Тракторист выстроил дом из брёвен для вертихвостки. А она бросила ради стиляги из райцентра. Нагулялась по чужим постелям, схватила воспаление легких и жизни, и вернулась с повинной
Летом, когда воздух над полями дрожит от зноя, а речка мелеет до прозрачности, все в округе только и говорили, что о свадьбе Александра. Он же, будто не слыша этих разговоров, дни напролет проводил за баранкой своего грузовика, с грохотом объезжая деревенские ухабы. Соседям лишь кивал сухо, отведя взгляд, и снова погружался в кабину, где царили запахи машинного масла и одиночества.
Годом раньше, в 1984-м, глава семейства, Иван Данилович, объявил за ужином, что начнут они с сыном строительство. Для Саши. Мать, Мария Петровна, прослезилась, а сестра тут же принялась строить планы. Младшенький ведь только-только со службы вернулся, где колесил по раскаленным степям и зимним перевалам, руки к рулю примерзали, а он все вёз и вёз свой груз. — Верно рассудил, отец, — шептала Мария Петровна, — свой угол — это и опора, и пристань для будущей хозяйки.
Домом это назвать было бы слишком громко. Но сруб, возведенный умелыми руками Ивана Даниловича и Александра, вышел на славу: крепкий, пахнущий смолой и летним лесом, под высокой тесовой крышей.
Саша подолгу бродил внутри, где солнечные зайцы играли на свежеструганных полах. Он представлял, где поставит широкий диван, современный, как в городе. Мечты требовали средств, и он, не привыкший сидеть без дела, снова и снова выезжал на трассу, в долгие рейсы.
— Видала нашего Сашку вчера. С Виолеттой, Степановой дочкой, шли. Девка расцвела, стать такая, глаза, будто небо летнее. Только не пара она ему.
— Это с чего вдруг не пара? — Иван Данилович, сухопарый, но жилистый, с выправкой бывшего солдата, насторожился, будто укололся. — Дом у нас какой вырос! И парень работящий, золотые руки.
— Да не в доме дело, Ваня. Не нашего колоса ягода Виолетта. Красота — дар опасный, если им не по совести пользоваться. Чует мое сердце, — вздохнула Мария Петровна.
— И пусть идет своей дорогой! — вспыхнул Иван Данилович. — Не оценит нашего сокола — ее потеря. Не век горевать будем.
Он так и не смог понять тихой тревоги жены, невысказанного предчувствия, что витало в её вздохах.
Но случилось именно то, чего опасалась Мария Петровна. Как-то вечером, моя руки после ремонта двигателя, Александр негромко произнес: — Решил я, родители. Жениться хочу. Как думаете, к её родителям идти, по старинке?
— Ох, — опустилась Мария Петровна на лавку, бессильно опустив руки в складках фартука. — Когда же успели-то?
— Да как-то само… сердце прикипело, — лицо Саши озарила смущенная, широкая улыбка.
— Ты все взвесил, сынок? Всё обдумал?
— Мам, да там думать не о чем! — Он засмеялся. — Пора и жизнь устраивать.
— Точно! — громко хлопнул по столу Иван Данилович. — Решил — действуй! На то ты и мужчина.
Каждый вечер, возвращаясь с работы, Александр с отцом трудились во дворе будущего гнезда. Не было еще ни сарая, ни баенки, ни высокой ограды. — Со временем всё будет, — говорил Саша, и глаза его горели. — Лишь бы здоровье да работа.
Свадебное платье, легкое, как пух, струилось по стройному стану Виолетты. Молодые стояли на крыльце родительского дома Александра, а вокруг кружился хоровод лиц, смеха, зерна и монет. Мария Петровна, сжав платок в руке, и Иван Данилович, пряча волнение под суровой маской, наблюдали, как их сын с невестой откусывают от пышного каравая.
— Говорили, не пойдет Степанова красавица за шофера, а поди ж ты, — перешептывались гостьи.
— Да и Александр хорош собою, статен. Парочка ладная вышла.
Гуляли шумно, по всем обычаям. На третий день, когда смолкла гармонь и разошлись последние гости, в новом доме воцарилась тишина, наполненная новыми звуками, новыми надеждами. В понедельник Саша еще нежился в тепле домашнего уюта, а во вторник уже мчался на работу — горячая страда была в разгаре.
— А посуду мы сегодня привезем? — лениво потянулась Виолетта, не открывая глаз.
— Какую посуду? — Александр, уже одетый, искал ключи.
— Ту, что мама обещала отдать мне. Сервиз старинный.
— Ладно, ладно, привезем. Как скажешь, — он наклонился, обнял её, утопая в мягкости одеяла и тепле её плеча. — Милая ты моя… Всё у нас будет.
— Ты как ураган, — засмеялась она, обвивая его шею руками.
— Ехать пора, — с сожалением отстранился он. — До вечера, ласточка.
Первый год пролетел, как один миг, и тут же затянулся в странное, томительное ожидание. Родители всё поглядывали на дочку, но Виолетта молчала, и тень тревоги скользила в её глазах, когда речь заходила о детях. Александр же, казалось, не замечал ничего, не торопил, погруженный в работу и заботы о доме.
Прошло еще несколько месяцев, и живой, звонкий смех Виолетты сменился задумчивым молчанием. Работала она в тихой сельской библиотеке, среди стеллажей, пахнущих старым переплетом и временем. Казалось, тишина там была абсолютной, но почему-то возвращалась она домой всё позже и позже.
— Что так задержалась? — спрашивал Александр, и в его голосе звучала не столько ревность, сколько растерянность.
— Не стану обманывать. У Кати, подруги со школы, день рождения был. В райцентр ездили.
— Можно было и предупредить. Хоть словечко бросить.
— Виновата, муж мой дорогой, совсем из головы вылетело. Пригласили в последний момент.
Он отводил взгляд, закуривал на крыльце, не в силах начать разговор, который мог разрушить и без того хрупкое спокойствие.
— Вика, а Вика, — звал он её как-то вечером. — Отец обещал лес пригнать. Начнем баню ставить весной, как думаешь?
Она стояла у окна, спиной к нему, и её фигура на фоне темного стекла казалась призрачной. И так же, не оборачиваясь, тихо произнесла: — Ухожу я от тебя, Саша. В райцентр переезжаю.
Он подошел, взял её за плечи, и почувствовал, как она вся напряглась. — Вика, что ты? Если кто-то про детей говорил глупости, да наплевать! Всё у нас будет…
— Нет, — она вырвалась и, наконец, повернулась. Лицо её было бледным и решительным. — Другой есть. Тот, кто нравится. — И, увидев его глаза, поспешно добавила: — Нет, я ничего… Я не обманывала. Просто поняла, что… поторопились мы тогда.
Он опустился на порог, и мир вокруг потерял краски и смысл. Потом встал, говорил что-то бессвязное, умолял, спрашивал. А подойдя к двери, обернулся и сказал твердо, насколько хватило сил: — Если надумаешь вернуться — ко мне не приходи. К родителям своим иди, к кому угодно. Но сюда — нет.
Тишина, что воцарилась в доме после её ухода, была гулкой и всепоглощающей. Она звенела в ушах, давила на виски. Александр перестал замечать смену дня и ночи, работая до изнеможения, лишь бы не возвращаться в опустевшие стены.
— Если девичье сердце не лежит, хоть хоромы строй — не удержишь, — судачили на лавочках.
— Да какое там «не лежит»! Александр — парень что надо! Это она, видать, ветра в голове набралась.
Родители молча несли его боль, как свою. Предлагать что-либо боялись — слова казались ненужными и пустыми. Александр же сам завел речь о разводе — нельзя было жить в подвешенном состоянии, будто замер на полпути.
О Виолетте в селе не было ни слуху ни духу. Её родители ходили, опустив глаза, отмалчиваясь в ответ на расспросы. Ходили слухи, что видели её в городе, с каким-то видным, улыбчивым мужчиной. Но правды никто не знал.
— Разрывается сердце глядеть на него, — признавалась как-то Мария Петровна мужу. — Тенью стал, не ест, не спит.
— Всё перемолотится, — хмуро отвечал Иван Данилович. — Говорил ему: выбрось всё из головы.
— И что он?
— Молчит.
Тоска в опустевшем доме становилась невыносимой, и Александр всё чаще находил пристанище в родительском тепле.
Ранняя весна обманула надеждами на тепло, и снова подул колючий ветер, засыпая подсыхающие дороги последним, жестким снегом. Войдя в холодную избу, Александр сразу бросился растапливать печь. В углу, за вязанкой дров, пылилась картонная коробка, перевязанная бечевкой. «Сколько же она тут простоит?» — мелькнуло в голове. Там лежал тот самый сервиз, обещанный её матерью. Виолетта собрала его, да так и не забрала.
«Пора с этим кончать, — подумал он с внезапной ясностью. — И вещи её вернуть, и бумаги о разводе начать».
Истопив печь, он взял коробку и направился к дому Степановых. — Это ваше, — сказал, переступив порог. — Посуда.
Анфиса, мать Виолетты, сидела за столом и вдруг, прижав к лицу край платка, тихо зарыдала.
— Что вы? Что случилось?
— Уж прости, Сашенька… Тебя это, может, и не касается теперь…
— Говорите, Анфиса Ивановна. Не томите.
— Дочка… в больнице. Сильно занедужила, воспаление. Сегодня навещали… — Голос её сорвался. — Всё твердила ей: одевайся теплей, а она…
— Успокойтесь. Врачи помогут. Где лежит-то?
— В районной, в инфекционном.
— Ну, что ж… Выздоравливайте, — пробормотал он, оставив коробку на столе.
Дома он долго сидел в темноте, не включая свет. Мысли путались, но к утру созрело решение — поехать. Хоть взглянуть. Не из жалости, а из какой-то непонятной даже ему самому необходимости поставить точку. Или многоточие.
Встретившись с ним взглядом в больничной палате, Виолетта испугалась. — Ты… зачем?
— Проездом, — соврал он. — Узнать, как ты.
— Ничего, — прошептала она, и губы её дрогнули.
— Поправляйся, — сказал он, смущенно поправляя полы своего пальто. — Родители твои в порядке, завтра к тебе будут. У нас в селе всё по-старому. Я работаю.
Она слушала, и вдруг на её исхудавшем лице появилась слабая, грустная улыбка. — Спасибо тебе, Саша.
— За что?
— Что приехал.
— Скажи, что нужно? Фрукты вот принес. Может, книгу какую?
— Ничего не надо. И так… спасибо. Но лучше больше не приезжай. Нечего на меня смотреть.
— Да что ты… Доктор сказал — на поправку идешь. Я спрашивал.
— Ты и у доктора спрашивал?
— Ну да. Как же иначе? Ладно, отдыхай. Наша медицина тебя на ноги поставит.
Он вышел в пустой коридор и прислонился к прохладной стене. А за дверью, в тишине палаты, Виолетта плакала беззвучно, чувствуя, как камень на сердце от этих простых, незначащих слов стал ещё тяжелее.
Вернулась она в середине апреля, когда с крыш звонко падали на землю хрустальные капли, а по ночам еще подмораживало. Скрип калитки прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине. Сумерки были ей на руку — не хотелось чужих взглядов.
Она постояла у крыльца, где когда-то они пили вечерний чай, слушая соловьев. Дверь была заперта, окна темны. «У родителей, наверное», — догадалась она. Села на холодную ступеньку, кутаясь в пальто. «Посижу и уйду».
Послышались шаги, и луч фонаря выхватил её из темноты. Она зажмурилась.
Александр молча опустился рядом. Слова застревали в горле. В больнице было проще — там была роль, которую можно было играть. Здесь же была только она, он и непроглядная тьма между ними.
— Здравствуй, Саша, — проговорила она первой. — Я вернулась.
— Здравствуй, Вика.
— Помнишь, как говорил — не возвращайся? А я вот… Надоело самой себе. Думала много, пока лежала. Если сможешь — прости. Не сможешь — отпусти. Что молчишь? Даже смотреть не хочешь?
— Да ничего не видно в этой темноте, — с горьковатой усмешкой сказал он.
— Так примешь? Или нет?
Он не отвечал. Тишина растянулась, наполненная лишь их дыханием и далеким лаем собаки. Виолетта посидела еще мгновение, потом поднялась, взяла сумку.
— Стой. Куда? — его голос прозвучал хрипло. — Пойдем в дом. Не на улице же разговаривать. И прохладно тут, опять заболеешь.
О разводе в тот вечер речи не зашло. Но и прежнего сразу не вернуть. Он проводил её до родного порога, и оба понимали — впереди долгая дорога назад, шаг за шагом. И первый шаг, самый трудный, был сделан.
Прошёл месяц. Как-то раз, провожая её после очередной неуверенной встречи, он взял её за руку. — Хватит, Вика. Людям смешно, а нам тяжело. Если правда хочешь вернуться — возвращайся. Окончательно.
— Хочу.
— И я хочу. Завтра перевезу твои вещи.
Спустя девять месяцев на свет появилась девочка с серьёзными серыми глазами. Назвали её Марией, в честь бабушки.
Прошли годы. Когда их Маша уже заканчивала школу, а младший, Иван, грезил о небе, мало кто в селе помнил ту давнюю историю. А если и вспоминали, то как смутную легенду о том, как едва не разбилось счастье, но любовь, упорная и терпеливая, словно река, нашла свой путь, обтекая все преграды. Со стороны их семья казалась идиллией — прочным, красивым домом, выстроенным на единственном, нерушимом фундаменте. И только они сами знали, какой тихой, ежедневной работой души этот фундамент скреплялся, и как прекрасно сиять вечерними окнами в густеющих сумерках, зная, что внутри горит неяркий, но неугасимый свет — общий, выстраданный и навсегда их.
