1946 год. Похоронив мужа и борясь с голодом, вынуждена идти на унизительную связь с председателем, чтобы спасти от голодной смерти свекровь и детей, но кто бы только знал
Лидия стояла на краю пустыря, где заросли бурьяна сливались с багряным небом. Последние лучи солнца цеплялись за верхушки далеких берез, словно не желая уступать место вечерней прохладе. Воздух, густой от запаха прелой листвы и дыма, становился звонким от назойливого комариного звона. Она вздрогнула, кутаясь в потертый платок, но не двигалась с места. Возвращаться в тот дом, под опеку вечно недовольных глаз, не хватало сил. Ноги, будто налитые свинцом, отказывались нести ее обратно.
Мысли ее вертелись вокруг Матрены Семеновны, вдовы ее погибшего мужа. Эта женщина, казалось, питалась не хлебом, а чужим изнеможением. Лидия дала слово Глебу, своему мужу, позаботиться о его матери. Слово, ставшее железным обручем. И куда было деваться старухе? Другая ее кровь, дочь Евгения, исчезла три года назад, сбежав в город, устроившись танцовщицей в какой-то театр. Лидия сжала губы. Выставлять напоказ свои ноги… Казалось бы, позор. Но разве она сама лучше? Мысль о Дмитрии Игнатьевиче, председателе, вызывала горький привкус во рту. Это был не выбор, а медленное падение в трясину, единственный способ удержаться на поверхности ради двоих маленьких существ, чье дыхание было теплее всего на свете.
Глубоко вздохнув, она все же развернулась и пошла по утоптанной тропинке, ведущей к низкому, почерневшему от времени дому.
— Где пропадала до звезд? — раздался из сеней резкий, словно скрип несмазанной двери, голос. Матрена Семеновна стояла на пороге, уперев руки в бока. — Сашка с Ленкой плачут, животы подвело, а тебя и след простыл. У меня же сердце пошаливает, каждый шаг — как ножом.
— Каша в печи стоит, мама. Разлили бы сами, — тихо ответила Лидия, снимая платок.
— Сами, сами! А ты на что? Чтоб по чужим углам шляться? — старуха не унималась, следуя за ней в избу.
«От своей желчи у тебя сердце болит», — промелькнуло в голове у Лидии. Молча, привычными движениями, она достала ухватом чугунок из печи, поставила его на стол, расставила миски. Позвала детей с улицы. Они вбежали, шумные, с румянцем на щеках. Но даже запах еды не мог прогнать тяжесть, нависшую над столом. Под пристальным, осуждающим взглядом свекрови каждый кусок становился комом в горле.
— Опять к Игнатьичу бегала? — не выдержала паузы Матрена Семеновна.
— Нет. На ферме задерживались.
— Врёшь, бесстыжая! Будь жив мой Глеб, враз бы тебя в чувство привел. Позор на мою седую голову.
— Мама, не при детях, — голос Лидии дрогнул. — Умоляла же вас.
— А пусть знают, какая у них мать растёт! — взвизгнула старуха.
Терпение, тонкое, как паутина, порвалось. Лидия резко поднялась.
— Лена, Саша, поели? Сходите, покормите козочку Рябинку. Я вас позову.
Дети, переглянувшись, быстро выскользнули за дверь. Они уже научились понимать, когда воздух в избе начинает наэлектризовываться.
— Послушайте, Матрена Семеновна, — начала Лидия, и голос ее звучал непривычно твердо. — Не вам меня судить. Ваша родная дочь, Евгения, ноги перед чужими людьми задирает. Это по-вашему благородно?
— Это искусство! — фыркнула свекровь. — А твои дела — одно падение.
— Падение? — Лидия засмеялась, и смех вышел сухим и колючим. — Благодаря этому «падению» в вашей миске сегодня не пустая баланда. Благодаря ему у вас вчера пироги с картошкой на столе были. Или забыли, как прошлой весной Сашка от голода пухнуть начал? Как вы сама с постели встать не могли? Вы думаете, от хорошей жизни?
— Ах, ты хлебом своим попрекаешь? Да как ты смеешь!
— Вы сами начали. Вынудили правду сказать. А я устала. Завтра же попрошу Дмитрия Игнатьевича отселить меня в дом покойной Агафьи. Сил моих больше нет.
— Вот Глеб вернется, он тебе покажет!
— Вернется? — Лидия медленно покачала головой. — Похоронка в сорок третьем пришла. Вы это знаете. Все знают.
— Сердце материнское не обманешь… — всхлипнула Матрена Семеновна, но в ее глазах мелькнуло не горе, а злоба.
— Сердце? — Лидия вышла из-за стола. — Нет у вас сердца. Нет.
Она направилась к бане, где с утра натаскала воды. Растопила печь, искупала детей, потом облилась сама теплой водой, смывая с кожи не только грязь, но и тягостный день. Пусть Матрена Семеновна сама позаботится о себе. Хватит сил на брань — найдутся и на уход.
Перед сном к ней подошла Леночка, прикоснулась теплой ладошкой к щеке.
— Мамочка, бабушка нас больше не любит? Раньше вы пели вместе, а теперь…
— Вырастешь — поймешь, ласточка, — прижала ее к себе Лидия. — Иди спать.
Оставшись одна в предбаннике, она села на грубую лавку, закрыла глаза. Да, сегодня она была у председателя. А потом долго сидела у реки, глядя, как вода уносит вдаль последние отсветы заката. Матрена Семеновна знала, зачем эти визиты. Весь поселок догадывался. Одни осуждали, другие завидовали. Прошлый год, голодный, выжженный, выкосил многих. Семь свежих холмиков на погосте. Официально — тиф, дизентерия. По правде — пустота в амбарах и в животах. Когда председатель грузил мешки с последней картошкой, выполняя разнарядку, Лидия, отчаявшись, принесла ему иконку в серебряном окладе, память о бабушке. Выменять на еду.
— Не нужна мне твоя иконка, — сказал он тогда, и взгляд его скользнул по ней так, что стало тошно. — У Зинки Митрофановой пятеро ртов, и не бегает. А тебе помочь… можно. Только не этим.
Она переступила порог его дома, подавив рвотный спазм. А вышла с пригоршней картофелин и щепоткой муки в узелке. Видела его запасы. Но слово против председателя — себе же хуже.
С тех пор он время от времени вызывал ее. Жить стало чуть легче, но страх, липкий и холодный, держал ее в своей власти. А два месяца назад он ночью принес козленка. Живой, теплый комочек надежды. Дети, наученные суровой деревенской правдой, молчали. А Матрена Семеновна, наевшись досыта козьего молока, лишь сильнее язвила.
Утром, едва занялась заря, Лидия отправилась на ферму. Возвращаясь с подойником, полным теплого парного молока, она увидела, как по дороге несутся, спотыкаясь, Лена и Саша.
— Мама! Домой беги скорее!
— Что такое?
— Тетя Женя приехала! И с ней мальчик маленький!
Сердце екнуло: неужели Глеб? Нет, не может быть. Но шаги ее участились.
На пороге избы, прижимая к груди спящего младенца, стояла Евгения. Она изменилась: городская строгость в одежде, усталая утонченность в чертах лица.
— Здравствуй, Лида.
— А вот и наша блудница пожаловала, — процедила Матрена Семеновна, но в глазах ее вспыхнул неподдельный интерес при виде ребенка. — Чайку бы нам, хозяйка.
Евгения поморщилась и бросила Лидии взгляд, полный извинения и понимания. Ребенок проснулся и заплакал. Пока свекровь и внуки толпились вокруг нового родственника, Лидия вывела Евгению на крыльцо.
— Надолго?
— Нет, — покачала головой та. — Соскучилась… по матери. Хотя она, я вижу, совсем из ума выжила. Все про Глеба твердит, про твои грехи…
— Ей так легче, — тихо сказала Лидия. — Веришь ты, что он вернется?
Евгения молча покачала головой. Лидия отвернулась. Три года — слишком долгий срок для ошибки.
— А то, что с председателем… Не суди. Я знаю, для чего.
— А ты как? Муж?
— В городе. Работы много. Я ненадолго. Завтра уезжаю. Не вынесу я здесь, с ее характером.
— Я тоже уходить собираюсь, — прошептала Лидия, потирая виски. — Совсем силы на исходе.
— Понимаю…
Они проговорили до темноты, пока Матрена Семеновна, забыв про все боли, умилялась над внуком Степашкой.
А на рассвете Лидию разбудил настойчивый детский плач. Он не стихал. Она вышла в горницу и увидела бледную, растерянную Матрену Семеновну, качающую орущего Степана.
— Где Евгения?
— Не знаю! Исчезла! Всю избу обыскала!
В это время Леночка подняла с лавки сложенный листок бумаги.
— Мам, смотри…
Кривым, нервным почерком было написано: «Лида, мама, простите. Заботьтесь о Степане. Мужа нет. Отец его — человек женатый, отказался от нас. Выбор дал: или театр, или улица с ребенком. Три года я пробивалась на сцену, не могу все потерять. Лида, ты добрая, не оставишь его. Не ищите. Скажите, когда вырастет, что я умерла…»
Тишина в избе взорвалась рыданиями старухи. Лидия, онемев, взяла ребенка и пошла на ферму. Там Глафира, заведующая, женщина с добрым, умным лицом, не стала расспрашивать, а взяла малыша, развела водой молоко, накормила из бутылочки.
— Кукушка подкинула? — только и спросила она, когда Степан уснул.
— Кукушка, — кивнула Лидия.
— И что думаешь делать?
— Найти ее. Вразумить.
— Зря, милая. Такие не вразумляются.
Через несколько дней, забрав с собой Степана и бутылочку с молоком, Лидия отправилась в город. В здании театра ее встретила чопорная дама в пенсне, но на помощь пришел мужчина, представившийся режиссером Арсением Владимировичем. В его кабинете она узнала страшную правду: Евгения арестована за убийство своего покровителя, бывшего руководителя театра. История была грязной, запутанной, полной интриг и предательства.
Лидия вышла на улицу, прижимая к себе ребенка. За ней вышел Арсений Владимирович. Он предложил помощь, но она отказала. Ее сердце было слишком полно горечи и недоверия.
Вернувшись, она застала Матрену Семеновну смиренной и тихой. Узнав о судьбе дочери, та слегла, сраженная двойным ударом. Жизнь в доме замерла. Лидия поняла: нельзя сдаваться. Она пошла к Дмитрию Игнатьевичу.
— Сделай документы на Степана. Как на моего сына.
— Зачем усыновлять? Пусть растет как племянник.
— Не хочу, чтобы он знал правду. Чтобы его мать для него была кукушкой и убийцей.
Председатель согласился, назвав свою цену. Она заплатила, вернулась домой и долго отмывалась в бане, словно стараясь стереть с кожи прикосновения этого мира.
Но на следующий день Дмитрий Игнатьевич вызвал ее к себе. Вручил не только метрику Степана, но и другую бумагу — приговор. Имя Глеба, ее мужа, стояло там черным по белому. Не ошибка, не геройская гибель. Измена. Работа на врага. Позорная смерть предателя.
Мир под ногами поплыл. Теперь она не просто вдова, а жена изменника. Лидия побрела домой, пряча страшный листок в сундук. Но дети нашли его, дали прочесть бабушке. У Матрены Семеновны случился удар. К утру ее не стало.
После похорон началась новая пытка. Шепотки за спиной превратились в открытую вражду. Однажды ночью в окно влетел камень с запиской: «Семье предателей здесь не место!»
Председатель, виновато разводя руками, выдал ей справки и посоветовал бежать. Осенью, в предрассветном тумане, Лидия с тремя детьми покинула село, не оглядываясь на почерневший дом, ставший для нее клеткой.
Город встретил их шумом, суетой и полным одиночеством. Случайность свела ее с Натальей Степановной, управдомом, которая дала работу дворника и угол в подвале. Потом нашлась комнатка в общежитии. Лидия мела дворы, стирала, брала любую работу, а дети росли, учась городской жизни. Она помнила о предложении помощи от театрального режиссера, но гордость и страх не позволяли протянуть руку.
Однажды, подметая опавшие листья в одном из дворов, она услышала знакомый голос. Арсений Владимирович искал нужный дом. Узнав ее, он удивился. Нашел ее вечером в общежитии, принес билеты в театр. Дети упросили пойти. Соседка Ольга одолжила ей синее платье, сшитое на последние деньги.
В тот вечер, сидя в зрительном зале, Лидия впервые за многие годы забыла о тяготах. Музыка, свет, игра актеров раскрыли перед ней забытый мир красоты. Арсений, увидев ее преображенной, был потрясен. Он стал приходить, приносить книги, рассказывать детям сказки, помогать с уроками. Его настойчивое, но бережное внимание было иным, не похожим на то, к чему она привыкла. Понадобился целый год, чтобы лед в ее сердце растаял.
1960 год. Весна.
В большой светлой квартире пахло пирогами и свежестью распустившейся сирени за окном. Лидия поправляла скатерть, поглядывая на мужа. Арсений ловил ее взгляд и улыбался. Двенадцать лет брака не притупили нежности между ними.
— Ну скажи, разве не безумие — две свадьбы в один день? — ворчала она, расставляя тарелки. — Леночка — понятно, двадцать один год. А Саша! Только лейтенантские погоны получил!
— Они взрослые, Лидочка, — мягко сказал Арсений, подходя и беря ее за руки. — Пусть сами строят свою жизнь. Марина — прекрасная девушка. И Семен для Лены — надежная опора. Улыбнись, скоро гости.
В дверь постучали. Пришли будущие родственники, зазвучали поздравления, смех. Лидия, наблюдая за счастливыми лицами детей, чувствовала, как теплеет на душе. Да, они выросли. Лена стала врачом, Саша — офицером. Четырнадцатилетний Степан, высокий и задумчивый, помогал накрывать на стол. Семилетняя Аленка, их с Арсением дочь, носилась между взрослыми, как солнечный зайчик.
Вечер был в разгаре, когда Марина, невеста Саши, в разговоре обмолвилась о Хабаровске. Оказалось, молодожены уезжали туда сразу после свадьбы. Не на два года, как думала Лидия, а на долгую службу.
— Какой Хабаровск? — замерла она с тарелкой в руках.
Выяснилось, что и Лена с мужем планируют отправиться вслед за братом. Тишина повисла в комнате. Лидия, с трудом сдерживая слезы, вышла на балкон. Арсений последовал за ней.
— Они улетают. Все. Разом, — прошептала она, глядя на огни города.
— Но они возвратятся. А мы всегда будем ждать, — обнял он ее.
В эту минуту в комнате раздался испуганный возглас Аленки. Они вернулись внутрь. Степан, бледный, держал в руках старое свидетельство о браке Лидии и Глеба, найденное в комоде.
— Мама… Ко мне сегодня женщина подошла… Татьяной Смирновой назвалась. Сказала, что она… моя мать. Это правда?
Лидия и Арсений переглянулись. Пришло время. Осторожно, с болью, они рассказали Степану всю историю. О Евгении, о преступлении, о том, как он оказался в их семье. Мальчик слушал, не проронив ни слова, а потом бросился обнимать их.
— Вы — мои родители. Больше никто, — сказал он, и в его голосе звучала не детская твердость.
Но тень уже нависла над их покоем. Через несколько дней Степан не пришел из школы. На его столе лежала записка: «Вы обманывали меня. Моя настоящая мать искала меня все эти годы. Я ухожу к ней. Прощайте».
Арсений, не теряя самообладания, бросился искать. Он знал, что Евгения, освободившись, выходила на него, выпрашивая деньги. Узнав адрес от Натальи Степановны, они успели перехватить сына у самого выхода из общежития. Евгения, постаревшая, с озлобленным лицом, пыталась увести его.
— Он мой сын! Вы украли его! — кричала она.
— Ты сама от него отказалась, когда он был беспомощным комочком! — Лидия впервые в жизни закричала так, что та отшатнулась. — Мы вырастили его! Мы любим его!
Началась жестокая перепалка. Евгения, отступая, оступилась и упала, ударившись виском о бордюр. Лидия, в ужасе, кинулась к ней, но было поздно. Свидетели подтвердили — несчастный случай. Евгению, получившую серьезную травму головы, поместили в дом инвалидов. Ее разум померк, и прошлое осталось для нее навсегда закрытой книгой.
Степан, узнав всю правду о том, как его пытались использовать, вернулся домой с покаянием. Его место было здесь, среди тех, кто любил его без условий и тайн.
Эпилог. Конец 1970-х.
На даче под Ленинградом, в тени старой цветущей яблони, сидела седая женщина с добрыми, лучистыми глазами. Перед ней на столе лежали письма из Хабаровска, Ростова, Киева — от детей, внуков, правнуков. Лена стала главным врачом больницы. Саша дослужился до полковника. Степан, как и мечтал, руководил народным театром. Аленка преподавала историю искусства.
Арсений вышел из дома с подносом, на котором дымились две фарфоровые чашки.
— Смотри, какая сирень зацвела, — сказал он, садясь рядом. — Прямо как в том году, перед свадьбами.
Лидия взяла его руку в свою. Ладони их, испещренные прожилками лет, соединились тепло и крепко. Она вспомнила ту девушку на краю пустыря, изможденную, запуганную, не верящую в завтрашний день. Той девушке и в страшном сне не могло привидеться такое будущее: тишина сада, запах чая и яблоневого цвета, надежная рука любимого человека, звонкий смех многочисленной семьи, собирающейся под этой крышей каждое лето.
Она прошла через огонь стыда и холод отчаяния, через предательство и потери. Но жизнь, подобная упрямому ростку, пробивающемуся сквозь асфальт, оказалась сильнее. Она не просто выжила. Она отстроила свой мир — честный, наполненный трудом, любовью и прощением. И теперь, на закате своего пути, Лидия знала: самые темные ночи сменяются рассветом, а из горьких семян прошлого могут взойти удивительно прекрасные цветы. Она смотрела, как последний солнечный луч играет в капле росы на лепестке сирени, и тихо улыбалась. Все было именно так, как должно было быть.
