Её заставили на коленях вытирать сапоги его новой пассии. Они не знали, что час назад она стала единоличной владелицей всего этого цирка и уже сменила замки в его кабинете
Небо над городом раскрылось бесконечной водяной пеленой, застилая улицы серым, струящимся полотном. Казалось, сам воздух стал тяжелым от влаги, а каждый звук приглушился мерным, убаюкивающим шорохом. София Серегина, подняв воротник старого плаща, на секунду задержалась под потоками, стекавшими с кованого козырька, и лишь затем толкнула массивную дверь, украшенную витым бронзовым орнаментом.
Внутреннее тепло обволакивало, как пар от чаши. Воздух был густым и сложным, сотканным из аромата древесной смолы, томленого лука, дорогого паркета и едва уловимой ноты увядающих лилий. Это был не просто запах — это было дыхание места, знакомого до боли.
— Эй, куда прешь? — раздался из угла голос, лишенный всякой заинтересованности. Человек в темной униформе, чьи плечи казались неправдоподобно широкими, не отрывал взгляда от экрана телефона. — Для персонала вход сбоку, возле фонаря.
София лишь кивнула, не произнося ни слова. Она знала о боковом входе. Она помнила каждый выступ в известняковой кладке этого здания, каждый изгиб лепнины на потолке, потому что два десятилетия назад её отец, Лев Анатольевич, собственноручно выбирал для него эскизы. Теперь же она была тенью в поношенной одежде, с ведром и тряпкой в руках. Её ладони, обычно ухоженные, были спрятаны под резиной, а волосы — под бесформенным темным беретом.
В подсобном помещении пахло иначе — стойкой остротой моющих средств, пылью и старой бумагой.
— Первый день? — Женщина за столом, чье лицо казалось отражением усталости, протянула ей связку ключей. — Как тебя?
— Соня, — тихо ответила София, опуская глаза.
— Ладно, Соня. Запомни два правила. Не мелькай в главном зале, когда там народ. И если увидишь Арсения Игнатьевича — делай вид, что тебя нет. Его спутница, Вероника, не любит… лишних взглядов. Расчет в конце дня, если ничего не разобьешь. Ясно?
— Ясно.
Коридор, ведущий в сердце здания, был длинным и слабо освещенным. Софии требовалось продержаться здесь несколько часов — ровно столько, чтобы её доверенные люди завершили свою работу в тишине кабинетов, переподписав документы и взяв под контроль цифровые ключи от всего предприятия.
Арсений Игнатьевич появился ближе к полудню. Он вошел неспешно, с безмятежностью человека, уверенного, что пространство вокруг принадлежит ему. Линия его костюма была безупречна, а взгляд скользил по обстановке с легкой снисходительностью. Всего несколько лет назад он был лишь помощником, почти что учеником её отца. «Надежный, как скала», — говорил Лев Анатольевич. Надежность эта обернулась иным, когда болезнь сковала волю и силы старого хозяина. София была тогда далеко, ухаживая за матерью, и подписывала бумаги, не вникая в суть. По возвращении же она обнаружила, что семейное дело погрязло в долгах, а скромный помощник разъезжал на роскошном автомобиле и рассуждал о перспективах.
Рядом с ним парила Вероника. Её образ был вызовом хмурому дню: светлое пальто, каблуки, отстукивающие резкий ритм по мрамору.
— Арсений, взгляни же! — её голос, звонкий и требовательный, разрезал тишину фойе. — Вся подошва в грязи! Твои люди даже лужи засыпать не в состоянии!
Арсений, заметив Софию, присевшую с тряпкой у плинтуса, нахмурился.
— Эй, — щелчок пальцами прозвучал сухо, как выстрел. — Подойди сюда.
София медленно выпрямилась, чувствуя онемение в коленях.
— Возьми свою тряпку, — произнес он, указывая на изящные сапожки Вероники. — Вытри. Аккуратно.
— Простите? — едва слышно переспросила София.
— Ты плохо слышишь? Вытри грязь. Немедленно.
Вероника с легким вздохом выставила ногу вперед. На тонкой замше действительно серели капли уличной слякоти.
Внутри у Софии всё замерло, превратившись в холодный, тяжелый ком. Сопротивляться? Сорвать тонкий флер обмана раньше времени? Нет, ещё не всё было готово. Любое движение могло спугнуть, заставить его насторожиться.
Она подошла. Опустилась на колени. Мягкой влажной тканью она осторожно коснулась поверхности кожи, снимая каждую частицу грязи.
— Ну вот, — проговорила Вероника, глядя куда-то поверх её головы. — Когда нужно, можешь быть полезной. Арсений, я умираю от голода.
Они удалились вглубь зала. София оставалась на холодном полу, сжимая в руке мокрую тряпку. Вода стекала с кончиков её пальцев, образуя маленькую темную лужу на светлом камне.
— Не сильно допекли? — раздался приглушенный, хрипловатый голос.
Она обернулась. В дверях, затененный косяком, стоял мужчина в простой рабочей одежде. Лицо его было испещрено морщинами, как карта прожитых лет, а в глазах светилась тихая, усталая доброта.
— Бывает, — ответила София, поднимаясь. — Вы — Николай Фаддеевич?
— Он самый. А ты новенькая? Терпи, милая. Арсений Игнатьевич — он любит порядок. И чтобы порядок этот ему прислуживал.
— Давно вы здесь работаете?
— С того самого дня, когда двери открылись, — старик прислонил к стене метлу. — Еще при Льве Анатольевиче начал. Вот это был человек! Каждое утро здоровался за руку, помнил имя каждого. А этот… — он махнул рукой. — Всех, кто помнит старое, постепенно вытеснил. Меня оставил, наверное, потому что я уже часть интерьера, как эта лестница. Да и куда мне, старику? Жена болеет, нужны средства.
София пристальнее взглянула на него.
— Николай Фаддеевич, а вы помните дочь Льва Анатольевича?
— Софью-то? — его лицо внезапно ожило, морщины разошлись в мягкой улыбке. — Как же не помнить. Бегала тут ребенком, смеялась, книги свои на том диване читала. Светлая была. Потом уехала, говорят, дела семейные… Жаль, что не вернулась. Продал ей Арсений сказку, будто дело никуда не годится, она и поверила. Эх, времена…
В кармане плаща тихо прозвучала вибрация. Одно-единственное сообщение: «Все готово. Печати поставлены».
София сняла резиновые перчатки и опустила их в ведро. Легкий всплеск прозвучал в тишине подобно колокольному звону.
— Николай Фаддеевич, — сказала она, и голос её зазвучал иначе — глубоко, уверенно. — Идите домой. К супруге. Сегодня ваш выходной. С полной оплатой.
— Что ты, детка? Арсений Игнатьевич увидит — конец.
— Он больше ничего не увидит. Идите.
Она вошла в главный зал неспешной, твердой походкой. На ходу расстегнула плащ, и из-под него показалось простое платье из мягкой шерсти. Сняла берет, и волосы, цвета темного янтаря, упали на плечи.
Арсений и Вероника сидели у высокого витражного окна. Официант склонялся над бутылкой, обернутой в полотенце.
— Я же приказывал не появляться здесь! — его голос громыхнул, нарушая спокойную атмосферу зала. — Вон!
София приблизилась к их столику. Молча взяла бокал Арсения, поднесла к свету.
— Бордо, восьмидесятого года? Удивительно, как «убыточное» предприятие позволяет себе такие изыски.
— Ты с ума сошла? — Вероника отодвинула стул с резким скрежетом. — Арсений, убери эту… эту горничную!
Арсений побледнел. По его лицу пробежала тень смутного узнавания. Он медленно поднялся.
— Охрана! Немедленно!
— Охрана вас не услышит, — спокойно произнесла София. — Полчаса назад им был вручен расчет. Вместе с вашей администраторшей, которая вела двойную бухгалтерию.
Он замер, вглядываясь в её черты, будто пытаясь разглядеть сквозь туман лет другого человека.
— София… Львовна? — наконец вырвалось у него шёпотом.
— Да.
— Но ты… тебя не должно быть здесь. Ты в Женеве.
— Я вернулась. Час назад права на это здание и весь бизнес были переоформлены на мое имя. Мои представители уже уведомили все необходимые инстанции.
Он попытался рассмеяться, но звук вышел сдавленным, неуверенным.
— Блеф. Так быстро нельзя… У меня есть договор! Полномочия!
Она достала из складки платья небольшой планшет, коснулась экрана. На нем загорелась схема здания со множеством светящихся точек.
— Управляющий, заставляющий уборщицу вытирать сапоги своей спутнице, даже не подозревает, что цифровые ключи от всех дверей и систем уже сменили владельца, — проговорила она, не отводя взгляда. — Попробуйте открыть дверь своего кабинета.
Арсений, словно в тумане, направился к массивной двери в торце зала. Нажал на ручку. Ничего. Приложил карту-пропуск. Тихий щелчок, и красный индикатор холодно мигнул ему в ответ.
Он обернулся. Вся надменность с него слетела, обнажив пустоту и страх.
— София Львовна, — его голос предательски дрогнул. — Мы можем всё обсудить. Я всё объясню. Это была сложная финансовая конструкция, я хотел спасти дело…
— Спасти? — она сделала шаг ближе. — Вы разобрали по кирпичикам дело моего отца. Вы унижали тех, кто десятилетиями хранил это место. Николай Фаддеевич получает гроши, в то время как ваша спутница попирает его труд каблуками.
— Эта… эта женщина? — Вероника вскочила, её глаза метали искры. — Арсений, что это значит? Она лжет!
— Замолчи! — прошипел он, не глядя на неё. — Ради всего святого, просто замолчи!
Он снова обратился к Софии, и в его жесте было что-то умоляющее.
— София, мы же… мы почти родные. Твой отец мне верил…
— Именно. Он верил. А вы предали эту веру. Завтра сюда приедет ревизионная комиссия. И если в книгах обнаружится хоть одна недостача — а я знаю, их там немало, — вам придется отвечать по всей строгости.
— Я всё восстановлю! Дай мне время!
— У вас есть десять минут, чтобы собрать личные вещи из гардеробной. Новая служба безопасности уже в пути.
Он беспорядочно ощупал карманы, выуживая ключи.
— Вероника, идем!
— Куда? — её голос взлетел до визгливой ноты. — В ту маленькую квартиру? Ты говорил, что это всё твое! Что ты хозяин!
— Глупая женщина! — он, не оглядываясь, почти выбежал на улицу, оставив на вешалке свое пальто.
Вероника осталась одна посреди зала. Она смотрела то на захлопнувшуюся дверь, то на Софию. Затем, резко подняв голову, собрала свою сумочку и пошла к выходу настолько величественно, насколько позволяли обстоятельства. Лишь на пороге её каблук соскользнул с мокрой плитки, и она едва удержала равновесие, судорожно ухватившись за косяк.
Поздним вечером София стояла в кабинете отца. Комната хранила следы чужого присутствия — резкий парфюм, не те книги на полках, чужая пепельница на столе. Она распахнула высокое окно, и в комнату ворвался чистый, морозный воздух, смывая прошлое.
В дверь постучали, так тихо, что звук почти утонул в тишине.
На пороге стоял Николай Фаддеевич. Он держал в руках потрепанную кепку.
— София Львовна… Мне сказали на входе, новые люди в форме… Что вы теперь здесь главная.
— Проходите, Николай Фаддеевич. Присаживайтесь.
Он осторожно опустился на край кресла, как бы боясь занять слишком много места.
— Неужели правда? Избавились от него?
— Навсегда.
— Слава богу, — прошептал он, и его глаза блеснули влагой. — А я вот… принес. Заявление. По собственному желанию. Куда мне, старому пню, в новом лесу.
Он протянул сложенный вчетверо листок.
София приняла бумагу, не глядя разорвала её пополам, а потом еще и еще, пока от неё не остались лишь белые хлопья, которые она отпустила в корзину.
— Никаких увольнений. Завтра, если можете, выходите. Но не на вашу прежнюю должность.
— А на какую же? — удивился он, поднимая глаза.
— На должность смотрителя. Мне нужен человек, который знает душу этого дома. Которому я могу доверить его прошлое и будущее. Вознаграждение будет… — она назвала сумму, от которой старик медленно закрыл лицо руками. — Вам хватит и на лучшее лечение для супруги, и на покой в душе.
Плечи Николая Фаддеевича слегка вздрогнули. София подошла к нему, положила ладонь на его сухую, узловатую руку.
— Всё наладится. Мы вернем сюда жизнь. Ту самую, что была при отце. Только, возможно, станем мудрее и добрее.
За окном дождь окончательно стих. Ночь, черная и бархатистая, укутала город, и в темноте зажглись тысячи огоньков, словно кто-то рассыпал по земле жемчужины. София знала, что впереди долгие месяцы упорядочивания дел, непростых разговоров, ночных бдений над документами. Но впервые за много лет она чувствовала не тяжесть, а невероятную, крылатую легкость. Потому что дом вернулся к ней. И вместе с ним вернулась тихая, непреложная истина: даже самые темные тучи рано или поздно рассеиваются, уступая место чистому, золотому свету зари, который не просто освещает, а омывает мир, даря ему шанс начать всё сначала.
