ТЕЛО МОЕГО МУЖА ОСТЫВАЛО В ТАЙГЕ, а его лучший друг, который его грохнул, целовал меня на поминках, шепча, что я всегда была его — вот только я знаю
Осенний лес встретил их молчаливым великолепием, когда они въезжали в царство багряных кленов и золотых берез. Марк, сидевший рядом с Вадимом за рулем, улыбался, глядя в окно на мелькавшие стволы. Лев, занимавший заднее сиденье, чувствовал знакомое сжатие в груди. Он знал, что в условленном месте их будет ждать еще один человек. И он не ошибся.
На опушке, у старого покосившегося указателя, стояла она. Валерия. Ветер играл ее темными, как крыло ворона, волосами, а в руках она держала небольшой рюкзак. Увидев машину, ее лицо озарила быстрая, как вспышка, улыбка.
— Мужчины, я уже начала скучать! — воскликнула она, легко впрыгивая в салон и бросая рюкзак к ногам Льва.
Марк обернулся, и его взгляд смягчился. — Выждала всего пять минут, а уже скучаешь? Терпения, птичка.
Лев отвернулся к окну. Густой хвойный воздух, врывавшийся в приоткрытое стекло, не мог заглушить тонкий аромат ее духов — сладковатый, навязчивый. Он снова подумал о той, что осталась в городе. Об Алене. Как она провожала Марка этим утром, поправляя воротник его куртки, — жест до боли привычный, нежный. Он видел, как ее пальцы, тонкие и светлые, задержались на ткани на мгновение дольше необходимого. И видел, как взгляд Марка, отвечая на прикосновение, стал на миг рассеянным, устремленным куда-то внутрь себя. Лев тогда отвернулся, чувствуя жгучую, старую, как сама эта тайга, боль.
Они ехали молча, пока Валерия щебетала о новой кофточке, о смешном видео, о чем-то еще, столь же легком и невесомом. Вадим изредка вставлял односложные реплики, Марк смеялся. Лев же был погружен в себя. Он вспоминал их последний серьезный разговор с Марком, случившийся неделю назад в гараже, среди запаха масла и старого металла.
— Зачем ты ее снова везешь, Марк? — спросил он тогда, откручивая колесо у внедорожника. — В прошлый раз же договорились — только мы трое. Мужская охота. Тишина.
Марк, сидя на старом ящике из-под инструментов, курил. — Она просилась. Ей скучно в городе. Да и что в этом такого? Воздухом подышит.
— Воздухом… — Лев с силой закрутил гайку. — А Алена?
Наступила пауза, наполненная только гулом фонаря под потолком. Марк медленно выдохнул дым. — Алена — моя жена. И это отдельно. А это… просто жизнь, Лев. Не усложняй.
— Я не усложняю. Я помню, как мы начинали. Всех нас. Помнишь поляну у Глухого озера? Ты, я, Вадим. Без всего этого. — Он махнул рукой, словно отмахиваясь от невидимого облака лжи.
— Все меняется, — тихо сказал Марк. — Мы изменились.
Да, изменились. Лев смотрел сейчас в заоконную мглу, чувствуя, как что-то ценное и хрупкое, связывавшее их когда-то невидимыми нитями, безвозвратно распалось, превратилось в прах. Он уловил взгляд Вадима в зеркало заднего вида — быстрый, понимающий. Вадим тоже молчал. Он всегда был тихим, словно могучий лес, умеющий хранить секреты.
Остановились у старой избушки, их постоянного пристанища. Сруб, почерневший от времени и дождей, стоял на небольшой поляне, будто вырастая из самой земли. Пока мужчины разгружали вещи, Валерия, надвинув капюшон на голову, бродила по краю леса, разглядывая ярко-красные гроздья рябины.
— Красиво, — сказала она, не оборачиваясь. — Как в сказке. Только холодно.
— В сказках всегда есть мороз, — отозвался Марк, внося внутрь ящик с припасами. — Иди греться, печь сейчас растопим.
Вечер наступил быстро, словно кто-то невидимый опустил на землю тяжелую, темно-синюю штору. В избушке пахло дымом, хвоей и вареной картошкой. Вадим готовил ужин, Лев чистил ружье, Марк раскладывал карту, планируя завтрашний маршрут. Валерия сидела на лавке у печи, завернувшись в плед, и смотрела на огонь. Ее лицо в колеблющемся свете пламени казалось задумчивым, почти чужим.
— Марк, — вдруг произнесла она тихо. — А помнишь, ты обещал показать мне то озеро, про которое рассказывал? Где, по легенде, вода зимой не замерзает?
Марк поднял голову от карты. — Завтра, если время будет. Оно не близко.
— Я очень хочу увидеть.
Лев почувствовал знакомое раздражение, горький привкус на языке. Обещал. Озеро. Их озеро, куда они когда-то ходили с Марком в их первую, еще юношескую, экспедицию. Место, о котором они договаривались никому не показывать. Глухое, таинственное, их собственный маленький миф.
Он встал и вышел на крыльцо. Холодный воздух обжег легкие. Небо, черное и бездонное, было усыпано ледяными бриллиантами звезд. От леса веяло могильным покоем и вековой мудростью. Лев глубоко вздохнул, пытаясь унять дрожь в руках. За спиной послышались шаги.
— Не выносишь ее, да? — тихо спросил Вадим, прислонившись к косяку. Он закурил, и кончик сигареты на мгновение осветил его серьезное, с грубыми чертами лицо.
— Это же очевидно.
— Он наш друг. У него свои пути. Мы не судьи, Лев.
— Не судьи, — повторил Лев. — А кто мы тогда? Декорация?
Вадим ничего не ответил, только тяжело вздохнул. Их молчание было красноречивее любых слов.
Ночь прошла беспокойно. Лев ворочался на жестких нарах, прислушиваясь к скрипу половиц, к храпу Вадима, к шорохам за стеной, где спали Марк и Валерия. Ему снились обрывки снов: смех Алены, каким он помнил его пятнадцать лет назад; глаза Марка, ясные и прямые; и темная вода озера, холодная, несущая забвение.
Утро пришло хмурое, в серых облаках. Позавтракав почти молча, они стали собираться. Марк решил идти к дальнему кедрачу — туда, где в прошлом году видели следы крупного зверя. Вадим предпочел остаться недалеко от избушки, проверить старые капканы. Лев, не глядя ни на кого, объявил, что пойдет вдоль реки.
— А я? — спросила Валерия, уже одетая в новую, ярко-синюю куртку.
— Иди со мной, — сказал Марк. — Покажу ту тропу, о которой говорил. Но до озера сегодня, пожалуй, не дойдем.
Они разошлись в разные стороны, как лучи от потухшей звезды. Лев шел вдоль реки, но его ноги несли его не туда, куда он планировал. Какая-то неведомая сила, тревожный зов в крови, повернула его следом за Марком. Он двигался бесшумно, как тень, используя каждое дерево, каждый валежин как укрытие. Он не мог объяснить самому себе, зачем это делает. Может, хотел убедиться, что Марк все же не поведет ее на озеро. Может, просто хотел быть ближе к другу, даже таким, украдкой, стыдным способом.
Он видел их впереди. Марк шел уверенно, его широкая спина в камуфляжной куртке казалась неотъемлемой частью леса. Валерия семенила следом, иногда поскальзываясь на мху. Они разговаривали, но слов Лев не различал, только обрывки смеха, унесенные ветром.
И потом случилось это. Они вышли на небольшую прогалину. Марк остановился, что-то показывая рукой. Валерия стояла рядом. И вдруг Лев увидел, как она взяла ружье, которое нес Марк. Взяла неловко, будто игрушку. Марк, казалось, что-то сказал, сделал шаг к ней. И раздался выстрел.
Грохот, чудовищно громкий в лесной тишине, ударил Льва по ушам, отозвался эхом в висках. Он замер, не веря своим глазам. Марк не упал сразу. Он качнулся, медленно, как огромное дерево, подрубленное у корня, и осел на колени, а потом — на влажную, покрытую пожухлой листвой землю. Валерия стояла неподвижно, с широко открытыми глазами, все еще сжимая в руках ружье.
Лев не помнил, как выбежал из-за деревьев. Он помнил только лицо друга — бледное, с выражением бесконечного удивления. Помнил, как падал на колени рядом, как трясущимися руками искал пульс на шее, как кричал что-то Валерии, а она лишь беззвучно шевелила губами, роняя ружье.
Потом был бег назад, к избушке, вопль, позвавший Вадима. Потом — долгие, мучительные часы ожидания, пока глухой лес не наполнился чужими голосами и чужими лицами. Приехали люди в форме. Среди них был молодой, очень юный на вид следователь — Константин Шилов. Он суетился, задавал сбивчивые вопросы, его тонкий голосок терялся в лесном просторе. Он первым заговорил о несчастном случае. А может, и не о случае… Он смотрел на Льва странным, оценивающим взглядом.
Исчезло ружье Льва. То самое, которое он оставил в сенях избушки. Его искали, но не нашли. А ружье Марка лежало рядом… Лев видел, как взгляд Шилова становился все жестче.
Последующие дни слились в один сплошной кошмар. Возвращение в город. Встреча с Аленой. Ее глаза, в которые он должен был бросить страшные, нелепые слова. Ее крик, тихий, изначальный, будто рвущийся из самой глубины души. Ее обвинения, высказанные потом, когда первое оцепенение прошло. Обвинения, падавшие на него, Льва, как удары ножа. «Ты всегда завидовал… Ты не простил… Это ты…»
Он не злился на нее. В ее горе была своя чудовищная правда. Он и вправду любил ее когда-то. Любил тихо, безответно, годами. И эта любовь, как ржавчина, разъела что-то внутри, оставив после себя лишь пустоту и усталость.
На похоронах он стоял в стороне, чувствуя на себе тяжелые, полные подозрения взгляды. И взгляд Алены — ледяной, отрешенный. После, когда все разошлись, он пришел к ней. Не за тем, чтобы оправдаться. Просто потому, что не мог иначе. И случился тот нелепый, грешный порыв — обнять, прижать к себе это горе, стать опорой. А потом — ее губы под его губами, соленые от слез, и мгновенное, жгучее осознание всей мерзости происходящего. Ее отторжение. Ее крик: «Уйди! Это ты!»
Он ушел. Опустошенный, разбитый. И тогда, в тишине своего маленького, неуютного жилища, мысли начали выстраиваться в страшную, но четкую линию. Валерия. Ее неловкость с ружьем, которую он всегда считал наигранной. Ее внезапная, почти детская просьба показать озеро. Ее алчные, ненасытные глаза, когда она говорила о подарках. И ее умение стрелять. Он вспомнил сейчас, как однажды, много месяцев назад, Марк в шутку обмолвился: «Моя Лерка в тире всех мужиков обыгрывает, ей сам инструктор аплодировал». Тогда это показалось просто деталью, милой безделицей. Теперь эта деталь обретала зловещий смысл.
Он начал копать. Звонил Вадиму, расспрашивал, пытался навести справки о Валерии через старых, полузабытых знакомых. И узнал, что исчезнувшее ружье нашли. Выловили в реке, недалеко от места, где все произошло. И что на нем — чужие отпечатки.
Льва вызвали на допрос. А потом арестовали. Формальная причина — нарушение подписки о невыезде (он в отчаянии съездил к тому браконьеру, Князеву, надеясь найти хоть какую-то зацепку) и «уликомания» следователя Шилова. Основная причина — показания Алены. Она рассказала о его давней любви к ней, о ревности, о ссоре с Марком по дороге в лес. Картина складывалась идеально, как пазл, собранный рукой искусного мастера.
Тюремная камера стала его новым, тесным миром. Здесь, в окружении серых, безликих стен, время текло иначе — тягуче, медленно, как смола. Он думал о Марке. Вспоминал их юность, смех, бесшабашные походы, первую добытую вместе утку, первую выпитую на морозе стопку. Вспоминал, как познакомил того со своей одногруппницей, Аленой. Как увидел в его глазах тот самый огонь, которого не было в ее глазах, когда она смотрела на него, Льва. И как отступил. Потому что друг — это навсегда. А любовь… любовь, казалось тогда, может пройти.
Он думал и о Галине. О своей бывшей жене. Тихой, спокойной Галине с глазами цвета весенней листвы. Он женился на ней почти что от отчаяния, пытаясь забыть Алену. И прожил рядом с ней десять лет, не замечая, как ее тихая, негромкая любовь окружала его, как теплый, прочный плащ. Он не ценил этого. Он видел в ней лишь уют, покой, надежный тыл. И ушел, когда этот покой стал казаться ему тюрьмой. Ушел к пустоте и одиночеству. А она… она даже не проклинала его. Она просто осталась одна с их дочкой, маленькой Машенькой.
И вот сейчас, в камере, к нему пришло озарение, ясное и горькое, как полынь. Он понял, кого потерял на самом деле. И понял, что потеря эта, возможно, невосполнима.
Его спас адвокат. Негромкий, внимательный мужчина по имени Арсений Леонидович. Его нашла Галина. Узнав об аресте, она, не раздумывая, продала старые золотые сережки, доставшиеся от бабушки, и пришла в лучшую юридическую контору города. Она не верила в его вину. Ни на секунду.
Леонидович работал день и ночь. Он нашел свидетелей, которые видели Валерию в тире. Он раскопал историю с квартирой, которую Марк купил для сына и которую Валерия безуспешно выпрашивала. Он нашел рыбака, который ранним утром после трагедии видел на реке девушку в синей куртке, что-то бросавшую в воду. И главное — он убедил Шилова провести повторную, более тщательную экспертизу. Отпечатки на утопленном ружье были женскими.
Валерию вызвали на очную ставку. Под давлением неопровержимых улик, ее наигранная истерика сменилась леденящим душу спокойствием. Да, она взяла ружье. Да, она знала, как с ним обращаться. Она хотела… просто напугать Марка. Поставить ультиматум насчет квартиры. Она направила ствол, шутя. Он сделал шаг навстречу, чтобы отнять. Палец дрогнул…
Ее забрали. Льва выпустили. Он вышел на ступени здания, и осенний ветер, холодный и резкий, ударил ему в лицо. Он зажмурился, вдыхая воздух свободы, пахнущий выхлопными газами и опавшей листвой. И увидел ее. Алену.
Она стояла у черной служебной машины, худая, постаревшая за эти недели. Ее некогда яркие волосы были спрятаны под темным платком. Она подошла.
— Почему ты ничего не сказал мне про нее? — спросила она, и в ее голосе не было уже прежней ненависти, лишь бесконечная усталость и пустота.
— Ты бы не поверила, — тихо ответил он. — Да и не в этом дело. Ты не должна была это знать. Он тебя оберегал.
— Оберегал… — она горько усмехнулась. — От правды. От жизни. Я жила в красивом пузыре, а он… он лопнул. Мне сказали, она призналась. Что это было… случайно.
— Да, — сказал Лев. — Я думаю, что так. Она не хотела его смерти. Она хотела его денег, его внимания. Но не этого.
Алена долго смотрела на него, и в ее глазах что-то менялось, таяло. — Прости меня, Лев. За все. За мои слова… за то, что не поверила. Я была слепа от горя.
Он кивнул. Прощать было нечего. В ее горе был свой смысл, своя страшная правота.
— Алена… если что-то понадобится… для Артема, для тебя… — начал он.
— Нет, — она перебила его, и в ее голосе прозвучала твердая нота. — Спасибо. Но нет. Мне нужно… мне нужно одной. Разобраться во всем. Прощай, Лев.
Она развернулась и пошла прочь, ее стройная фигура постепенно растворяясь в серой пелене надвигающегося вечера. Он смотрел ей вслед, понимая, что прощается не просто с женщиной, а с призраком своей юности, с долгой, изматывающей иллюзией, которая питала его столько лет. И в душе не было ни боли, ни горечи. Лишь тихая, щемящая пустота, как после долгой болезни.
Он достал телефон. Позвонил матери, успокоил ее срывающийся голос. Потом стоял, не решаясь набрать другой номер. Тот, что знал наизусть. Рука дрожала. Наконец, он нажал кнопку.
— Алло? — послышался знакомый, такой родной голос. Тихий, как шелест листвы.
— Галя… это я. Выпустили. — Он сглотнул ком в горле.
На том конце провода повисла короткая пауза. — Я знаю. Арсений Леонидович звонил. Как ты?
— Ничего. Галя, я… можно я приду? Ненадолго. Просто… увидеть Машу.
— Она уже спит. Но… приходи. Дверь не заперта.
Он ехал в автобусе, глядя на мелькающие огни родного, но вдруг ставшего чужим города. Сердце билось часто, тревожно. Он боялся этого порога больше, чем тюремных ворот.
Квартира, в которой он прожил столько лет, пахла так же — яблоками, чистотой и легким ароматом ее духов, тонким, едва уловимым. В прихожей горел ночник. Галя вышла из кухни, вытирая руки о полотенце. Она была в простом домашнем халате, волосы собраны в небрежный пучок. И она была самой прекрасной женщиной, которую он когда-либо видел.
— Проходи, — сказала она просто. — Я чай ставлю.
Он на цыпочках прошел в комнату дочери. Маша спала, зарывшись носом в подушку, ее светлые волосы рассыпались по наволочке. Он стоял, боясь дышать, впитывая в себя этот образ — самый дорогой, самый важный в его жизни. Девочка что-то пробормотала во сне и улыбнулась. У него сжалось горло.
— Она все время спрашивает про тебя, — тихо сказала Галя с порога. — Говорит, что папа самый сильный и все наладит.
Он не смог сдержаться. Повернулся к ней, и слезы, которых не было ни в камере, ни на допросах, ни при встрече с Аленой, хлынули потоком, беззвучно, сжигая все на своем пути — и страх, и вину, и прошлое. Он плакал за друга, за свою слепоту, за потерянные годы. Галя не подошла, не обняла. Она просто стояла и смотрела, и в ее зеленых, глубоких глазах было понимание и та самая, безмолвная и всепрощающая, сила, которой ему так не хватало всю жизнь.
Потом они сидели на кухне. Пили чай из старых, потрескавшихся кружек. Он рассказывал. Все. О своей старой, нелепой любви к Алене. О ревности. О том, как предавал их брак каждый день, оставаясь с ней физически, но мыслями улетая к другой. О своем позорном порыве в доме вдовы друга. Он выворачивал душу наизнанку, и с каждым словом ему становилось легче, будто с него снимали тяжелые, мокрые одежды.
Галя слушала молча. Не перебивая. И когда он закончил, опустив голову в ладони, она тихо сказала:
— Я всегда знала, что ты любишь другую. Просто надеялась, что однажды ты оглянешься и увидишь нас. Меня и Машу. А потом… потом поняла, что надеяться больше не на что. И отпустила тебя. Не потому что разлюбила. А потому что люблю.
Он поднял на нее глаза, полные изумления и стыда. — Как ты можешь… после всего этого…
— Время, Лев, — она чуть улыбнулась, и в уголках ее глаз обозначились лучики морщинок, которые он почему-то никогда раньше не замечал. — Оно не лечит, как говорят. Оно расставляет все по местам. Стирает ненужное. И обнажает главное. Твое главное сейчас — там, в комнате. И здесь, за этим столом.
Он протянул руку через стол, и она, после мгновения колебания, положила свою ладонь в его. Ее рука была теплой, живой, самой настоящей.
— Я не прошу прощения, — прошептал он. — Его нужно заслужить. Всю оставшуюся жизнь.
— Никто ни у кого не в долгу, — ответила она. — Мы просто начинаем заново. С чистого листа. С сегодняшнего дня.
За окном темнело. Где-то далеко, за сотни километров, дремала под первым снегом тайга — вечная, безмолвная, равнодушная к человеческим драмам. Там, на поляне, уже лежал тонкий слой инея на месте, где пролилась кровь. Но здесь, в тепле маленькой кухни, откуда доносилось мирное посапывание спящего ребенка, начиналась новая история. История не о страсти, не о ревности, не о смерти. История о тихом, повседневном чуде — о второй возможности, дарованной самой жизнью тем, кто осмелился оглянуться и наконец-то увидеть то, что всегда было рядом. И в этом простом, безыскусном открытии заключалась такая глубокая и неизбывная красота, перед которой меркли все былые бури и трагедии. Просто жизнь. Настоящая. Их жизнь.
