1975 г. «Необразованная деревенская ДУРЕХА» — тыкал носом и спрашивал, слышала ли я хоть что-то кроме гармошки в клубе. Потом залез к библиотекарше , забыв застегнуть ширинку, когда я застукала я ушла по ночному льду с чемоданом в руках — а вернулась с дипломом технолога и мужчиной, который целует меня в щёку и никогда не унижает
Морозное утро дышало алмазной свежестью, и каждый выдох превращался в легкое, тающее облачко. Софья стояла на пустынной остановке, глядя на собственные ноги, обутые в теплые, но такие неуклюжие валенки. Она мысленно корила себя за эту практичность — день выдался хоть и студеным, но без пронизывающего ветра, и в таких сапогах было слишком жарко.
— Не замерзли?
Голос прозвучал совсем рядом, мягкий и участливый. Девушка обернулась. Перед ней стоял незнакомец, высокий, в добротном пальто, и взгляд его, устремленный сверху вниз, был исполнен непроизвольной улыбки, готовой вот-вот озарить его лицо.
— Или, может, я помешал? Вы казались такой глубоко погруженной в свои мысли.
— Отчего же помешали? — просто ответила Софья, и в ее голосе зазвучала естественная, деревенская открытость. — Остановка общая, стойте, сколько душе угодно.
— Вот спасибо, — улыбка, наконец, расцвела на его губах, широкая и светлая. — Стоять, пожалуй, придется до самого прибытия автобуса. Я — в Озерный. А вы откуда и куда путь держите?
— Знаю ваш поселок! А мне дальше, до самой Светлицы.
— Значит, почти что соседи, — он внимательно, чуть прищурившись, посмотрел ей в глаза, будто пытаясь что-то прочесть. — Марк.
Он представился и замер в ожидании, и в этой паузе было что-то торжественное.
— А я — Софья, — выпалила она, слегка смутившись.
— Очень приятно, Софья, — произнес он, и в его интонации явственно прозвучало желание быть галантным, понравиться этой юной, чернобровой девушке с изумрудными глазами, аккуратным носиком и таким радушным, солнечным выражением лица, что морозный воздух вокруг, казалось, теплел.
Софья почувствовала, как по щекам разливается горячий румянец. К ней так почтительно еще никто не обращался, и никто не разглядывал с таким неподдельным, заинтересованным вниманием. Марк заметил ее потупленный взгляд, и это детское смущение лишь усилило ее обаяние в его глазах. Даже сквозь объемную шерстяную кофту угадывались плавные, сильные линии ее стана, и это наполнило его тихим, согревающим восхищением.
В автобусе он слегка поддержал ее под локоть, помогая подняться на ступеньку, и от этого мимолетного, бережного прикосновения сердце Софьи забилось чаще. Она чувствовала разницу в годах, ощущала его интеллектуальное превосходство, и потому его уважительная мягкость тронула ее до глубины души. Симпатия к незнакомцу расцвела в ней мгновенно, как первый весенний цветок на проталине.
- * *
— Хочу вас с одной девушкой познакомить, — Марк отодвинул пустую тарелку и перевел взгляд с отца на мать. — В воскресенье, пожалуй.
Родители переглянулись, и их голоса слились в унисон:
— Приводи!
Анна Семеновна ощутила в груди осторожную, боязливую радость. Осторожную — потому что ее Лёня, а Марку уже перевалило за тридцать, все еще ходил в закоренелых холостяках. Та, которую он когда-то называл невестой, ушла от него сама; от другой ушел он. Были мимолетные увлечения, но ничего серьезного.
— Только она из деревни, из Светлицы, — добавил Марк, и в его словах прозвучала неуверенная нотка, будто он заранее искал оправдания.
— Ну, и мы с тобой давно не столичные жители, — вступил в разговор Степан Игнатьевич. — Что с того, что деревенская?
Анна Семеновна вроде бы и радовалась, но не удержалась от осторожного замечания:
— Дело не в деревне, сынок, а в вас самих. Мало понравиться, надо, чтобы и разговор ладился, чтобы души созвучны были.
Свадьбу сыграли к началу лета, скромно, в кругу самых близких. Софье казалось, что она легко и естественно вплелась в новую семью.
— Я ведь многое делать умею, — поясняла она как-то свекрови, проворно управляясь с тестом. — У нас дома большое хозяйство, а я — средняя дочь. Старшие уже своими семьями обзавелись, вот на мои плечи и легла добрая половина забот.
Она откинула назад две тяжелые, темные косы, повязала светлую косынку и принялась сеять муку сквозь сито.
— Маркуша пельменей просил, вот я и затеяла. Мясо еще вчера из деревни привезла. А в сенях, кстати, корзинка с яйцами наша стоит.
— Мы как-то не очень приспособлены к большому хозяйству, — ответила свекровь, наблюдая за ловкими движениями невестки. — Да и тут, в поселке, мало кто коров или птицу держит.
Налепив целую гору пельменей, Софья успела прибраться в доме, принести воды, и встретила мужа возвращающегося с работы такой сияющей улыбкой, что в сердце его на мгновение шевельнулось что-то теплое и умиротворенное. После ужина Марк раскрыл футляр проигрывателя и достал несколько массивных виниловых пластинок.
— Ну что, культурную программу на вечер составим? — спросил он, глядя на Софью, которой в тот момент нестерпимо хотелось выйти на улицу, к подножию темнеющей уже горы, где звенел по камням студеный ручей. Туда, где можно было бы просто посидеть вдвоем в тишине, слушая не музыку из динамиков, а эту вечную, живую песню воды и ветра.
Но Марк уже поставил пластинку и устроился в старом кресле. Комнату наполнили торжественные, незнакомые Софье звуки оперного арии.
— Ну, кто, по-твоему, поет? — с легкой улыбкой спросил он.
Девушка смутилась, вслушиваясь в мощный, летящий баритон. Дома, в деревне, было только радио, таких пластинок она в глаза не видала.
— Наверное, Кобзон, — выпалила она наугад, вспомнив самую известную фамилию.
Марк рассмеялся — громко, раскатисто, от души. Вошедший в комнату Степан Игнатьевич лишь ухмыльнулся, окончательно смутив Софью.
— Да это же Иван Козловский! Неужели никогда не слышала? Или только частушки да гармошку в деревенском клубе знаешь?
— Я много песен знаю и певцов тоже! — оправдывалась она, чувствуя, как горят щеки. — Просто этого не слышала…
— Ох, Соня, тебе еще многое предстоит услышать, — с снисходительной лаской в голосе сказал Марк и принялся показывать ей коллекцию, с упоением рассказывая о великих тенорах и сопрано. Потом подвел к книжным полкам, спрашивая, какие произведения она читала.
— Это я знаю! Мы в школе проходили! — с живостью ткнула пальцем в корешки классиков.
— «В школе проходили»! — передразнил он. — А если не в школе? Сама, для души, что-нибудь читала, кроме обязательной программы?
Софья тихо вздохнула.
— А когда мне читать? Хозяйство, рынок, смена в сельпо… Ты у меня такой умный, а я простая, — она прильнула к нему, положив голову на плечо, ища защиты и тепла.
— Вот, начни с этого, — Марк достал с полки книгу в темно-синем переплете и протянул ей. — Читай по вечерам. Находи время для самообразования.
Софья слушала, кивала. Муж старше, опытнее, ему, конечно, виднее. Умом она понимала: он прав. Но сердце рвалось наружу, на простор, тянулось не к строгим строчкам, а к живому миру, к возможности просто погулять рука об руку, обняться, услышать не критику, а ласковое слово…
— Давай сходим к ручью, — предложила она, глядя на него с мольбой и надеждой.
— А что там такого, чего мы не видели? — Марк перевернул пластинку, и комната снова наполнилась музыкой, отгородившей его от тихого зова жениного сердца.
- * *
— В библиотеке сегодня лекция о серебряном веке поэзии, — объявил Марк, переступая порог. — Идем. Там все передовые люди поселка будут.
Они сели в первом ряду небольшого читального зала. К кафедре вышла худая, немолодая женщина, заведующая, окинула взглядом аудиторию и начала говорить. Говорила она увлеченно и долго. Софья сначала слушала внимательно, радуясь знакомым строчкам Блока и Есенина. Но постепенно усталость, накопившаяся за день, взяла свое — глаза начали слипаться. Она и сама не заметила, как широко, по-детски зевнула.
— Если кому-то неинтересно, можно и покинуть зал, — сухо заметила лектор, — тем более, если клонит в сон.
Софья покраснела, как маков цвет.
— Простите…
— Необразованная ты, Софья, — прошипел Марк ей в ухо, — так хоть не выставляй это напоказ.
На выходе, пока Марк задержался у полки с новинками, к Софье подошла стройная, просто, но изящно одетая женщина.
— Не переживайте, ничего страшного, — сказала она тихо, и в ее голосе прозвучало неподдельное участие. — Приходите еще, когда будет настроение. И за книгами — обязательно. Я всегда помогу выбрать.
В этой женщине Софья увидела то понимание, которого так не хватало дома.
— Спасибо вам большое! У нас дома книги есть, но хочется чего-то другого… — она перешла на шепот, — и чтобы не очень толстые, а то я медленно читаю…
Женщина мягко улыбнулась.
— Приходите как-нибудь, спросите Елену Сергеевну. Это я. Подберем что-нибудь интересное. Главное — не стесняйтесь. Все у вас будет хорошо.
Возвращались домой каждый со своими мыслями. Марк размышлял о том, что Софья слишком проста, слишком далека от его мира. И в то же время память цепко держала тепло ее объятий, искренность ее чувств, от которых кружилась голова и забывались все высокие материи.
— Хорошая вы, Елена Сергеевна, право, хорошая, — благодарила как-то Софья свою новую знакомую, проникаясь к ней все большим доверием. — Все объясните, посоветуете… С вами так легко.
— Софа, давай без формальностей — просто Лена. Я хоть и старше тебя, но ненамного. Мы же подруги теперь, — Елена стояла с ней у книжной полки, и разговор давно перетек от литературы к житейским делам. Она приехала в поселок с десятилетней дочкой не так давно, чуть позже Софьи. Может, это общее чувство — быть пока еще чужими на этом берегу — и сблизило их.
Как-то вечером Марк встретил Софью необычно оживленной.
— Дошла очередь и до нас, — сказал он, приглашая ее в комнату. — Возможно, в будущем году дадут квартиру в новостройке. Поселок-то растет, пятиэтажки как грибы. Да и я в плановом отделе на хорошем счету.
Софья по-детски захлопала в ладоши, подпрыгнула на месте, не в силах сдержать восторг.
— Маркуша, правда? У нас будет своя отдельная квартира?
Она закружилась по комнате, а потом обвила его шею руками. Радость, широкая и светлая, переполняла ее.
Уговорив мужа сходить в кино, она надела свое лучшее платье и шла по поселку, гордо взяв его под руку. Навстречу попался запыленный уазик. Он остановился у подъезда; молодой шофер что-то оживленно рассказывал пассажиру. Из машины вышел мужчина лет тридцати пяти; его рабочая куртка была помята, а сам он выглядел измотанным.
— Иван Дмитрич, доброго вечера! — крикнул Марк. — Неужели только с объекта?
— С объекта, Марк, откуда же больше, — мужчина подошел, поздоровался и взглянул на Софью.
— Знакомься, Иван Дмитриевич, моя жена, Софья.
— Не знал, что ты женился! Поздравляю! — Усталое, строгое лицо собеседника преобразилось, озарившись искренней улыбкой. Он слегка, по-старомодному, поклонился Софье. — Очень рад знакомству. Не припомню, чтобы видел вас раньше в поселке.
— Она из Светлицы, от нас это километров пятьдесят.
— Знаю те края, прекрасные там места, природа завороженная. Что ж, Софья, добро пожаловать в наш Озерный! Еще раз поздравляю вас обоих! — Он быстро попрощался и направился к дому.
— А он кто здесь? — спросила Софья.
— Начальник участка, недавно назначили. Дела у него, видимо, кипят.
— Хороший он, мне кажется, — задумчиво сказала Софья.
И вдруг ей вспомнилась Елена из библиотеки. «Вот бы их познакомить, — промелькнула мысль. — Оба хорошие, оба, кажется, одиноки…»
— Кстати, тот сборник стихов, что я тебе давал, прочитала? — спросил Марк.
— Стихи современных поэтов? Нет еще, — она виновато опустила глаза, но потом добавила с внезапной смелостью: — Я в библиотеке другую книжку взяла — Рубцова. Мне очень нравится. Вот, например: «В горнице моей светло. Это от ночной звезды…» — она замолчала, и лицо ее озарилось внутренним светом от этих простых, глубоких строк.
— Неплохо, — согласился Марк, но в его голосе прозвучала снисходительность. — Хотя и простовато. И грустно.
— А мне — по душе. Похоже на старинную песню, которую бабушка певала, когда я маленькой была.
- * *
Поздней, голой осенью, когда река только-только начала затягиваться первым, хрупким ледком, Софья после работы торопилась к Елене. «Дочка ее, наверное, уже из школы, угощу их конфетами». В магазин, где она теперь работала, завезли шоколадные конфеты — редкость по тем временам.
Калитка у аккуратного домика, разделенного на две половины, не скрипнула. В прихожей горел свет, а в комнатах царил полумрак. Софья уже собралась окликнуть подругу, как услышала приглушенный шепот и какой-то странный шорох. Взгляд ее упал на обувь у порога: она узнала до боли знакомые мужские ботинки. А на вешалке висела коричневая куртка — точь-в-точь как у Марка.
Сердце екнуло, но ум отказывался верить. Она позвала, сделав шаг вперед. Двух шагов хватило, чтобы оказаться на пороге маленькой комнаты. Елена, дрожащими руками, поспешно застегивала халат. Марк судорожно пытался продеть руку в рукав рубашки.
— Софа, подожди, это не то, что ты подумала… — Елена шагнула к ней, бледная, растерянная.
Софья смотрела на них широко раскрытыми глазами, в которые еще не пришло понимание. Вопрос вырвался странный, наивный, будто из другого измерения:
— Зачем?.. Зачем это?
— Что ты тут делаешь? — огрызнулся Марк, еще не опомнившись и не сообразив, что сказать.
— А как же я?.. — наконец, до сознания стало доходить страшное. — Я же твоя жена… — прозвучало это так нелепо и по-детски, будто она надеялась, что картина рассыплется, как дурной сон. В глазах резко закололо — сначала она не поняла почему. И только когда хлынули слезы, пришло осознание и страшная, обжигающая душевная боль. Она повернулась и выбежала на улицу, ускоряя шаг.
— Ох, как же так получилось-то, как нехорошо… — причитала Елена, — дверь-то забыл закрыть… И я хороша…
Марк, наскоро одевшись, бросился за женой. Длинными ногами он легко догнал ее.
— Софья, стой! Успокойся! Все не так, как кажется, не должно было так выйти…
— Не верить своим глазам, что ли? — крикнула она, и тут же разрыдалась, не стесняясь редких прохожих.
— Тише ты, люди смотрят!
— А чего мне стыдиться? Стыдно должно быть тебе!
— Да, стыдно! Выслушай, пойми… случилось, да… но люблю-то я тебя!
Софья вырвалась из его цепких рук и побежала прочь, к дому.
— Что случилось? — испуганно спросила свекровь, увидев заплаканную невестку, а затем и растерянного сына. — Что с вами?
Софья, не отвечая, принялась срывать со стены свои немногочисленные вещи, укладывая их в старый, плетеный чемодан.
— Я же вам верила! Тебе и ей! Как же так можно?!
— Успокойся, все пройдет, все уладится, — сам взволнованный и бледный, Марк пытался ее удержать.
Она схватила подушку, но тут же швырнула ее — ни подушки, ни одеяло из своего приданого сейчас не забрать.
— Пусти! — простонала она.
— Сядь, я тебе говорю! — голос Марка стал жестким. — Остынь, потом все обдумаем.
— Не пропустишь — кричать начну, соседи прибегут. Я не останусь здесь.
— Да куда же ночью-то? — родители были в полном смятении.
— Не могу я здесь быть! У него другая есть! — выкрикнула Софья.
Анна Семеновна прислонилась к дверному косяку, тихо ахнув.
— Не может быть… Лёня не такой…
— А вы спросите у вашей библиотекарши, Елены Сергеевны, — с горькой иронией сказала Софья. — Может, она вам все как есть расскажет.
— Мы говорили о новой книге! И пластинку я ей просто принес послушать…
— И совсем забыли одеться, пока говорили, — уже почти спокойно, с ледяной горечью добавила Софья.
Из дома она все же вырвалась. Марк уныло побрел за ней, надеясь, что она одумается.
— Соня, ну я же только тебя люблю, по-настоящему… — говорил он ей вслед, но слова звучали пусто и фальшиво.
На остановке было пустынно; автобус ушел несколько минут назад.
— Брось дурачиться! Идем домой! Квартиру же скоро дадут! — крикнул Марк, ежась от холода. Потом постоял, потоптался на месте. — Ладно, автобуса до утра все равно не будет. Возвращайся, я буду ждать. — И он ушел, не оборачиваясь.
Софья же, не раздумывая, свернула к реке. Перейдя по льду на тот берег, можно было добраться до соседнего села, а оттуда — и до Светлицы. Нестерпимо хотелось домой, забраться на теплую печь, как в детстве, и забыть, уснуть, чтобы стереть из памяти все, что случилось. Оставаться под одной крышей с Марком было невозможно. Ни друзей, ни родни у нее здесь не было. Единственный близкий человек, которому она так доверяла, оказался предателем. «Как же так можно?» — думала она, неосторожно ступая на темный, скрипящий лед и всматриваясь вдаль в поисках протоптанной тропки.
— Стой! — раздался вдруг резкий, незнакомый голос. — Разворачивайся и назад, на берег.
Покорно, почти машинально, она повернулась. В сгущающихся сумерках на берегу виднелась мужская фигура.
— Давай сюда, ко мне, осторожнее, — мужчина медленно, чтобы не спугнуть, стал приближаться к ней. — Давай, иди сюда, а то провалишься. Или оба провалимся.
— Мне туда надо, — показала она рукой на противоположный берег.
— Сначала сюда доберись, целая и невредимая, а там видно будет.
Уже на твердой земле Софья узнала в спасителе Ивана Дмитриевича. Его спокойный, властный голос сумел остановить ее отчаянный порыв.
— Постой-ка… Да ты же Софья, жена Марка? Летом знакомились. Узнаю. И что это ты задумала, по хлипкому льду ночью шастать? Марк в курсе твоих планов?
Только теперь она заметила стоящий поодаль знакомый уазик.
— Вот не задержись я сегодня на объекте, не поехал бы этой дорогой — и не встретил бы тебя. Сначала подумал — мальчишка какой. Ан нет — девичья фигурка. Давай, отвезу тебя домой, муж, небось, места себе не находит.
— Не поеду я домой. Не вернусь к нему, — губы Софьи задрожали, и слезы снова хлынули градом.
— Э-э-э, погоди, девочка, не плачь. Какое же такое горе приключилось? Или кто обидел?
— Не могу я туда вернуться. Мне в деревню, к своим. Я осторожно, я пройду, тут же все ходят…
— Потерпи до завтра, а сейчас давай домой. Не выгоняют же тебя в конце концов?
— Иван Дмитриевич, я сегодня… Марка с другой видела, — выдохнула она, лишь бы не возвращаться в тот дом. — Понимаете, не на улице… У нее дома… Он меня не любит. Не могу я…
Мужчина тяжело замолчал, все поняв без лишних слов.
— Ладно, пойдем, — он бережно взял ее за локоть и повел к машине. — Сережа, иди домой отдыхай, — сказал он молодому шоферу. — Я девушку одну довезу.
— Мы сейчас, Софья, через мост поедем, это пять километров кружным путем, зато надежно. И до деревни твоей дотяну.
В прогретой машине она постепенно отогревалась, размышляя, что сказать этому неожиданному спасителю. «Будь он рядом с Еленой, ничего бы этого не случилось, — наивно думала она. — Или будь он просто с ней знаком. Тогда бы Марк…» Девятнадцатилетнее сердце искало простые решения для сложных ран.
— Спасибо вам большое. А вы как же? Обратно в темноте?
— Я на машине, дороги эти знаю как свои пять пальцев. Не беспокойся. Иди домой, выспись. А утром на свежую голову все обдумаешь — может, и поторопилась с решением.
По дороге он мысленно наметил еще один пункт: заехать к Марку, сказать, что с Софьей все в порядке, чтобы зря не волновался. Хотя и волновался ли он по-настоящему?
- * *
Ночное возвращение дочери с чемоданом испугало родителей больше, чем обрадовало. До утра в доме почти не сомкнули глаз. Ворочался отец, Григорий Петрович, вздыхала, причитая, мать, Агафья. И лишь младшие — сестра Таня и брат Петька — повисли на Софье, радуясь нежданному появлению.
— Помоги с арифметикой, — попросила утром Таня.
— Прямо сейчас?
— Нет, вечером. Ты же мне всегда помогала.
— А мне сочинение написать! — громко заявил Петька.
— Это я, значит, за тебя сочинение должна сочинять? — строго посмотрела Софья на брата, хоть сердце и таяло от их непосредственности.
Петька, суя учебник в ранец, виновато потупился.
— Это он потому, что книжки не читает, все с пацанами по оврагам носится, — пояснила Таня.
Софья поставила чугунок на плиту и, обернувшись к брату, сказала с внезапной горечью:
— А книжки читать надо! Неучем что ль оставаться хочешь? Или вырастешь, как я… необразованная…
Она села на табурет, и слезы покатились сами собой.
— Хватит! — прикрикнула мать. — Поели? Марш в школу! И чтобы без двоек! Тебе говорю, Петька!
Агафья подошла к дочери, сняла с головы ситцевый платок и нежно вытерла ей лицо.
— Перестань, дочка. Может, еще наладится у вас. Коли руку не поднимает, не пьянствует, работяга — значит, не совсем пропащий человек.
— Он неплохой… Это я необразованная. То не так скажу, то музыку не ту слушаю… То книжки не те читаю. Вот и нашел себе равную, образованную… С ней интересно. Ой, мама, он же теперь с другой!
— Как с другой? Семья же ваша!
— А вот так! — И Софья, сквозь слезы, выложила матери все. Агафья ахала, качала головой, а потом тихо спросила:
— А ты, случаем, не тяжелая? Уж сколько месяцев-то живете…
Софья задумалась.
— Не знаю… Вроде нет. А если бы и так… то все равно не вернусь.
— А дитя одна поднимать будешь? — пристально посмотрела на нее мать. — Мы с отцом вдвоем еле-еле. Ох, не радовал меня этот зять с самого начала… А теперь и вовсе…
— Не вернусь я, мама. Понимаешь? Не могу. Я теперь и обнять-то его не смогу… Другая я теперь. Совсем другая.
- * *
Работа в тот день не клеилась у Марка. Не радовала даже перспектива новой квартиры. На душе лежал тяжелый, липкий осадок. Он искренне хотел «подтянуть» Софью, приобщить к своему миру, взвалил на себя эту миссию — и не справился. Первые разговоры с Еленой стали глотком свежего воздуха, отдушиной. Они говорили на одном языке. И сам не заметил, как увлекся, забыв о чувствах юной жены, которые были так же хрупки и чисты, как тот первый лед на реке.
Вечером он намеренно вышел у дома Елены. Постоял в тени, минут десять. Вот и она, возвращаясь с работы.
— Не надо, Марк, — тихо сказала она, отводя взгляд. — Не надо нам больше видеться.
— Софья уехала, — глухо произнес он.
— Мне жаль. Очень. Поговори с ней. У вас еще все может наладиться.
И она прошла мимо, к своему крыльцу.
Раздевшись в прихожей, Елена прошла на кухню, села за стол и заплакала. Пшеничные волосы рассыпались по плечам, которые вздрагивали от беззвучных рыданий. Ей было искренне жаль — и Софью, и Марка, и себя. Сначала она увидела в той девочке что-то родное, хрупкое, захотелось помочь, согреть. А потом появился он — умный, начитанный, ее ровесник, такой понятный. И стало невыносимо больно обманывать доверчивую Софью, но и оттолкнуть его она уже не могла. Жалко было в этой истории всех: и юную наивную жену, и запутавшегося мужа, и саму себя — одинокую, несчастливую, снова попавшую в тупик.
Она встала, умылась ледяной водой и стала готовить ужин. Скоро придет дочка. Надо жить дальше.
- * *
Проходя мимо строящихся пятиэтажек, Марк увидел знакомый уазик.
— Вот и отлично, что застал! — бросил он вместо приветствия.
— Здравствуй, Марк, — Иван Дмитриевич по-доброму протянул руку.
— А вот руки я тебе не подам, — отрезал Марк. — Ты мою жену вчера увез. Кто тебя просил?
— Погоди, Марк, я же к тебе заезжал той ночью, сказал, что твоя жена в деревню уехала. Отвез я ее только потому, что сама она возвращаться не хотела. Не бросать же ее одну в ночи.
— А я откуда знаю, что там у вас было? — прищурился Марк. — Может, ты сам предложил прокатиться, нашей ссорой воспользовавшись.
— Ух, как далеко ты зашел… — разочарованно покачал головой Иван Дмитриевич. — Не о чем нам говорить. Лучше подумай, отчего молодая жена от тебя с чемоданом сбежала.
Марк хотел что-то крикнуть ему вслед, но тот уже развернулся и ушел, не оборачиваясь.
Через два дня, в субботу, Марк поехал в Светлицу. Ему казалось, что выдержанная пауза и время должны были смягчить Софью, оставалось только помириться и начать все заново.
— А вещи мои чего не привез? — был первый ее вопрос, когда она увидела его у калитки.
— Вещи… вещи потом. Лучше в дом позови, поговорить надо.
— Проходи. Чай налью. Пельменей только нет, не жди угощения.
— Да я не за едой, — Марк замялся, поглядывая на дверь, боясь вмешательства родителей.
— Прости, Соня, обидел. Не должно было так случиться… но уж что случилось. Прости и давай домой возвращайся.
— Не могу. Не смогу как прежде. Другая я теперь. Раньше верила каждому твоему слову, готова была на край света за тобой… а теперь душа не принимает. Пусть нас разведут.
— Так значит… — Марк встал, подошел к печи, уперся в нее руками. — Выходит, я один виноват? А кто ночью с чужим мужиком по округе катался? Не ты?
Софья вздрогнула, словно от пощечины. Вопрос прозвучал неожиданно, едко и грязно.
— Я пешком готова была уйти тогда! Спасибо Ивану Дмитриевичу, что не дал глупость совершить и отвез!
— Вот именно — отвез! Вдвоем, ночью… И к тебе-то никаких претензий, потому что никто не видел, чем вы там занимались…
— Уходи, — тихо, но очень твердо сказала Софья, указывая на дверь. — Уходи сейчас же.
Он пытался что-то говорить, оправдываться, но она лишь молча качала головой. В дверях он столкнулся с возвращающимися родителями Софьи, даже не успев кивнуть.
- * *
В поселок ей все же пришлось вернуться — увольняться с работы, забирать документы. Автобус остановился у подстанции, в салон вошел кто-то с задней двери.
— Здравствуй, Софья.
Напротив нее сел Иван Дмитриевич.
— Вы как здесь? — удивилась и обрадовалась она одновременно.
Он развел руками.
— Пешком, как видишь. Машина в ремонте. Ничего, временное явление.
— Я вам еще раз спасибо сказать хотела… за ту ночь. И простите, столько хлопот из-за меня.
— Какие уж хлопоты. — Он хотел спросить, зачем она приехала, но счел неуместным.
Софья, словно угадав, сама сказала:
— С работы увольняюсь. Сейчас документы заберу и обратно.
— А потом? — внимательно посмотрел он на нее.
— Потом… развод оформлю. Домой вернулась, к родителям.
Иван Дмитриевич помолчал, разглядывая заиндевевшее окно.
— Не знаю даже, что сказать. Отговаривать не могу — тебе виднее. Только будет не хватать в поселке такой… такой светлой девушки, как ты. И вот что: пообещай мне — никогда больше не выходить на тонкий лед. — Он наклонился к ней чуть ближе, и в его глазах, таких серьезных и усталых, было столько тепла и участия, что на сердце у Софье стало чуть легче.
- * *
— Мороз-то какой на улице! — ворвалась в дом Таня, растирая раскрасневшиеся щеки. — Дух захватывает!
— Мороз — дело наживное, — задумчиво произнесла Софья, больше для себя, чем для сестры. — На печке отогреешься. А вот если душу человек выстудит — никакой печкой ее потом не согреешь.
После развода с Марком ее долго мучила тоска и чувство собственной неполноценности. Ночью вспоминалось хорошее: первая встреча, редкие, но такие дорогие минуты душевной близости, даже те книги, что он давал — они тоже стали частью чего-то ценного. Как же могла оборваться та тонкая нить, что на миг связала две такие разные жизни? Теперь их разделяли не просто километры, а целые миры опыта и боли.
— Давно тебя не видела, Софья, — на улице ее остановила учительница математики, Анна Матвеевна. — Слышала, замуж выходила…
Софья поздоровалась, опустив глаза.
— Не обижайся, но жалеть тебя не стану, — твердо, но без упрека сказала бывшая классная руководительница.
Софья подняла на нее удивленный взгляд.
— Что было — то было. Нечего печаль в сердце бередить. Жизнь продолжается.
— Да я и не бережу, Анна Матвеевна. И жаловаться не собираюсь.
— Правильно. Жалобами делу не поможешь. Говорила я тебе — профессию получай. Училась-то ты отлично. Одной из лучших моих учениц была.
— Я все думала…
— Думала, думала… Пора делать. Десятилетка есть — это основа. Осталось специальность получить. — Анна Матвеевна переложила сумку с тетрадями в другую руку. — Заходи как решишь. Если помощь в подготовке нужна — тоже заходи. Все расскажу, растолкую.
— Спасибо, Анна Матвеевна, — на лице Софьи впервые за долгое время появилась не робкая, а уверенная, светлая улыбка. В глазах забрезжила надежда.
Учительница проводила ее взглядом.
— Эх, молодежь… Иногда хорошего пинка надо, чтобы с места сдвинуть, — сказала она себе под нос. — Славная девчонка. Жаль, что с первого шага споткнулась. Ничего, все у нее впереди. Все.
- * *
Теплым весенним днем у дома в Светлице остановился уазик.
— Здравствуйте, хозяева! Софья дома? Можно ее повидать?
Агафья пытливо разглядывала незнакомца. «Начальство, что ли?»
— А вы кто будете?
— Как вам сказать… просто знакомый. Из Озерного. Иван. Можно просто Иван.
— А-а… Знаю, знаю! — лицо Агафьи просияло. — Это вы тогда дочку мою привозили! Она рассказывала. Проходите в дом! Или дело какое?
— Так, проездом. Решил узнать, как она, как дела…
— В город уехала, в техникум поступать. Документы возит, хлопочет.
— Техникум… Это хорошо, — задумчиво, и явно с грустью произнес гость. — Значит, не застал. Что ж… Передайте, пожалуйста, от меня привет.
— Обязательно передам. Как вас-то?
— Иван Дмитриевич. Скажите, Иван Дмитриевич заезжал.
- * *
— Солидный такой мужчина, — рассказывала потом Агафья дочери. — Я уж подумала — начальство. А это твой-то знакомый, что тогда помог.
Софья смутилась.
— Зачем же заезжал-то?
— Тебя проведать, говорит. Неспроста, дочка. Не для пустого разговора время стал бы тратить. Думает он о тебе.
— Он просто хороший человек, мама…
— Пусть хороший. Ты только в голове-то своей все разложи по полочкам. Он тебя постарше будет. Ты уж с одним таким пожила…
— Да что ты! Я и не думаю о нем в таком ключе!
— И правильно. Не пара вы. Может, в городе кого встретишь, ровню себе.
Но слова матери уже не могли заглушить тихого, настойчивого биения сердца.
- * *
Июльский зной к вечеру наконец отступил, уступая место легкой, долгожданной прохладе. Софья, закончив с огородом, вышла за калитку. Небо на западе хмурилось, суля дождь.
Знакомый звук мотора заставил ее обернуться. По дороге, медленно поднимая пыль, ехал уазик. За рулем был он.
— Вот удача! — Иван Дмитриевич вышел из машины и широко шагнул к ней. — Дома застал!
Он протянул руку, и она, немного смущенно, подала свою. Он мягко, но крепко сжал ее ладонь.
— Ох, неловкий я… По-хорошему, в щечку бы поцеловать при встрече…
— Нет, что вы!
— Понимаю, понимаю, пересуды. Не мог мимо проехать. Все думаю — как ты там, Софья?
— Хорошо, Иван Дмитриевич. В техникум поступаю.
— В городе жить будешь?
— Да, в общежитии место обещают.
— Отсюда до города рукой подать. Я часто по работе там бываю. Дай знать — отвезу. Когда надо?
Она смотрела на этого сильного, основательного мужчину, который казался старше своих лет, и понимала: он ей нравится. И она, чувствовала, нравится ему. Но шрам от первого замужества еще не затянулся, а страх снова оказаться «недостаточно образованной» парализовал душу.
— Не надо, Иван Дмитриевич. Я сама.
— Да что же ты все по отчеству… Зови просто Иван.
— Ладно… Иван Дмитриевич. Заходите, чайку попьем, молоко свежее есть.
— Спасибо, в другой раз. Ты лучше постой тут, договориться хочу. Хочу еще увидеться.
— Нет… Не могу. Не надо. Учиться мне.
— Разве я учебе помеха? Поверь, не помешаю. Если надо — подожду, пока окончишь. Только позволь быть рядом.
— Нет… Вы уж простите. Мне идти надо. Спасибо вам за все.
Она скрылась за калиткой, а сердце бешено колотилось, выпрыгивая из груди.
Он нашел ее в городе. Техникумов было немного.
— Приехал, Софья, — сказал он, и прежде чем она опомнилась, мягко, почти невесомо поцеловал в щеку.
— Здравствуйте… — она дотронулась до щеки, будто обожженная.
— Здравствуй. Все еще «Иван Дмитриевич»?
— Здравствуй, Иван.
— Парк тут рядом. Пройдемся?
Софья замерла, не решаясь сделать шаг.
— Может, не вовремя? Может, у тебя кто-то есть?..
— Нет, никого… Я просто… Вы такой взрослый, солидный, а я… даже профессии еще нет.
— Девочка ты моя… — он взял ее за руку, и голос его стал тихим, проникновенным. — Да разве это главное? Как бы я был счастлив, если бы ты была рядом! Скажи честно… Я хоть чуть-чуть тебе нравлюсь?
— Иван… Вы очень хороший. Но я не могу… не буду встречаться.
— Значит, не нравлюсь… — он отпустил ее руку, и в его глазах мелькнула боль. — Что ж… Прости, если что не так. Будь счастлива, милая. Береги себя.
Он ушел быстро, не оглядываясь. А она стояла, охваченная смятением, сдерживая дрожь в коленях и дикий порыв — бежать вслед, крикнуть, чтобы остановился. Но память о боли, о первой, такой горькой ошибке, держала ее на месте железными тисками.
- * *
Спустя полгода, в райцентре, она случайно встретила бывшую коллегу по магазину, Лидию. Та была женщиной простой и доброй.
— Твой-то, бывший, с той самой библиотекаршей сошелся, — сообщила Лидия без обиняков. — Она теперь заведующая там. А он, говорят, квартиру новую получил, да живет пока у нее, ремонт помогает делать.
— Ну и хорошо, — сказала Софья, и с удивлением почувствовала, что эта новость не причиняет ей ни малейшей боли. Лишь легкую грусть о том, что могло бы быть, но не случилось.
— А еще что нового?
— Кого ты там еще знала… А, вот, знакомый твоего бывшего, Иван Дмитриевич, с подстанции. Хороший мужик. Бабы на него заглядываются, а он — ни в какую. Холостой ходит. Хотя… поговаривают, бывшая жена его в поселок приехала, у подруги остановилась. Может, назад вернется…
— Приехала? К нему?
— Пока к подруге. Но кто их знает…
Софья побледнела, закусив губу.
— Ну да… Наверное, вернется. Так и бывает.
— Ой, а наш магазин расширяют! — продолжала Лидия. — А ты на кого учишься?
Но Софья уже почти не слышала. Простившись, она медленно пошла к остановке. «Значит, так тому и быть, — думала она с горькой покорностью. — Сам отказалась. Теперь он свободен. И она вернулась…»
- * *
— Дочка, я тебе жениха присмотрела! — объявила как-то Агафья, когда Софья приехала на выходные. — Васенька Зарубин. Помнишь, в детстве вместе в школу ходили?
— Помню. Сопливый был. Не нужен он мне, мама.
— Эх, не угодить тебе… А парень как парень, неженатый, работяга. Может, сходитесь…
— Да никого мне не надо.
— Все «не надо» да «не надо»… — Агафья пристально посмотрела на дочь. — Ты о нем думаешь, да?
— О ком?
— Да о своем-то Иване Дмитриевиче!
Софья молчала. Отрицать было бессмысленно.
— Он не «мой». И думать поздно.
Агафья помяла в руках кончик фартука, борясь с собой.
— Ладно, скажу… Вижу, маешься. Приезжал он. На прошлых выходных.
— Кто? Иван?
— Он самый. Очень невеселый был. Ох, Валька… Мужчины-то с возрастом — они как вино, настоявшиеся. И этот… он мне, по правде, куда больше по душе пришелся, чем тот, первый.
— Правда? — Софья вдруг обняла мать, и в глазах ее блеснули слезы. — А уж мне как по душе-то!
— Ну вот, и расцвела вся, от одного слова расцвела! — улыбнулась Агафья.
— Мама, я поеду. Прямо сейчас. Мне его увидеть надо. Не увижу — пожалею всю жизнь.
- * *
— Как это — переправу закрыли?! — возмущались пассажиры в автобусе.
— Вода прибыла, мост на ремонте, — пояснял водитель. — Не проедем.
— А вдруг к вечеру откроют? Поезжай!
— Поеду, а вы потом вплавь?
У моста и впрямь стояло несколько машин. Люди вышли, курили, наблюдали за рабочими. «Говорят, час-полтора, и пропустят».
Софья вышла, подошла к самому берегу. Широкая, вздувшаяся от половодья река несла мутные воды, пенилась у быков моста. «Кабы птицей быть, перелетела бы вмиг, только бы увидеть его скорей». И вдруг вспомнила тот зимний вечер, тот хрупкий лед и его властный окрик, что спас ее тогда не только от холодной воды, но, может, и от чего-то худшего. Вот бы и в жизни так: вовремя услышать предостерегающий голос, не ступить на зыбкую, опасную почву. А если уж ступил — чтобы была рядом сильная рука, готовая поддержать, уберечь, вывести на твердый берег.
На берегу тихо переговаривались. Подъехала еще одна машина, с будкой, — бригада энергетиков. Софья обернулась и замерла. Из кабины вышел он. В рабочей спецовке, усталый. Она никогда не видела его таким. Окликать не пришлось — он поднял голову и встретился с ней взглядом. И в его глазах — изумление, радость, и та самая, давно не виданная ею теплота.
Мост вскоре открыли. Автобус тронулся в путь. Уехала и машина с будкой. А они еще долго стояли на берегу, под монотонный, вечный шум полноводной реки, говоря не столько словами, сколько молчаливым пониманием, которое наконец-то нашло дорогу к их сердцам.
- * *
— Можно к вам, тетя Валя? — на пороге стояла соседская девчонка, Катюша, с легкой тревогой в глазах.
— Конечно, заходи, милая. Что-то загрустила?
— Да так… Муж в командировке, на севере. Переживаю. У нас ведь с ним второй брак, понимаете? Ценишь его как-то особенно.
— Ох, как понимаю… Второй раз замуж выходить — и страшно, и ответственно. Не хочется старых ошибок. Я сама долго решалась.
— Как? У вас тоже второй брак, Валентина Григорьевна?
— Да зови просто тетя Валя. Второй, Катюша. Второй и последний.
— Я и не знала!
— Давно это было. Мне восемнадцать стукнуло, встретила мужчину, влюбилась. Он был старше, образованнее. Хотел меня «подтянуть» до своего уровня. А у меня и профессии-то не было. Потом… нашел себе ровню. Я ушла. Так переживала тогда, что едва не отказалась от настоящего своего счастья.
— А первый муж? Он с той женщиной остался?
— Нет, не сложилось. Женился потом на другой, молоденькой, совсем как я тогда. Только девочка та характером посильнее была — не давала себя в обиду. И пошли у них дети. Слышала, стал он тише, покладистее. Что ж, каждому свое. Да что о прошлом-то…
Валентина помешала варево на плите. Взгляд ее упал на фотографию в простой рамке: они с мужем стоят на том самом берегу, у реки, уже седая, но невероятно спокойная и счастливая. В памяти всплыло все, как живое: и боль, и сомнения, и тот весенний день у разлившейся реки, который все изменил.
— Прости, заговорилась, — улыбнулась она Кате. — Чайку хочешь?
— Спасибо, не надо. Игорь мой, кажется, уже приехал, машину видела. Побегу встречать.
— Ну вот и славно. Иди, родная.
Проводив соседку, Валентина подошла к зеркалу. Давно уже не было тех тяжелых, девичьих кос — волосы, посеребренные сединой, были коротко и удобно уложены. Но глаза — те же, лучезарные, глубокие, с тем же теплым, живым светом внутри.
— Ну, вот и я дома, Валюша, — в прихожей раздался знакомый, немного хрипловатый голос. — Внуки не звонили?
— Звонил Дима, в воскресенье приедут, с ребятишками.
— Отлично. Будет шум, гам, веселье. А ты чего такая?
— Какая?
— Задумчивая. И светлая какая-то.
— Да так… Вспомнила кое-что. Все хорошо, Иван. Все как нельзя лучше.
Он давно на пенсии, но его до сих пор зовут консультировать на объекты. Здоровье уже не то, нет былой стати, густых волос. Но душа — та же, широкая, добрая, молодая. И главное — есть та самая, выстраданная любовь, что прошла через лед и огонь, через сомнения и разливы, и выстояла, закалилась, стала тихой и прочной, как гранитная глыба под солнцем. И они знают, что самое важное — это не гнаться за призрачными высотами, а уметь беречь тепло родного очага и дарить его тем, кто рядом, каждый день, до самого конца долгого и счастливого пути.
