1930. Она вышла замуж за него, чтобы спасти жениха от лагерей. Годы холодного брака, обиды, война — и неожиданное письмо с фронта, которое заставило сердце дрогнуть
Тихая заводь
Серебряная игла мерно погружалась в плотную ткань, вышивая причудливые вихри на наволочке. Елена оторвала взгляд от пялец и посмотрела в окно, где под сенью старой раскидистой липы трудились двое мужчин. Ее отец, Илья Семенович, и ее суженый, Михаил, сколачивали из свежего теса длинные столы для будущего пира. Сердце ее наполнилось тихим, светлым предвкушением — всего две недели, и Михаил станет ее законным мужем, а отец, по старому доброму обычаю, благословит их союз в сельском храме. Казалось, сама жизнь затаила дыхание в ожидании этого счастья.
— Елена, квасу поднеси! — раздался с двора голос отца.
— Сейчас! — откликнулась она, откладывая рукоделие.
Она вышла на крыльцо, неся глиняный ковш с прохладным квасом. Передавая его Михаилу, она встретила его теплый, смущенный взгляд. Его пальцы слегка коснулись ее руки — мимолетное, но жгучее прикосновение, от которого по спине пробежали трепетные искры.
— Четырнадцать дней, — тихо, только для нее, произнес он. — Четырнадцать дней, и я стану самым счастливым человеком на земле.
Она не успела ответить, как за калиткой послышался взволнованный крик соседа:
— Илья Семенович! Илюха! Беги на площадь, там собрание! Нового начальника прислали, все круто меняется!
— Какого нового? — насторожился отец, отложив рубанок. — А куда же Степан Петрович делся?
— Вот в том-то и дело… Степана Петровича ночью увезли. Под конвоем…
Илья Семенович побледнел. Друг его, много лет хранивший порядок в их тихом селе Заречье, арестован? Что теперь ждет их всех?
На центральной площади, на самодельном помосте, стоял незнакомец в строгой гимнастерке. Он был молод, держался прямо, и взгляд его был твердым, как кремень.
— Меня зовут Леонид Сергеевич Волков. Решением районного комитета я назначен уполномоченным по развитию вашего сельского совета. Нам предстоит большая работа по переустройству жизни на новых, прогрессивных началах. Отжившие традиции должны уступить место современности.
— Каким таким традициям? — смело выступила вперед дородная Марфа, главная доярка. — Храм наш что ли тронуть вздумали, как в соседнем районе?
— Именно его. Здание займет под нужды колхоза — место здесь удобное, просторное.
— А молиться нам где? — вскинула руки повариха Агафья. — На небеса, что ли, смотреть?
Леонид Сергеевич усмехнулся, но в глазах его не было веселья:
— Молиться? В наш век научных достижений? Религия — пережиток. Ваш прежний председатель потворствовал этим суевериям, посещал службы, саботировал указания по коллективизации… С этим покончено. Храм будет разобран, излишки скота изъяты в общее хозяйство.
По толпе прокатился глухой, недовольный гул. Илья Семенович медленно подошел к помосту и внимательно посмотрел в лицо новому уполномоченному.
— Скажи-ка, сынок, — заговорил он тихо, но так, что слышно было всем. — Годка твоего рождения не помнишь?
— Восьмой девяносто девятого, — отрезал Леонид.
— Значит, под царя родился. И крещен, поди, был, и родители твои, чай, венчаны?
— Было дело, — через силу признал Волков, уже понимая, к чему клонит старик.
— И как же вышло, что от своего же корня отрекаешься? Да и молитву, небось, хоть одну знаешь? Зачем же веру людскую губишь, что им в трудах да в горести опорой служит?
Леонид спустился с возвышения и вплотную подошел к священнику.
— Вы, я так понимаю, и есть местный служитель культа?
— Батюшка, пойдемте, — испуганно прошептала Елена, пытаясь увести отца, но он мягко высвободил руку.
— Я отец Илья. Тридцать лет в этом храме служу. Каждого здесь знаю с пеленок, каждого крестил, каждую пару благословлял. Мы власти не противники, мы трудимся честно. Но вера — не суеверие. Она душу греет и силу дает.
Взгляд Леонида скользнул с лица священника на его дочь и задержался. Он увидел высокую, статную девушку с волосами цвета спелой пшеницы, заплетенными в тяжелую косу. Ее глаза, цвета незабудок в летний полдень, смотрели с тревогой и достоинством. Он невольно замер, пойманный этой внезапной, ослепительной красотой.
— Ступайте домой, — сказал он наконец, резко отвернувшись. — Вечером зайду, обсудим детали.
Елена твердо взяла отца под руку и повела сквозь молчаливую толпу.
— Не спорь с ним, батюшка. С силой не поспоришь.
— И что же, молча смотреть, как святыню рушат? — горько вздохнул отец Илья.
— Попробуем договориться…
— Не договориться. Сердце чует беду.
А Леонид Волков смотрел им вслед, и образ девушки с лучезарными глазами и печальным взглядом никак не выходил у него из головы.
Вечером, захватив папку с документами, он направился к дому священника. Дом был крепкий, добротный, пахло хлебом и сушеными травами. Разложив бумаги на столе, Леонид приступил к делу.
— Итак, гражданин Орлов, — начал он, игнорируя титул. — По данным, у вас имеется излишнее, не сданное в коллективное пользование поголовье.
— Вот акт о передаче, — спокойно протянул Илья Семенович бумагу. — Две коровы, свиньи, птица.
— Но есть свидетельства, что у вас осталась еще пара коров, свиноматки…
— Свидетельства Никифора Панкратова? — отец Илья печально усмехнулся. — Известный всему селу человек. Мы всегда трудились честно. То, что осталось — лишь малая часть былого. И молоко, и яйца я регулярно отвожу в детский приют в городе, помогаю старикам.
— Пока вы прячете излишки, другие голодают, — холодно парировал Леонид. — Вам, духовному лицу, ли не знать о справедливости?
— Видно, мне никогда не понять вашей новой справедливости, — тихо сказал старик. — Я плотничаю, на земле работаю, в храме служу. Село наше всегда план выполняло.
Леонид откинулся на спинку стула, разглядывая собеседника.
— Ваши трудовые заслуги я учитываю. Возможно, я мог бы закрыть глаза на некоторые… вольности. Оставить вам минимальное хозяйство. Храм, разумеется, пойдет под снос, но утварь вы можете забрать. Можете молиться дома.
— И какую цену вы за такую милость просите? — спросил отец Илья, чувствуя подвох.
— Цена проста. Ваша дочь выйдет за меня замуж. Кстати, о матери ее… правда, что утонула?
Лицо Ильи Семеновича потемнело от боли. Пять лет назад его жена и два малолетних сына погибли при переправе через разлившуюся реку.
— Правда.
— Значит, решать вам. Мои условия: дочь — мне в жены. Или… вы отправитесь по этапу как саботажник, имущество конфискуют, храм сравняют с землей, а все ценное из него пойдет в фонд государства. Ясно?
В комнате повисла тягостная тишица.
— Она помолвлена. Через две недели свадьба.
— Но не расписана же, — Леонид позволил себе улыбнуться. — Зачем она мне? Она красива, воспитана, скромна. Достойная жена для советского руководителя. Мне большего и не надо.
— Она не согласится.
— Я не у нее спрашиваю. Выбирайте. На размышление — неделя.
Как только дверь закрылась за незваным гостем, Илья Семенович опустился перед иконой на колени. Плечи его содрогались от беззвучных рыданий.
— Батюшка, что он сказал? — тихий голос дочери заставил его очнуться. Елена стояла на пороге, бледная как полотно.
— Беду принес, дочка. Великую беду.
Выслушав страшный ультиматум, Елена онемела от ужаса. Казалось, земля уходит из-под ног.
На следующий день по селу молнией разнеслась весть: Михаила задержали за то, что попытался вынести из храма несколько старинных икон, чтобы спасти от уничтожения.
Леонид Волков вновь появился в их доме без стука.
— Ваш жених решил проявить инициативу? За сокрытие церковных ценностей — лагеря.
Елена, услышав это, словно окаменела, а затем бросилась к нему, упав на колени.
— Леонид Сергеевич, умоляю! Он не преступник, он просто хотел спасти то, что людям дорого! Не губите его! Я… я согласна. Выйду за вас. Только отпустите его!
— Дочка, нет! — вскрикнул отец Илья, но Леонид остановил его жестом.
— Значит, согласна? Условия меняются. Храм — под снос. Иконы забирайте, кроме особо ценных. По скоту — как договорились. Но Михаила в селе я не потерплю. Пускай собирает вещи и уезжает. Сегодня же.
Елена, чувствуя, как подкашиваются ноги, кивнула. Она представляла Михаила в ледяных забоях Сибири, и этот страх был сильнее всего.
Через два дня она стояла, прижавшись к косяку двери, и смотрела, как по пыльной дороге уходит в неизвестность человек, которого она любила всю свою сознательную жизнь. Ей не позволили даже проститься с ним. Сжав кулаки так, что ногти впились в ладони, она подавила безумный порыв броситься вслед. Мысль об отце удержала ее на месте.
Прошло почти два года. Елена стояла на старом мосту через реку Заринку и смотрела на темную воду, медленно несущую прошлогодние листья. В руке она сжимала гладкий холодный камень. Сегодня утром фельдшерица Лидия подтвердила ее догадки — она ждет ребенка. Ребенка от человека, которого до сих пор не могла назвать мужем без внутренней дрожи. От человека, который со смехом наблюдал, как рушат стены их храма. Брак их не был благословлен, жили они, по ее убеждениям, во грехе.
— Елена! Домой! — резкий голос заставил ее вздрогнуть. На мосту стоял Леонид.
— Я хотела побыть одна.
— Иди. Теперь тебе нужно беречь себя. Ради наследника.
— Ты уже знаешь?
— Я знаю все, что происходит в моем селе. И в моем доме — тем более.
— В нашем доме нет мира. Ребенок зачат во грехе…
— Довольно! — он резко подошел и схватил ее за локоть. — Чего тебе не хватает? Я женат на тебе почти два года, а ты ни разу даже по-доброму не взглянула на меня!
— Доброго взгляда захотел? — в ее глазах вспыхнули знакомые ему холодные искры. — После того как ты отнял у меня все? Принудил к этому браку? Ждал, что я влюблюсь?
— Я все это время пытался достучаться до тебя! Я стал посмешищем для своих же подчиненных. Что еще ты хочешь?
— Ты прекрасно знаешь что! Благословения. Венчания.
— Никогда! — его лицо исказила гримаса гнева. — Выбрось эти фантазии из головы. И благодари, что я до сих пор покрываю твоего отца. Знаю я про его тайные крестины, про спрятанные иконы, про исповеди, что он принимает у себя в доме! Я рискую своей головой! Если кто донесет, что я, уполномоченный, живу с женой-невенчанной, да еще и дочерью священника, мне конец. А твоему отцу — и подавно. А теперь замолчи и иди в дом. Кончай дурить.
Он говорил резко, но в его голосе проскальзывала странная, непривычная для него нота — почти мольба. Год назад он, движимый сиюминутной страстью и желанием обладать этой дикой, прекрасной птицей, совершил роковой поступок. И теперь сам не понимал, как эта холодная, молчаливая женщина успела забраться так глубоко в его душу. Он, железный Леонид Волков, потерял голову. А она… оставалась неприступной крепостью.
Он знал, что она тоскует по тому, Михаилу. Но верил — время лечит. С ребенком все изменится. Его собственный отец, суровый отставной офицер, когда-то женился на дочери разорившегося лавочника, почти купив ее за долги. И лишь после рождения сына между ними возникла та самая, настоящая привязанность. Леонид надеялся на эту же схему.
Но надежды его рухнули через неделю. Он зашел в баню и нашел Елену без сознания на полу. Перепуганный до смерти, он на руках вынес ее на воздух, кричал на помощь. Соседка, тетя Дарья, лишь покачала головой:
— Зови Лидию. Дело плохо.
Пока он бежал за фельдшером, Елена пришла в себя.
— Я жива? А ребенок?
— Пока да, — прошептала тетя Дарья, оглядываясь. — Дурочка, что ж ты натворила-то? Я, грешным делом, двоих так извела, но у меня-то их восемь ротиков. А ты первенца губишь? Нарочно?
— Мне… дурно стало. Упала.
— Не мне рассказывай. Не хочу, говоришь, ребенка ему рожать? А дите-то чем провинилось? Оно и твоя кровь, утеха твоя будет.
Примчавшаяся Лидия отчитала Леонида за недосмотр, но ребенка, слава Богу, удалось сохранить. Леонид, вне себя от смеси страха, гнева и боли, отнес жену в дом.
— Зачем ты это сделала? Решила извести его? Ненавидишь настолько и меня, и его?
Она молчала, отвернувшись к стене.
— Роди мне сына, — тихо, с надрывом сказал он, опускаясь на колени у кровати. — И ты свободна. Не притронусь к тебе больше, коли сама не позовешь. Будем жить как соседи под одной крышей. А как от груди отнимешь — ступай куда глаза глядят.
Он вышел, хлопнув дверью. А Елена зарыдала в подушку, впервые за долгое время чувствуя не только свою боль, но и чужую — боль этого странного, жестокого и несчастного человека.
Вечером она вышла к нему. Он сидел за столом, уставясь в пустоту, перед ним стояла недопитая стопка.
— Леша… — она осторожно коснулась его плеча. — Прости. Я не хотела… Мне правда стало плохо. От беременности, наверное.
Он взял ее руку и просто подержал в своей, не говоря ни слова. Он знал, что она лжет. Но предпочел поверить.
Роды были долгими и мучительными. Елена кричала от боли, а Леонид, бледный, вытирал ей лоб и твердил что-то бессвязное, пытаясь успокоить.
— Уйди! Это ты во всем виноват! — выкрикнула она в очередной схватке.
— Виноват, знаю. Потерпи, родная. Сожми мою руку…
— Ненавижу тебя! — это был крик души, крик накопившейся за годы обиды.
Лицо его исказилось. Он встал и вышел, куря на крыльце одну папиросу за другой. Все тщетно. Все напрасно. Глупая, эгоистичная затея. Вдруг он резко потушил окурок и вернулся в дом. Склонившись над изголовьем, он сказал четко и твердо:
— Слушай меня. Родишь — и будешь свободна. Я дам тебе развод. Можешь уехать. В город, куда захочешь.
— А ребенок?
— Выбор за тобой. Оставить его со мной или забрать с собой.
И словно эти слова дали ей силы, через несколько часов на свет появился крепкий мальчик.
— Богатырь! Поздравляю, папаша, — улыбнулась усталая Лидия, передавая сверток Леониду.
— Дай мне его, — попросила Елена. Когда крошечное тельце положили ей на грудь, что-то в ней дрогнуло и перевернулось. Внезапная, всепоглощающая волна нежности накрыла ее с головой. Это было ее дитя. Их дитя.
Через несколько дней, укачав сына, которого назвали Артемом, она вышла в общую горницу. Леонид сидел за столом с бумагами.
— Как самочувствие?
— Лучше.
— Елена… Я хотел поговорить. О том, что обещал. О свободе. Я могу все оформить хоть завтра.
— А Артем?
— Сын остается со мной. Ты сможешь навещать его когда захочешь.
— Почему я не могу забрать его к отцу?
— Потому что если ты уйдешь, я не смогу видеть тебя каждый день. Не смогу. И не стану посмешищем для всего села.
— Я не брошу сына. Леша… Твое обещание… что не притронешься ко мне, если я рожу сына… Оно в силе?
— В силе! — он грохнул кулаком по столу и снова вышел, хлопнув дверью.
Прошло три года. Елена качала на качелях маленького Артема, а ее взгляд невольно тянулся через плетень во двор соседки Ольги. Та, будучи на сносях, развешивала белье, и на лице ее играла умиротворенная улыбка. Елена с грустью подумала, что и сама не прочь родить еще… Дочку.
— Ленка! Иди к нам на пирог! Я с яблоками испекла! — окликнула ее Ольга.
За чаем Елена, поколебавшись, спросила:
— Оль, скажи честно… Ты мужа своего любишь?
Ольга рассмеялась.
— Ваньку-то? А за что его любить-то? Мужик как мужик. В доме, добытчик, детей не бьет. Чего еще?
— А если бы полюбила другого?
— Да что ты, глупая! Какая любовь в наше время? Меня мать с детства учила: уважай мужа, а любить не обязательно. Я за Ваньку и замуж-то вышла не по своей воле, отец с матерью решили. Плакала, ревела, а куда денешься? И правильно сделали. Тот, за кого я вздыхала, запил потом горькую, совсем пропал. А Ваня — золотые руки, надежа. Дети — вот женское счастье, в них вся жизнь. А ты что второго не рожаешь? Не выходит?
Елена промолчала. Не могла же она признаться, что вот уже три года сама не пускает мужа в свою спальню.
— У нас… не венчаны. Грех.
— Эх, твоя бы голова да за ум! Да он по тебе с ума сходит, весь село видит! Мужик видный, работящий, село в голодные годы вытянул! Только ты одна слепая. Прошлое свое отпусти, Лена. Слышала, твой-то Михаил в городе пристроился, в органы пошел, новую семью завел. И не вспоминает он тебя.
Эти слова ударили Елену неожиданно больно. Не от ревности, а от какой-то горькой ясности. Вечером, уложив Артема, она пошла в баню. Помывшись, надела чистую ночную сорочку, подаренную когда-то Леонидом, и… тихо вошла в его комнату.
Через год на свет появилась долгожданная дочка, Надежда. Но едва девочке исполнилось два года, Елена снова отдалилась, замкнулась в себе. Леонид, устав от постоянных отказов и ледяного молчания, нашел утешение в обществе молодой вдовы Марины.
Узнав об этом, Елена сначала почувствовала облегчение — наконец-то оставил в покое. Но вскоре это облегчение сменилось странным, ноющим чувством, похожим на ревность. Однажды, когда он вернулся под утро, она не выдержала:
— Если думаешь развестись — не надейся. Я по всем инстанциям пойду!
— Успокойся, — устало сказал он. — Разводиться не собираюсь. Помочь ей и ребенку — обязан. Но семью свою не брошу. Хотя какая это семья… — он горько усмехнулся. — Я еще не старик. Мне 42, тебе — 30. Странно, у молодой женщины такие… скромные потребности.
Он ушел, а она в бессильной ярости швырнула ему вслед чашку.
Вскоре Марина родила девочку. А еще через несколько месяцев грянула страшная весть: началась война. Леонид, не дожидаясь повестки, явился в военкомат сам.
— Как же мы? Дети? — испуганно спросила Елена.
— Селом пока будешь управлять ты, как моя заместительница. Оформлю. Об отце позаботься — пусть иконы свои прячет надежнее. Прикрывать его больше некому…
1943 год. Елена, измотанная, но неутомимая, фактически руководила жизнью села, пока номинальный председатель, однорукий ветеран Григорий Игнатьевич, коротал дни за бутылкой. У сельсовета ее поджидала Марина.
— Председательша, в город когда поедешь? Передай Леониду Сергеевичу посылку.
Елена сдержала порыв гнева.
— Ты с ума сошла? Просить меня, жену, передать мужу посылку от его…
— Да какая ты ему жена? — дерзко перебила Марина. — Я ему по любви дочь родила! Передашь, или мне старого Кузьмича просить?
— Уйди. Я и так два года молчала. Не испытывай мое терпение. Мужу я все необходимое уже отправила. Пряжу лучше на свою дочь потрать.
Но в душе ее клокотала обида. Она знала, что Марина писала Леониду. Правда, ответов не получала. В отличие от нее — сухие, скупые, но регулярные треугольнички с фронта приходили постоянно.
Однажды, вернувшись из райцентра, она столкнулась на ступенях исполкома с человеком в форме. Сердце ее екнуло — Михаил. Он был здесь, жив, невредим, держал на руках маленького сынишку. Рядом — его молодая жена, дочь важной чиновницы.
Они говорили недолго, сухо, как чужие. Он предложил тайно встретиться в городском саду. И она, к собственному удивлению, согласилась.
Свидание было тягостным. Михаил говорил о любви, о прошлом, но в его глазах читались расчет и страх. Он хвастался броней, благодаря тестю, говорил о карьере. И вдруг Елена с болезненной ясностью увидела перед собой не того романтичного юношу, а приспособленца, труса, живущего с нелюбимой женщиной ради теплого места. Ей стало противно и за него, и за себя. Она сбежала с той встречи, чувствуя, как рушится последний миф, державший ее все эти годы.
А вернувшись в село, узнала страшную весть: Марина, пытаясь объездить норовистого жеребца, упала и разбилась насмерть. Осиротела ее маленькая дочь Анна.
В тот же день пришло письмо от Леонида. Сухое, короткое: «Получил тяжелое ранение. Нахожусь в госпитале». И больше ни слова о трагедии с Мариной.
Что-то надломилось в Елене. Она вдруг осознала весь ужас своего положения: там, на фронте, страдает человек, который, пусть и страшным, неправедным путем, но стал частью ее жизни, отцом ее детей. А она здесь, храня в сердце призрак давно умерших чувств. Она пришла к Григоричу и заявила:
— Мне надо ехать.
— Куда это?
— К мужу. К Леониду.
Старик лишь свистнул от удивления, но не стал препятствовать.
Дорога была долгой и трудной. Она нашла его в переполненном госпитале, бледного, исхудавшего, с загипсованной рукой и тростью. Увидев ее в дверях, он на секунду замер, не веря глазам.
— Лена… Ты?
— Жив… — было все, что она смогла выговорить, и слезы хлынули сами собой.
Он обнял ее одной рукой, прижал к себе.
— Списали. Инвалидом. Чего ревешь? Жалеешь, что живой вернулся?
— От счастья, что здесь, — выдохнула она, пряча лицо в его гимнастерку.
И в этот момент она поняла, что все обиды, вся ненависть остались где-то там, в прошлой жизни. Перед ней был просто человек. Ее человек. Со своими слабостями, ошибками, болью. И с безграничным, молчаливым мужеством.
Они вернулись в Заречье. В первую же ночь, в их общем доме, который она заботливо прибрала, Леонид, глядя на спящих детей, тихо сказал:
— Отец Илья… я хочу исповедаться.
Елена и ее отец переглянулись в изумлении.
— Там, на войне, — медленно, подбирая слова, говорил Леонид, — я многое переосмыслил. Видел, как отъявленные атеисты в окопах шептали молитвы. Крещеный я. Хочу… чтобы ты нас обвенчал. Тайно. И чтобы Анну, дочь Марины, если ее бабушка позволит, тоже окрестил. Я буду ей отцом.
Елена молча подошла к нему, обняла и прижалась к его груди. В ее сердце не осталось больше ни горечи, ни злобы. Была лишь тихая, светлая печаль о прошлом и хрупкая, но прочная надежда на будущее.
—
Тайное венчание совершили глубокой ночью в маленькой, уцелевшей в лесу часовенке. Свидетелями были лишь старые стены да немеркнущие лики святых на потемневших от времени иконах.
Прожили они долго, Леонид и Елена. Родили еще двух сыновей. Леонид, несмотря на ранение, продолжал работать, став мудрым и справедливым руководителем уже в мирное время. Анну, дочь Марины, они воспитывали как свою. Она, повзрослев, уехала в город, но часто навещала приемных родителей, которые дали ей и кров, и любовь.
Илья Семенович дожил до глубоких седин, крестя своих внуков и правнуков в той самой лесной часовенке, что стала их семейной святыней.
О Михаиле Елена больше никогда не слышала. Прошлое окончательно отпустило ее, растворившись, как утренний туман над тихой рекой Заринкой.
А однажды, уже будучи седовласой бабушкой, сидя на завалинке своего дома и глядя, как играют на лужайке ее многочисленные внуки, Елена поймала взгляд Леонида. Он смотрел на нее тем же пристальным, внимательным взглядом, что и много лет назад на сельской площади. Но теперь в его глазах не было вызова и холодного расчета. Была лишь глубокая, спокойная нежность и тихая радость долгого совместного пути.
Он протянул ей руку, и она вложила в нее свою ладонь. Так они и сидели, два немолодых уже человека, держась за руки и глядя, как закатное солнце золотит верхушки берез. Не нужно было слов. Все было сказано. Пройдены бури, отгремели грозы, и жизнь, подобно полноводной реке, нашла свое глубокое, спокойное русло. В тихой заводи их сердец наконец воцарился мир.
