Случайная попутчица брякнула, что моя жена изменяет. Я выкинул ее на тридцатиградусный мороз, а вернувшись домой, застукал любовника жены — и тогда понял, что эта женщина была моим последним шансом на спасение
Морозный воздух был густым и звонким, будто хрусталь. Застывший мир вокруг казался вырезанным из цельного куска льда – безмолвным, сияющим, бесконечно белым. Громадина лесовоза, похожая на древнего мамонта, тяжело продиралась сквозь эту застывшую красоту, оставляя за собой колею. В кабине царила тишина, нарушаемая лишь ровным гулом мотора. Виктор, рулевой этой стальной горы, всматривался в белую пелену, где сливались небо и земля.
– Смотри-ка, – хрипловато произнес его напарник, Константин Петрович, мастер участка, отрываясь от дремоты. – Вон, у края дороги. Не иней ли на ели?
Виктор прищурился. Сначала действительно казалось, что это просто причудливое нагромождение снега на одинокой сосне. Но фигура двинулась, подняла руку. Человек. В этой ледяной пустыне, за многие километры от жилья.
– Живая? – крикнул Константин, прильнув к стеклу.
Машина, с неохотой скрипнув тормозами, остановилась. Из облака выхлопного пара к ним подошла женщина, закутанная так, что виден был лишь кончик носа и глаза – глубокие, удивительно светлые даже в этот пасмурный день.
– Возьмите до райцентра, – голос был спокойным, но в нем звучала усталость. – Больше надеяться не на кого.
– Да как же оставить, – отозвался Константин Петрович, открывая дверь. – Забирайся, греться будешь.
Он помог втащить скромную дорожную сумку. Женщина, забравшись в кабину, с трудом стянула грубые варежки и принялась растирать побелевшие пальцы. Тепло, идущее от печки, было живительным.
– Что за нужда по таким дорогам одной скитаться? – проворчал Виктор, вновь трогаясь с места. – Места глухие, не то что люди, звери сейчас редкость.
– Меня дед Федот на санях подвез от деревни, – объяснила она, отогреваясь. – Там, в Заовражье, всего семь домов осталось, да и те еле дышат. Он один на все село с лошадью. Без него – хоть в лесу пропадай. К матери еду, она там одна осталась, ни в какую не хочет покидать избу. Вот и навещаю, как могу. Зимой – редко, тяжело.
– А нам не страшно с незнакомцами ехать? – спросил Константин Петрович, с любопытством разглядывая попутчицу.
Она повернула голову, и ее взгляд скользнул по лицам мужчин, ненадолго задержавшись на Викторе. Тот был сосредоточен на дороге, его профит казался высеченным из камня – твердый подбородок, прямой нос, темные ресницы, припорошенные инеем от дыхания.
– Нет, – тихо ответила она. – Не страшно. Когда вашу машину увидела, внутри что-то ёкнуло, тепло такое разлилось. Значит, к хорошим людям попала.
– Чутьё, значит, имеешь, – усмехнулся Виктор, не отводя глаз от дороги.
Вскоре показался вагончик, где заканчивался путь Константина Петровича. Он собрал свои вещи, пожал Виктору руку.
– Спасибо, друг. И вам, гражданка, счастливого пути. Имя-то ваше?
– Марина Семеновна.
– Легкой дороги, Марина Семеновна.
Когда они остались вдвоем, тишина в кабине стала иной, более плотной. Женщина сбросила платок и шапку, расстегнула тяжелую, поношенную дубленку. Из-под нее выглянул простой вязаный свитер. Волосы, освободившись, оказались цвета спелой пшеницы – светлыми, с золотистым отливом, будто впитавшими в себя редкое сибирское солнце.
– Так вам до самого райцентра? – переспросил Виктор.
– Дальше. В село Светлицу.
– Знаю такое. Край света, да с красивым названием.
– Там мой дом. А мать… мать моя в той глуши, как скала. Не сдвинешь. Я ей и жилье присмотреть пыталась, и к себе звала. Говорит, корни тут ее, и все тут. Не знаю уж, что и делать.
Ее взгляд упал на потертую куртку Виктора, на тонкий свитер под ней.
– А тебя разве домашние теплее одеть не могут? Легко же застудиться.
– Привык, – коротко бросил он. – Не по мне эти ватные пуховики. Сковывают.
– Дорога дальняя, – мягко перевела она разговор. – У меня с собой есть. И термос с чаем, и пирожки с картошкой, мама напекла. Не гони лошадей, давай передохнем? Видно же, устал.
Виктор кивнул, съехал на широкую обочину, заглушил мотор. Наступившая тишина была оглушительной. Он достал свой термос и сверток с бутербродами. Марина развернула клетчатую ткань, и в кабине запахло домашним тестом, топленым маслом, чем-то бесконечно родным.
– Попробуй моих, – предложила она. – Все свое, с маминого огорода. Картошка своя, лук свой. А ягоды-грибы у нас какие… Летом выйдешь за калитку – и вот он, весь лес в ладонях. Только теперь чужие наезжают, все подчистую сметают.
– Молодая еще, – вдруг сказал Виктор, внимательно посмотрев на нее. – А говоришь… как староверка какая-то. Мудро, что ли.
Она тихо рассмеялась, и лицо ее сразу преобразилось, помолодело.
– Я и есть отсюда, коренная. Здесь выросла, а потом… потом ветром в другие края занесло. Замуж вышла, уехала.
Радость сошла с ее лица, будто тучка закрыла солнце.
– Чего примолкла? – спросил Виктор, отламывая кусок пирога. – Угощаешь, а сама не ешь.
– Вспомнилось… Как кусок в горле встал. Ранний брак мой был. Он старше, речи сладкие говорил, родителей обворожил. А оказалось – песок вместо сахара. Через полгода ушла, в чем была. Потом второй… Сынок родился, свет в окошке. Но муж его больше друзей своих любил, да зеленого змия. Пыталась вытянуть, душу вкладывала… В ответ – побои да брань. Ушла я с сыном, Андрейкой. Видно, чутье мое тогда спало, вот и ошибалась в людях.
Она отвернулась к заиндевевшему стеклу, чтобы скрыть навернувшуюся влагу.
– Да и что, – сказал Виктор неожиданно мягко. – Не они одни на белом свете. Такая, как ты, и медведя в берлоге не испугается. Неужто сердца настоящего не заслужила?
– Встречались… Да не те. И сына моего не принимали. Андрей сейчас в техникуме, скоро диплом получать будет.
Она снова повернулась к нему, и в ее глазах горел странный, смелый огонек.
– А ты, Виктор, случайно встреченный… ты по душе мне пришелся. Ой, как пришелся. Так бы и слушала тебя, да в окно смотрела, когда ты в рейс уедешь. Я ведь человек постоянный. Если люблю – то навек.
Виктор резко дернул плечом.
– Холостякам такие речи говори. А я семьянин. Жена дома ждет.
– Ждет ли, Виктор? – вырвалось у нее, и сразу же она испугалась собственной дерзости. – Может, не одна она в твоей постели…
Он резко ударил по тормозам. Лесовоз, груженый бревнами, жалобно скрипнул, остановившись посреди белого безмолвия.
– Вон! – его голос был низким и жестким, как удар топора. – Быстро!
– Да куда же? Мы же не доехали!
– Пешком дойдешь! Нечего здесь небылицы плести!
– Виктор, прости, сорвалось! Не подумав сказала! Доедем до места, и как в воду канем. И не увидимся больше.
– Я сказал – выходи!
Молча, дрожащими руками, она надела шапку, накинула платок, выбралась из высокой кабины. Холод обжег ее, как огнем. Машина, фыркнув черным дымом, медленно тронулась с места, стала удаляться, превращаясь в темную точку.
И вдруг – она остановилась. Проехав не больше ста метров, замерла, и лишь выхлопная труба выдавала ровное, негромкое постукивание. Сердце Марины заколотилось. Не веря в удачу, боясь, что это мираж, она подхватила сумку и пошла по накатанной колее.
В кабину села, не говоря ни слова. Виктор не глядел на нее. Он хотел проучить, да не смог – оставить человека в этом ледяном плену было выше его сил. Они молчали весь оставшийся путь.
В райцентре, когда она выходила у автовокзала, он наконец заговорил:
– Спасибо не надо. И денег не надо.
– Прости меня, Виктор, за глупые слова. И жену твою прости, забыть надо. Ты хороший человек, я это почуяла. Счастья тебе настоящего.
– И тебе не болеть, – буркнул он в ответ.
Разгрузился Виктор уже в сумерках. Слесарь Николай, старый товарищ, вызвался подбросить его до дома на своей видавшей виды «Волге».
– У тебя она, как младенец, – заметил Виктор, – еле слышно мурлычет.
– Берегу, – ухмыльнулся Николай. – Не то что ваши дровосесы.
Казалось, весь мир спал. Ворота его дома были заперты на щеколду, окна темны. «Уснула, Ольга, – подумал он с нежностью. – Не буду будить». Он обошел дом с задворок, через огород, тихо вошел в сени. Дверь в дом была заперта изнутри. Постучал. Ответа не было. Стучал сильнее.
– Кто там? – раздался наконец сонный, напряженный голос жены.
– Это я, открывай, замерз уже.
– Ты же завтра должен был быть!
– Получилось сегодня.
В доме пахло чаем и чем-то чужим, незнакомым. Раздеваясь в прихожей, он наклонился, чтобы снять сапоги, и взгляд его упал на табурет. Под ним валялся носок. Не его. Яркий, модный, с узором. Ледяная волна прокатилась по спине.
В сенях что-то грохнуло. Виктор, не помня себя, выскочил туда босиком. Распахнутая наружная дверь, мелькнувшая в проеме темная фигура в пуховике – и только ветер, врывающийся в дом. Он рванулся в погоню, не чувствуя ледяного пола под ногами. Настиг у калитки, когда тот возился с засовом. Успел схватить за капюшон, в темноте мельком увидел испуганное лицо, темные усики. Капюшон остался в его руках. Беглец юркнул в переулок.
Вернувшись в дом, он увидел Ольгу. Она стояла посередине комнаты, бледная, с взъерошенными волосами, в небрежно накинутом халате, и в ее руке была кочерга.
– Только тронь, – прошипела она.
– Это кто? – голос Виктора был страшен.
– А ты? Откуда я знаю, чем ты там в разъездах занимаешься? Годами пропадаешь!
– Да я ни разу… даже мысли не допускал!
– А я допускала! Надоело! Надоели твои вечные командировки, твое молчание, эта жизнь от звонка до звонка! Я – не вещь, которую можно на полку поставить до лучших времен!
Он кричал, она кричала в ответ. Потом наступила гробовая тишь. Ненависть, горькая и тяжелая, подкатила к горлу. Он вспомнил, как отдалилась от него Ольга в последний год, как жили они параллельно, не пересекаясь. Спать лег на диван в зале. В голове гудело. И вдруг, сквозь этот хаос, проступило лицо той попутчицы, ее светлые глаза. «Это она накаркала, – с отчаянием подумал он. – Зачем я ее взял?» Цеплялся за эту мысль, как утопающий за соломинку, лишь бы не признавать очевидного.
Утром за завтраком он попытался говорить спокойно.
– Кто вчера через забор перемахнул? Хотел познакомиться, да только капюшон его и остался. Неужто к тебе в гости заскакивал?
Ольга молча разливала чай. Руки ее не дрожали, но в глазах стояла решимость.
– Давно это длится? – не отступал он.
– Степан, – сказала она наконец, глядя на чашку. – Мы живем под одной крышей. И все. Ты дал мне и Кириллу дом, ты был хорошим отцом. Я благодарна. Но… время наше вышло. Раз уж так случилось, значит, так и надо.
– Чего тебе не хватало? – вырвалось у него, и в этом вопросе была вся его боль.
– Всего хватало, – она подняла на него глаза, и в них была жалость. – Но душа… душа к другому потянулась. Я не могу лгать больше.
– И тело потянулось, – глухо закончил он. – Уходишь?
– Ухожу.
Она уехала через неделю. Собирала вещи молча, избегая его взгляда. Уезжала к матери. А через месяц выяснилось, что тот самый «усик» – тихий инженер из строительной конторы – сделал ей предложение.
Пустота в доме стала осязаемой. Виктор возвращался с работы в холодные, темные комнаты. Лишь мать да брат иногда навещали, приносили еду, прибирались. Но дорога теперь стала его единственным утешением. И каждый раз, проезжая ту самую развилку, где поднял он Марину, сердце его сжималось. Он не мог простить той странной прозорливости, но и забыть ее лицо – тоже.
В один из выходных, не в силах сопротивляться внутреннему порыву, он сел в свою личную машину и поехал в Светлицу. Остановился у сельского магазинчика.
– Простите, а где тут Марина Семеновна живет? – спросил он у пожилой женщины, греющейся на крылечке.
Та пристально его оглядела.
– А ты кто будешь, родимый?
– Знакомый. Из райцентра.
– Анна Семеновна – это я, – с хитринкой в глазах сказала старушка. – Только не помню тебя, милок.
Виктор не сдержал улыбки.
– Нет, я не вас ищу. Еще одна Марина Семеновна, помоложе. Сын у нее, Андрей.
– А-а, Анютка наша! У Сергея Ивановича, у фермера, учетчицей работает. Да вон, крайняя изба за околицей, с голубыми ставенками.
Изба с голубыми ставнями. У ворот, в простой телогрейке и платке, Марина расчищала снег. Увидев подъезжающую машину, она выпрямилась, и рука с лопатой замерла в воздухе. Узнала мгновенно. В глазах мелькнули испуг, удивление, и что-то еще, быстро погашенное.
– Вы как тут?.. Нашли-таки.
– В кабине на «ты» переходила, а теперь на «вы», – сказал он, выходя. – Здравствуй.
– Здравствуй, Виктор. Что привело?
Он подошел, взял у нее из рук лопату, взвесил ее.
– Неудобная. Черенок гниловат, лоток погнулся.
– Я приноровилась.
– Не дело это, – коротко бросил он и принялся легко и быстро сгребать снег. – Так откуда ты знала?
– Про что?
– Про Ольгу. Про то, что у нее кто-то есть. Может, видела их в райцентре?
Она сгорбилась, будто от удара.
– Не видела я ничего, Виктор. Не знала. Сорвалось тогда, от душевной боли, от того, что понравился ты мне сразу. Я же прощения просила. Поезжай, живи спокойно.
– Поздно. Твои слова сбылись.
Она медленно опустилась на скрипучую лавку у забора.
– Ой, горе… Чем я могу помочь?
– Ничем. Сломалось. Вот только понять не могу – почему? Казалось, все есть.
– У каждого свое «все», – тихо сказала она. – Мне бы, например, не дом богатый, а человека, который на работу уйдет, а я бы уже ждала его к вечеру, скучала бы. Чтобы думать о нем было радостью. Чтобы любовь была тихой, как этот снег, и крепкой, как корень.
– И я так хотел. А она – нет.
– Может, вернуть еще можно? Побороться?
– Нет. Машину можно починить. Доверие – нет.
Он остановился, оперся на лопату.
– А ты бы смогла? Ждать. Не оглядываться.
Она встала, лицо ее стало строгим.
– Нет, Виктор. Тебя ждать не буду. Не мучай меня и себя. Сказал ты это сгоряча, как и я тогда. Уезжай. И больше не приезжай. Не смущай покой.
Взяла свою лопату из его ослабевших рук.
– Прощай.
Он уехал. Она стояла у ворот, сжимая в руке холодное дерево черенка, пока машина не скрылась за поворотом. «Господи, – думала она, – кому счастье дается, тот его не бережет. А кому бы дорожить – тому и нет его». Вышла во двор, к колодцу, и долго смотрела на свое отражение в темной, неподвижной воде.
Время текло, как медленный сибирский ручей подо льдом. Виктор работал. Константин Петрович, как-то ехавший с ним, заметил перемену.
– Что-то ты, друг, совсем безрадостный стал.
– С женой разошлись.
– Бывает… Духом не падай. Встретится еще твоя судьба. Вот помнишь, ту попутчицу? Марину? Женщина-то, я гляжу, была душевная, светлая какая-то.
Виктор молчал. Потом, сжав руль, рассказал все: про пророчество, про ночь измены, про свою поездку в Светлицу.
– Нашел, значит, – задумчиво протянул Константин Петрович. – А она тебя… прогнала. Да не прогнала, брат. Защитилась. Ты с неба на ее голову свалился со своей бедой. Ей время нужно было. А ты – нет. Ты правды хотел, а она правду свою тебе сразу выложить испугалась. Женское сердце – не ларец с готовыми ответами.
Эта мысль запала Виктору в душу. Он стал вглядываться в лица людей на улицах райцентра, искал в толпе светлые волосы, прямой и спокойный взгляд. Но ее не было.
А Марина, в своей Светлице, тоже не находила покоя. Подруга Вера, навестившая ее, сразу все поняла.
– Затуманилась ты, Марьюшка. Сердцем где-то витаешь.
– Да что ты, все как всегда.
– Как всегда? Анна Семеновна, твоя тезка-соседка, сказывала, что искал тебя мужчина. Небось, тот, с лесовоза?
Марина вздохнула и призналась во всем.
– Дура ты, дура! – воскликнула Вера. – Да он ради любопытства за двадцать верст бы не поехал! Он к тебе потянулся! Ищи его!
– Не могу. Унижаться не буду.
– Не унижение – мудрость. Судьба-то, может, раз в жизни стучится.
Предвестником весны в Сибири бывает не тепло, а особый, яркий свет. Солнце, еще не греющее, но уже ослепительное. На автостанции в райцентре, унылой бетонной коробке, Виктор провожал дочь. Обнял, помахал ей вслед, и уже поворачивался к своей машине, как увидел ее.
Она стояла у платформы, ожидая автобуса в Светлицу, в том же платке, с той же скромной сумкой. Спиной к нему. Но он узнал ее сразу – по стану, по тому, как держала голову.
– В Светлицу? – спросил он, подходя.
Она обернулась. Глаза расширились от изумления.
– Да… в Светлицу. Здравствуй, Виктор.
– Здравствуй, попутчица. А я дочку провожал.
– А мой Андрей на прошлой неделе уехал.
Он взял ее сумку.
– Поедем со мной. Брось этот билет.
– Нельзя… я уже…
– Можно все, – перебил он мягко, но твердо. – Раз предлагаю.
Она молча последовала за ним к машине. В салоне пахло бензином, кожей и свежестью.
– Чего молчишь? В первый раз рекой лилось.
– Тогда я была смелей. Теперь боюсь.
– Чего?
– Ошибки. Снова ошибиться.
– Лопату ту, неудобную, так и не сменила?
– Нет. Руки не дошли.
Он тронулся с места, и знакомый путь за окном поплыл навстречу.
– А мать когда забирать будешь? Все еще в Заовражье?
– Весной. Если уговорю.
– Уговоришь. Я помогу. Машину дам, людей.
– Спасибо. Но не хочу быть обязанной.
– Своим не в счет.
Она посмотрела на него, и в ее взгляде таял лед недоверия.
– Своим?
– А то как же? Землячка. И… встреча у нас уже третья по счету. Судьба, что ли.
– Судьба не такая навязчивая, – она чуть улыбнулась.
– Ну, значит, моя личная настойчивость. Поедешь со мной дальше, Марина?
– «Дальше» – это куда?
– Вот хоть до конца этой дороги. А там… посмотрим. Будем чай пить, про жизнь говорить. Лопату твою починю. Как тебе?
Она смотрела на его руки, уверенно лежавшие на руле, на сосредоточенное, доброе лицо.
– Сначала чай, – сказала она. – А потом уж лопату.
Весной они перевезли ее мать в Светлицу, в дом с голубыми ставнями. А Марина переехала в райцентр, в дом Виктора. В нем еще пахло одиночеством и старыми обидами, но они вымыли полы, распахнули окна, и ворвавшийся ветер принес запах тающего снега и надежды. Купили не новую мебель, а просто новую – общую. Задумали баню строить к следующей зиме.
Летом дом наполнялся голосами: приезжала дочка Виктора, Катя, подросший Андрей, наведывался и Кирилл, приемный сын, уже простивший мать и нашедший в Марине тихую, понимающую доброту.
А под осень Марина сообщила Виктору новость, от которой у него перехватило дыхание. Они сидели на крыльце, наблюдая, как багряное солнце тонет в малинной дымке за лесом. Она просто взяла его руку и приложила к своему еще плоскому животу. И все стало ясно без слов. Общий ребенок. Начало новой, общей истории.
Пришла зима, долгая и морозная. Марина, уже округлившаяся, часто сидела у окна, вязая маленькие пинетки, и ждала. Ждала звука его мотора, шагов на крыльце, стука двери. И когда он входил, весь в инее, пахнущий холодом и лесом, она подходила к нему, и он, не снимая куртки, осторожно обнимал их обоих – ее и свое будущее.
– Ждала, Маринушка? – шептал он, прижимаясь щекой к ее волосам.
– Ждала, Виктор. И всегда буду ждать. Я ведь теперь твоя попутчица. До самого конца пути.
И за окном, в темноте, тихо падал снег, укутывая землю в белый, чистый покров, скрывая старые колеи, готовя мир к новой весне. Их путь только начинался, и он обещал быть долгим, не всегда легким, но – общим. И в этом было главное счастье: идти вперед не в одиночку, а рука об руку, согревая друг друга теплом своих сердец в самом лютом морозе.
