет, как каменный. Идиот, а не мужчина. А ты все отнекиваешься. Почему?
— Не могу. И все.
— Но почему?!
Лидия только покачала головой и стала собирать посуду. Даже брату она не могла открыть свою страшную догадку.
Виктор уехал. Агриппина сокрушалась, но отпустила. Через несколько месяцев Лидии, часто бывавшей в городе по делам колхоза (Никифор Петрович взял ее на должность, которую когда-то занимал Иван), пришлось навестить брата в его общежитии.
Он выглядел странно хорошо для простого рабочего: новая рубашка, добротные брюки. Деньги, которые он ей передавал «на Савву», были немалыми.
— Вагоны по ночам разгружаю, — коротко объяснял он.
Однажды, придя к обшарпанному зданию общежития, Лидия не нашла брата. Вахтерша, старая знакомая, встретила ее истерическим шепотом:
— Убирайся! Братец твой — бандит! В тюрьме он! Душу продал!
Мир поплыл перед глазами. В районном отделении ей все подтвердили. Банда. Грабежи. Убийства. Признательные показания. Высшая мера.
Свидание в холодной камере предварительного заключения было коротким и страшным. Виктор был бледен, но спокоен.
— Уходи, Лида. Матери передай… что любил. И простите меня.
— Это неправда! Тебя заставили оговорить себя!
— Правда. Все правда. Зависть, сестра. Злоба черная. Смотрел я на тех, кто в шелках да на машинах, в то время как наши за трудодни горбатятся… Вот и решил «восстановить справедливость». Простых не трогал… А теперь — расплата.
Лидия плакала, глядя на это знакомое, но вдруг ставшее чужим лицо.
— Зачем? Зачем ты все это сделал?
Он молчал, глядя в пол. Потом поднял на нее глаза, и в них читалась странная решимость.
— Слушай… Выйди за Артема. Он не виноват.
— Не виноват? — горько рассмеялась она. — Ты не знаешь, о чем говоришь!
— Знаю. Знаю лучше тебя. Потому что виноват… я.
В камере повисла гробовая тишина.
— Что?..
— Это я убил Ивана.
Слова падали, как удары молота.
— Помнишь пожар в нашем амбаре? Это я, по дурости, окурок бросил. Иван видел. Пригрозил, что если я из села не уеду, расскажет. А я… я испугался. И возненавидел его. Подумал — не будет его, и ты с Артемом сойдешься. Я ждал его у станции… Ударил… Оформил как грабеж.
Лидия смотрела на него, не веря своим ушам. Все рушилось.
— Ты… ты сломал мне жизнь. Лишил сына отца. Шесть лет я в аду жила, подозревая невинного!
— Я не знал, что ты беременна. Клянусь! Иначе… Иначе бы сам пришел с повинной. Прости, сестра.
— Нет, — холодно сказала она, поднимаясь. — Тебе нет прощения. Ни от меня, ни от Бога. Ты там, где и должен быть.
Эпилог
Весна 1954 года пришла на крыльях теплого ветра, неся запахи оттаявшей земли и первых почек. Агриппина не пережила известия о приговоре сыну — сердце старушки не выдержало двойного удая. Лидия осталась одна с сыном, погрузившись в пучину отчаяния и вины — вины перед Артемом, все эти годы несшим крест несправедливых подозрений.
Именно он нашел ее тогда, опустошенную, сидящую на пороге пустого дома. Не говоря ни слова, он забрал Савву к себе, к своей матери, а сам день за днем был рядом с Лидией. Не оправдывался, не требовал объяснений. Он просто был. Как крепкая стена, затишье после бури.
Однажды, уже летом, он привел ее на ту самую заводь. Вода блестела под солнцем, как расплавленное серебро.
— Видишь? — тихо сказал Артем. — Река течет. Не остановить. И жизнь — тоже. Она берет свое, несмотря ни на что. Нельзя всю жизнь простоять на одном берегу, глядя в воду прошлого.
Она смотрела на воду, а потом на его лицо — честное, изрезанное морщинами заботы, но спокойное. И в ее душе что-то перевернулось, растаял многолетний лед.
— Прости меня, Артем. За все.
— Не за что прощать. Любил, люблю и буду любить. Только дай мне шанс быть рядом.
Осенью того же года они скромно расписались в сельсовете. Никифор Петрович, уходивший на пенсию, сам похлопотал о назначении Артема новым председателем.
В их дом, пахнущий свежим хлебом и яблоками, вернулся детский смех. Через год родилась дочь, Аленушка, а еще через два — шустрый кареглазый Егорка. Савва рос, зная две правды: о герое-отце, чей портрет висел в красном углу, и о настоящем, верном отце, который учил его рыбачить, строгать и быть честным человеком.
Лидия больше никогда не носила черного. Она любила синие и зеленые цвета — цвета неба и летней листвы. По вечерам, когда дети засыпали, они с Артемом сидели на крыльце, молча глядя, как над рекой поднимается туман, мягкий и прощающий. Боль не ушла совсем — она стала тихой, далекой, как шум леса за околицей. А на ее месте расцвела новая, прочная и светлая жизнь — как первый подснежник на опушке, пробивающийся сквозь прошлогоднюю, пожухлую листву, к солнцу.
