Родилась на Покров 1941-го под материнские вопли „больно как!» и проклятие „будешь несчастной, пока отец не вернётся». Отец вернулся — только к другой бабе, а мать превратила меня в няньку
Осеннее пламя надежды
Тот год запомнился небывало ранними заморозками. Октябрьский воздух, хрустальный и колкий, звенел над покосившимися избами, а последние листья на березе у окна горели, как капли застывшего золота. В маленькой горнице, где пахло сушеным чабрецом и печным теплом, Агафья металась на грубых холщовых подушках. Каждое дыхание вырывалось стоном, густым, как смола.
— Тужься, милая, соберись с силами! — приговаривала старуха Матрена, повитуха из соседней слободы, бегая вокруг нар. — Шестого дитя принимаю у тебя, а ты будто впервые через это проходишь!
— Боль-то от раза к разу не умягчается, — сквозь стиснутые зубы выдыхала Агафья. — Ой, будто жернов на сердце…
Подручная Матрены, девка Фекла, безмолвно меняла остывшую воду в тазу, ее движения были тихими и точными. За стенами дома носилась ватага мальчишек — пятеро сыновей, от громкоголосого подростка до карапуза, едва освоившего бег. Им и в голову не приходило тревожиться: мать снова делает то, что делала всегда. Мир вертелся вокруг их игр, а не вокруг приглушенных стонов из избы.
И вот дверь распахнулась, и Матрена, вытирая руки о передник, крикнула на весь двор:
— Ну-ка, орлы, идите сестричку вашу новую посмотреть!
Самый старший, Леонид, остановился как вкопанный, лопата замерла в его руках. Глаза, цвета спелой ржи, широко распахнулись.
— Сестричку? Правда? — Он бросил лопату и ринулся в дом, обгоняя младших братьев.
В горнице пахло мятой и чем-то новым, незнакомым. Агафья, бледная и мокрая от пота, лежала с закрытыми глазами, а рядом, туго спеленутый, кряхтел крошечный сверточек. Леонид, на цыпочках подкравшись, бережно взял его на руки. Он с ранних лет носил на бедре младших, движения его были уверенны.
— Здравствуй, малая, — прошептал он, заглядывая в сморщенное личико. — Я — Лёня, брат твой старший. Как же мы тебя назовем?
Агафья открыла глаза, взгляд ее был усталым и отрешенным.
— Не знаю. Очередного парнишку — Никитой бы окрестила. А с девчонкой думать надо.
— А что думать? Анфисой зови. Красиво.
— Анфиса… — повторила мать безразлично. — Ладно, пусть будет Анфисой. Леня, Гришку-младшего присмотри, на сеновале задремал.
— Присмотрю. Ты отдыхай.
Когда он вышел, унося с собой тихую радость, Агафья устремила взгляд в потемневший потолок. Леонид был ее правой рукой, тихим, надежным помощником, в котором жила какая-то особая, не детская нежность. Не то что второй, Трофим, — упрямый и ершистый, вечно норовящий улизнуть от работы. Сколько раз отцовский ремень свистел над ним…
Из сеней донеслись голоса восьмилетнего Артема и пятилеткого Митрия:
— Вот папка вернется, обрадуется!
Агафья сжала веки. Вернется ли? Три месяца — ни строчки. Где он теперь, ее Никифор? Ушел в самое пекло, в июльскую жару, когда она уже с трудом носила этот тяжкий груз. А родила сегодня, в Покров, когда, по старым приметам, сама небесная заступница простерла над землей свой покров.
— Коли батюшка ее жив будет и воротится — быть ей счастливой под этим покровом, — тихо, будто про себя, проговорила она.
Матрена, перевязывающая пуповину, вздрогнула и с сердцем сплюнула в угол.
— Ох, язык-то зачем портить! Страсти какие накликаешь! Коли не воротится, так что, несчастной ей и быть?
— Это я судьбе ее зарок даю. Коли она предназначена для счастья, так и отца своего убережет, — упрямо прошептала Агафья.
— И Бога при этом не боишься? — покачала головой старуха.
— А где Он был, когда мужиков наших под свинец отправляли? — в голосе родильницы прозвучала горькая усмешка.
Матрена, бормоча что-то недовольное, собрала свои пожитки. Родила в такой светлый день, а мысли темные, недобрые. Не к добру. Агафье же было не до мыслей высоких. Одна, с шестью детьми, да еще зима на носу, долгая, как век. Чем кормить? Как одевать?
Зиму пережили, можно сказать, чудом. Леонид, с разрешения председателя, уехал в лесничество за тридцать верст — там платили хоть немного. Без него в доме стало пусто и неуютно, будто исчезла главная опора. А весной, когда снег сошел, обнажив черные, усталые поля, пришла похоронка. Вернее, не похоронка — «пропал без вести». Агафья словно окаменела. Дни напролет она молча сидела у окна, глядя в одну точку, будто жизнь из нее вытекла вместе со слезами. Дети стали для нее тенями, назойливым шумом.
Леонид, узнав, вернулся. Все его мечты об учебе, о книгах, которые он тайком читал при лучине, рассыпались в прах. Школу он и так не окончил — некогда было. Теперь он был главой семьи в шестнадцать лет. Когда Анфиса, полугодовалая кроха, зачастила кашлять и заливаться лихорадочным румянцем, а фельдшерица Варвара Семеновна настаивала на городе, Агафья лишь махнула рукой.
— Какой город? Кто хозяйство бросит?
— Я брошу! — впервые в жизни крикнул на мать Леонид. — Неужели тебе все равно? Она же еле дышит!
— А мне кто поможет? — беззвучно шевельнула губами Агафья. — Из-за нее все… Судьба у нее такая — несчастливая. Потому и отец не вернулся.
— Да ты с ума сошла! — вырвалось у парня. — Он всем нам отец! И ты… ты ее не любишь. Да всех нас не любишь. Рожала, чтобы отца привязать, только и всего.
Горькая правда этих слов повисла в воздухе. Агафья, не глядя, отвесила сыну пощечину, но в глубине души знала — он прав. Никифора она приворожила хитростью, якобы понесши, а потом рожала одного за другим, в страшном ужасе, что он вспомнит свою первую, несостоявшуюся любовь, Марину. Дети были ее крепостью, ее оружием, но не радостью.
Леонид, сжимая в руках горячий комочек сестры, вышел из дому. Он прошел пешком до фельдшерицы, и та, кряхтя и ворча на людскую черствость, упросила председателя дать подводу. В городе, в переполненной больнице, где пахло карболкой и тоской, ему позволили остаться при девочке — рук не хватало. Две недели он не отходил от нее, капая из пипетки молоко и завороженно наблюдая, как возвращается в ее щечки жизнь.
Возвращение домой было мрачным. Агафья встретила его на пороге.
— Небось, в больнице-то сладко было? От работы отлынивать?
— Сердца у тебя нет, мать, — устало сказал Леонид. — У тети Василисы восемь, и все, как пташки, приголублены. Ты же…
— У Василисы три девки-помощницы! — огрызнулась та.
— Ты — плохая мать. Отец вернется — все узнает.
— Не вернется. Оттуда не возвращаются.
Леонид замер.
— Откуда «оттуда»? Ты что-то знаешь?
Агафья, поняв, что проговорилась, опустила глаза. Глядя в упор на сына, она не смогла солгать.
— Пока ты в отъезде был, товарищ его, Семен, письмецо прислал. Отец твой… в плену. А кто оттуда возвращался? И пенсии нам, слышь, не видать теперь… Как жить — ума не приложу.
— Ты о пенсии думаешь?! — голос Леонида сорвался на шепот. — Отец в аду, а ты о деньгах!
Он выскочил во двор и, прислонившись к холодной стенке сарая, впервые в жизни разрешил себе плакать. Плакал об отце, о себе, о своем украденном детстве, о той непосильной ноше, что свалилась на его плечи.
1945-й. Август. Время созревшей ржи.
— Уезжаю, — сказал Леонид, сидя за столом напротив матери. Голос его был спокоен и непреклонен.
— Куда это?
— В город. Председатель отпустил. На завод, в вечернюю школу.
— А здесь кто поможет? — в голосе Агафьи зазвучала привычная ноющая нотка.
— Дети выросли, мать. Трофиму шестнадцать, Артему — двенадцать, Митрию — девять. Григорий в школу пошел. Со одной Анфисой управляться будешь?
— Зачем тебе этот город? Трактор водишь лучше иного мужика!
— Хочу учиться. Хочу стать кем-то. Не хочу всю жизнь пахать чужую землю. Я все решил.
Он смотрел на нее без злобы, с холодным, ясным пониманием. Это была не мать, а чужая, измученная жизнью женщина. Как ни жалел он маленькую Анфису, которой доставались лишь крохи внимания, он уезжал ради будущего. Ради того, чтобы когда-нибудь забрать ее отсюда. И где-то в глубине души теплилась горькая надежда, что придет день, и Агафья пожалеет о своей холодности, о всех невыплаканных слезах.
1950-й. Девятилетняя Анфиса.
Девочка сидела на завалинке, прижимая к груди рыжего кота Маркиза.
— Ты один у меня, Маркиз, один и любишь…
— Опять с бессловесными беседы ведешь? — усмехнулся, проходя мимо, двенадцатилетний Григорий. — С кем еще говорить-то?
— А вы со мной не разговариваете.
— О чем с соплячкой болтать?
Он чувствовал себя хозяином, ведь старшие братья разъехались: Леонид в городе, отслужил в армии, теперь в институт готовится; Артем в лесничестве; Митрий сбежал к дедам. Остался он, Гришка, да эта девчонка.
— Гриша, а где мама?
— У дяди Власа. Сказывают, новый папаша у нас будет. И ребеночек, может.
— Хорошо бы… Одиноко мне.
— Хорошо бы, — передразнил он. — Нянчить-то тебе. Леонида вспомни. А я школу кончу — и след простынет. В армию, а там, гляди, и останусь. А тебе тут с мамкой новой возиться.
Вдруг скрипнула калитка. Во двор вошел высокий, крепко сбитый молодой человек в гимнастерке. Анфиса вскрикнула и, как птица, взметнулась ему навстречу.
— Лёня!
— Здравствуй, моя букашечка! — Он подхватил ее на руки, закружил. — Соскучилась?
— А я и не знала, что ты приедешь!
— Как же, телеграмму маме послал, чтобы тебя собрала. Я за тобой.
— За мной? Правда? — Девочка замерла, впиваясь в его глаза взглядом, полным безмерного доверия.
— Самой что ли истинной? Я тебя когда обманывал?
— Никогда, — прошептала она, прижимаясь к его щеке. — Я так рада.
— А меня? — ввернул Григорий. — Меня не заберешь?
— Зачем? Одним ртом меньше — не беда.
— Сын своей матери, — строго посмотрел на него Леонид. — Не торопись. Скотник Влас свое семя не пожалеет, прибавится у вас хлопот.
На пороге появилась Агафья. Вид у нее был довольный, сытый.
— Гости на пороге! Здравствуй, сынок.
— Здравствуй, мать. За своим приехал. Ответ твой в телеграмме знаю, но поговорить надо.
— Анфиса, Гриша, погуляйте, — тихо, но так, что спорить было невозможно, сказал Леонид.
В горнице пахло кислым щами и немытой одеждой.
— Зачем она тебе? Ты ее никогда не любила.
— Замуж выхожу. От Власа жду.
— Понятно. Нянька нужна. Ну что ж… Или ты отпускаешь Анфису со мной, или Влас на тебе не женится. Сам нагулянного ребенка растить будешь.
— Врешь! — Агафья вскочила. — Он такого не говорил!
— Спроси.
Оказалось, Леонид не врал. Месяц назад в городе он встретился с Власом, деловитым вдовцом, и «уговорил» его, щедро одарив дефицитным товаром. Тому и самому хотелось поскорее отвязаться от навязчивой связи, а тут такой повод.
Агафья, пылая обидой, но будучи расчетливой, сдалась.
— Бери. Только сейчас, чтоб духу вашего тут не было.
— Ночевать здесь не стану.
Она равнодушно ссунула в узел немного девичьих пожитков. На прощание холодно обняла дочь. Эта девчонка снова приносила ей одни убытки.
Анфиса шла с братом под руку к станции, не оглядываясь. Впереди была новая жизнь — огромная, незнакомая, полная надежд. Брат был ее принцем, увозящим из царства вечного холода.
Квартира оказалась коммунальной, но светлой. В одной комнате жила бывшая учительница, Софья Павловна, седая, с умными ласковыми глазами. В другой — молоденькая медсестра Лидия, похожая на героиню с плаката — румяная, с лучезарной улыбкой. Комнату Леонида он делил с сестрой.
— Вставай, соня! — на следующее утро Анфису разбудил звонкий голос Лидии. — Завтракать идем! Мы с Софьей Павловной оладушки напекли!
За завтраком царила удивительная атмосфера простого, но такого желанного тепла.
— Любая девушка, в любом возрасте, должна быть принцессой, — наставляла Лидия, заплетая Анфису в косы. — Чистая, опрятная, с гордо поднятой головой.
— Лида, а ты одна тут?
— Одна. Папа погиб, мама рано ушла… Но у меня теперь есть Софья Павловна, и… твой брат.
— Ты его любишь?
— Как же его не любить? — засмеялась Лидия, и щеки ее покрылись нежным румянцем.
Вечером, укладывая Анфису, Леонид поцеловал ее в лоб.
— Лёня, а ты женишься на Лиде?
— Обязательно женюсь. Только ты — наш главный секрет.
Счастливая, девочка заснула с мыслью, что мир, оказывается, может быть таким — добрым, светлым и надежным.
1960-й. Юбилей.
— Руки прочь от закуски, ненасытный! — со смехом прикрикнула Лидия на мужа, шлепнув его по запястью.
— Голодный, как волк после дежурства! Подождем Женю. Думаю, сегодня у нас двойной праздник.
— Надеюсь, — Леонид достал бархатную шкатулку. — С годовщиной, Лидуня. Десять лет — не шутка.
В шкатулке лежало изящное колечко с крошечным сапфиром. Лидия ахнула, а потом вспомнила про свой подарок — часы с гравировкой. Они смеялись, вспоминали, как он делал предложение под окнами ее медучилища, собрав пару бродячих музыкантов. Как рождалась дочь Вера, а потом сын Родион. Как ушла тихо, во сне, Софья Павловна, оставив им в наследство не только комнату, но и светлую память. Теперь у них была отдельная трехкомнатная квартира — неслыханная роскошь.
Дверь хлопнула. В дом ворвалась девятнадцатилетняя Анфиса и, не здороваясь, бросилась в свою комнату. Леонид и Лидия переглянулись. Опять?
Лидия вошла к ней. Девушка рыдала, уткнувшись в подушку.
— Опять не поступила?
— Он бросил меня! Вчера, перед самым экзаменом! Я все забыла, расплакалась… Права была мать — я несчастная!
— Какие глупости! — строго сказала Лидия. — У тебя есть семья, ты умница, красавица! А этот Валерий — просто слепой щенок. Взгляни на Степана — он под окнами буквально дежурит! Тебе девятнадцать, вся жизнь впереди. Я сиротой была, в коммуналке мыкалась, в мед поступила лишь с третьей попытки! И ты поступишь. А теперь умойся, Вера с Родионом скоро, не хочу, чтобы видели тебя такой.
Вечером за праздничным столом раздался звонок.
— К тебе, — подмигнул Леонид Анфисе.
— Опять Степан… — заворчала та.
— Я сама, — решительно сказала Лидия.
Она вернулась с молодым человеком, высоким, немного неуклюжим, с добрыми, ясными глазами. Степан принес огромный пирог. Лед в сердце Анфисы начал таять.
Через две недели она начала работать санитаркой в детском отделении, где трудилась Лидия. Работа была нелегкой, но чистой, наполненной смыслом. И здесь, в списках пациентов, она увидела странную фамилию. Такую же смешную и редкую, как ее собственная — Щеглов. Щеглов Василий Николаевич, 6 лет. Отчество совпадало с отцовским. Совпадение, конечно.
За ужином она рассказала об этом.
— Щеглов Николай… — задумчиво протянул Леонид. — Полный тезка отца.
— А ведь из плена многие возвращались, — осторожно заметила Лидия. — Вдруг…
— Не может быть, — резко оборвал ее Леонид. — Он бы вернулся. К детям. Это просто совпадение.
Но сомнение точило его. На следующий день он пришел к больнице и сел на лавочку у входа. Ровно в полдень он увидел Его. Высокого, сутуловатого мужчину с проседью в висках и знакомой, несмотря на годы, посадкой головы. Сердце упало, а потом заколотилось с бешеной силой.
— Отец! — сорвалось с его губ.
Мужчина остановился как громом пораженный. Он медленно обернулся. В его глазах — изумление, растерянность, а потом — тяжелое, беспросветное узнавание.
— Лёня? — хрипло прошептал он.
Они сидели на холодной лавочке. Леонид сжимал кулаки в карманах, чтобы не дрожали руки.
— Твой сын лежит тут? Значит, новая семья. А мы, шестеро, тебе не нужны были?
— Давай поговорим… — Николай опустил голову, сцепив мозолистые пальцы. — Да, я попал в плен. В сорок третьем бежал. Вернулся — а меня… в лагерь. Через два месяца выпустили, за заслуги прошлые. Снова на фронт. Дожить хотел до Победы, а там уж вернуться героем. Но… встретил другую. Ирину. Уже весной сорок пятого знал, что будет ребенок. И… остался с ней.
— Значит, ее счастье важнее нашего? — голос Леонида был глух.
— Счастье… — Николай горько усмехнулся. — С твоей матерью, Ленька, жить — не поле перейти. Вечно недовольная, вечно ворчащая. Да, я подлец. Но я устал. Я тоже хотел тепла.
В этот момент из дверей больницы выскочила Анфиса. Увидев брата с незнакомым мужчиной, она замедлила шаг.
— Знакомься, — ледяным тоном сказал Леонид. — Наш отец. Николай Щеглов.
Анфиса побледнела. Она смотрела на этого седого человека, вглядывалась в черты, которые тысячу раз пыталась представить.
— Ты знал, что мама ждет… меня? — тихо спросила она. — И тебе, как и ей, не было дела. Мама говорила, я несчастливая, потому ты и не вернулся. А я верила, что ты однажды откроешь калитку. Я бы тебя из тысячи узнала. Ты бы пришел, и все стало бы иначе. — Голос ее дрогнул, но она не заплакала. — Твоя трусость украла у меня детство. У меня не было отца. И такой, как ты, мне не нужен.
Она резко развернулась и пошла прочь, сначала шагом, потом почти бегом. Леонид догнал ее, обнял за плечи.
— Сестренка… Все, все…
Они стояли, прижавшись друг к другу, двое против целого мира несправедливости. Николай смотрел им вслед, потом медленно потянулся к пачке сигарет, но так и не закурил. Он повернулся и пошел в больницу, к своему младшему сыну, в свою новую, выстраданную жизнь, оставляя за спиной груз старой, такой неудобной правды.
— Знаешь что, Лёня? — тихо сказала Анфиса, вытирая щеки. — Я назло им буду счастлива. Назло им обоим. У меня будет семья. Муж, который не предаст. Дети, которых я буду любить больше жизни.
— Обязательно будет.
— Я думаю… Степан мог бы быть таким мужем.
— Степан? — Леонид нежно улыбнулся. — Пожалей бедного парня, ты же его до сих пор в толпу не замечаешь!
— Я научусь его замечать. Он… он хороший.
Эпилог. 1975 год.
Анфиса стояла у окна своей светлой квартиры, глядя, как ее старшая дочь, Катюша, помогает маленькому братишке строить башню из кубиков. За спиной тихо шуршали страницы — Степан готовился к защите нового проекта. Они поженились спустя два года после той памятной встречи у больницы. Анфиса с третьей попытки поступила в институт и стала отличным экономистом. Степан, теперь уже известный архитектор, всю жизнь благодарил судьбу за тот юбилейный вечер, когда Лидия буквально втолкнула его в их дом.
С матерью Анфиса больше не виделась. Знала от случайных односельчан, что та родила Власу двух детей, а потом он ушел к другой. Дальнейшая ее судьба была покрыта мраком, и Анфису это не тревожило. Ее мир был здесь — в детском смехе, в крепком плече мужа, в еженедельных воскресных обедах у Леонида и Лидии, где собиралась вся их большая, шумная, не по крови, а по духу родственная стая.
Однажды, разбирая старые вещи на антресолях, Катюша нашла маленький, тщательно завернутый в ткань сверточек.
— Мама, что это?
Анфиса развернула его. Там лежала крошечная, потемневшая от времени икона — Покров Пресвятой Богородицы. Та самая, которую старуха Матрена, уходя тогда, в далеком сорок первом, сунула в пеленки новорожденной девочке со словами: «Носи, детка, тебя под Ее покровом родили. Может, убережет от худого».
Анфиса бережно провела пальцем по стертому лику. Она думала о цепочке непростых судеб, о холодности и теплоте, о предательстве и верности. Она вспоминала слова матери о несчастливой судьбе и тихую молитву повитухи. И понимала, что счастье — это не дар судьбы, а выбор. Выбор — любить, несмотря ни на что. Выбор — прощать, чтобы не нести груз в себе. Выбор — каждый день строить свой дом, свой покров из любви, терпения и доброты.
Она прижала икону к груди, а потом протянула ее дочери.
— Это тебе, Катенька. Наш семейный оберег. Храни его. И помни: какой бы ни была зима за окном, самое главное тепло рождается здесь, в сердце. И им можно растопить любой лед.
За окном кружились первые снежинки, ложились на землю чистым, нетронутым покровом. А в доме было светло и тепло от улыбок, от смеха детей, от тихого перешептывания взрослых, обсуждающих планы на будущее. Будущее, которое они строили сами — прочное, надежное и бесконечно родное.
