Она ушла на фронт соплячкой с мечтой о любви, а вернулась с горстью пепла в медальоне вместо мужа — но война не знала, что она умеет цепляться за жизнь зубами
Лето 1939 года раскинулось над городом томным зноем, а в старом парке, где вековые липы шелестели густой листвой, царила прохлада и тишина, нарушаемая лишь воркованием голубей. Две молодые девушки, Лидия и Светлана, неспешно бродили по аллеям, рассыпая крошки темного хлеба из холщовой сумочки. Они были похожи на два полевых цветка, выросших рядом: одна — со светлыми, пшеничными волосами и ясными, как осеннее небо, глазами; другая — с темной, тяжелой косой и глубоким, задумчивым взглядом. Их дружба, начавшаяся еще за школьной партой, казалась нерушимой, как гранитная скала.
— Лидочка, а ты не отказалась от мысли о педагогическом? — голос Светланы, легкий и звонкий, разрезал тишину.
— Разве можно отречься от мечты? — улыбнулась Лидия. — Представляю, как буду вести за собой ребят, открывать им мир. А ты? Все еще в раздумьях?
— А мне институт не нужен, — покачала головой Светлана. — Отец говаривал: женское счастье — в семейном очаге, в детском смехе. Вот выйду замуж, рожу ребятишек, буду дом хранить. Муж пусть мир завоевывает.
— Какие старомодные речи! — мягко упрекнула подругу Лидия. — Разве для этого наши матери боролись за равенство? Мне кажется, в каждом сердце должна жить своя собственная, отдельная цель.
— А я вижу цель именно в этом, — начала было Светлана, но ее слова прервал чей-то молодой, немного смущенный голос.
— Девушки, простите за беспокойство!
Обернувшись, они увидели двух юношей в форме летного училища. Тот, что был чуть повыше и посветлее волосами, сделал шаг вперед, смущенно улыбаясь.
— Видите ли, произошла небольшая накладка. Купили два лишних порции пломбира, а на солнце они тают быстрее, чем мы успеваем их одолеть. Не хотите ли помочь нам в этом нелегком деле?
— С удовольствием, — быстро отозвалась Светлана, и в ее карих глазах вспыхнули веселые искорки. — Меня зовут Светлана, а это моя подруга Лидия.
— Я Виктор, — представился русоволосый юноша. — А мой немногословный товарищ — Константин.
Константин молча кивнул. Его темные, почти черные волосы падали на высокий лоб, а взгляд серых, внимательных глаз, остановившийся на Лидии, был спокоен и серьезен. Эта тишина и глубина внезапно смутили девушку, заставив ее первой нарушить паузу.
— Вы, значит, небо покорять учитесь?
— Да, — просто ответил Константин. — Второй год. Мечта детства.
Молчание снова нависло между ними, но тут Виктор и Светлана, уже успевшие оживленно заговорить, обернулись и весело позвали их за собой.
— Айда на озеро! Там лодки есть, покатаемся!
Вода была темной и зеркальной, отражая купол неба и облака, плывущие, как корабли из ваты. Грести взялись юноши. Виктор шутил и смеялся, залихватски управляя веслом, а Константин делал все молча, размеренно и уверенно. Постепенно и он начал говорить — тихо, вдумчиво, подбирая слова с особой тщательностью. Он рассказал, что его мать преподает литературу в гимназии, и что сам он обожает Тютчева и Фета. Лидия, в свою очередь, поведала о желании стать учителем, о любви к детям, о том, как представляет себе будущее — наполненное смыслом и светом. Она ловила каждое его слово, и что-то тихое и теплое, как первый луч солнца после долгой ночи, зарождалось в ее душе.
Расстались они уже тогда, когда закат окрасил город в багряные и золотые тона, а тени стали длинными и таинственными. Светлана осталась ночевать у Лидии, и девушки, устроившись на широком подоконнике, шептались до глубокой ночи.
— Ну как тебе они? — спросила Светлана, сверкая глазами. — Виктор — просто душа! Такой живой, непосредственный! Пригласил в следующую субботу в парк культуры, говорил, что там новые аттракционы появились. А тебе Константин?
— Он… необычный, — задумчиво ответила Лидия. — Кажется, в его тишине скрывается целый океан мыслей. И он понимает стихи не как набор рифм, а как живое дыхание.
— Ой, Лидок, скучно вам будет, наверное, вдвоем-то! — рассмеялась Светлана. — Сидеть да смотреть друг на друга глубокомысленно.
— А с Виктором, я уверена, скучать не придется, — улыбнулась Лидия в ответ.
— Это точно! — звонко согласилась подруга. — Уж я ему не дам засохнуть от тоски!
Спустя год, в разгар цветущего июня 1940-го, они сыграли двойную свадьбу. Это был день, сотканный из солнечного света, белоснежных кружев и искренних улыбок. Лидия и Константин, Светлана и Виктор — две пары, чьи судьбы теперь навеки переплелись. Немногие знали тогда, что Светлана уже носила под сердцем новую жизнь — маленькое чудо, обещанное любимому.
Лидия, верная своей мечте, стала студенткой педагогического института. Светлану же Виктор, после долгих и мягких уговоров, убедил подать документы в медицинский. «Даже ангелу-хранителю нужны собственные крылья», — говорил он, и в его словах была не просто шутка, а глубокая вера в нее, в ее силы и ум.
В январе 1941-го на свет появился маленький Артем, сын Светланы и Виктора. Их дом, наполненный теперь детским лепетом, стал общим пристанищем для обеих семей. Девушки, называвшие себя сестрами, делили все радости и тревоги. Мужья, словно братья, поддерживали друг друга в любом деле. Их союз казался нерушимым, выкованным из счастливых дней и взаимного уважения.
— Какой же он у тебя славный, — Лидия бережно качала на руках пятимесячного Артема, а тот хватался маленькой ручкой за ее палец. — Настоящий богатырь. Счастье ваше такое лучистое, им весь дом освещен.
— И у тебя все будет, Лиденька, все, — ласково ответила Светлана, поправляя край пледа. — Все только начинается. Как твоя учеба?
— Иду хорошо. Скоро практика в школе, боюсь немного, но и жду с нетерпением.
— А наши-то опять в отъезде, на этих учениях бесконечных, — вздохнула Светлана, и тень легкой грузи скользнула по ее лицу. — Знаешь, Лидочка… Я иногда ловлю себя на мысли, что мы с Витей — будто одно дерево на двух корнях. И если один корень повредится, второму не выжить. Я не представляю жизни без него рядом.
— Понимаю тебя, — тихо сказала Лидия. — Константин для меня — как тихая гавань. В нем есть такая надежность, такая глубина… Я благодарна судьбе каждый день за то, что она свела наши дороги.
— И я, — кивнула Светлана. — Мой Виктор — вся моя радость. И такой он заботливый отец! Хочу подарить ему еще дочку… нет, двух дочек! Чтобы смех в доме никогда не смолкал.
— Обязательно будут, — улыбнулась Лидия. — Кстати, не забыла, что скоро наша общая годовщина? Чем мужей порадуем?
— А я придумала! — глаза Светланы загорелись. — Давай сделаем им одинаковые подарки. Не просто вещи, а знаки. Есть в переулке за площадью старый мастер-ювелир, он создает кулоны-сердечки, они раскрываются, а внутри можно поместить маленькую фотографию. Вот, я уже наши с Витей вырезала, — она показала два крошечных снимка. — Сделай так же с Константином, отнесем мастеру, он к дате успеет.
— Но это, наверное, очень дорого?
— Дешевле хороших часов, которые ты присматривала. А смысла — в сто раз больше.
Лидия задумалась, глядя на сияющее лицо подруги, и затем решительно кивнула.
— Хорошо. Пусть это будет наш талисман. На счастье.
Праздничный стол ломился от угощений, воздух был густ от запаха домашней выпечки и радости. В углу, в резной колыбели, посапывал маленький Артем. Родители делились новостями, а молодые — смеялись и вспоминали первый день знакомства. Вдруг Виктор и Константин, переглянувшись, встали одновременно.
— Дорогие наши, у нас есть для вас небольшой сюрприз, — произнес Виктор, и его обычно веселое лицо стало торжественным. — Костя, показывай.
Константин достал два аккуратных свертка, перевязанных шелковой лентой, и вручил их женам.
— Надеемся, не ошиблись с фасоном, — добавил он тихо.
Лидия, развернув бумагу, ахнула: в ее руках лежало платье нежнейшего голубого цвета, словно сотканное из летнего неба, с тончайшей белой вышивкой по подолу. Цвет идеально подходил к ее темным волосам и светлым глазам. Светлана же достала платье такого же покроя, но из ткани цвета спелой вишни, с крошечными золотистыми листочками. Смеясь и перебивая друг друга, девушки убежали переодеваться.
— Точно в яблочко! — восхищенно хлопнула в ладоши мать Лидии. — Сидит словно влитое!
— Ну раз у нас наряды схожие, то и подарки наши будут парными, — объявила Светлана, возвращаясь в комнату. Она взяла со стола две небольшие бархатные шкатулочки и вручила их мужьям.
— А теперь — момент для истории! — воскликнул отец Константина, наводя старый фотоаппарат. — Улыбочку!
Щелчок затвора навеки запечатлел их в тот миг: две пары, счастливые, молодые, их лица озарены улыбками, а в руках у мужчин — открытые шкатулки с блестящими кулонами. Этот снимок стал их главной реликвией.
Веселье продолжалось, но внезапно в дверь постучали — громко, настойчиво, тревожно. Виктор вышел в прихожую. Когда он вернулся, его лицо было пепельно-серым, а за ним, сняв картуз, стоял сосед, старый токарь Тихон Ильич.
— Сынок, что случилось? — мать Виктора встала, опираясь на стол.
— Мама… началось, — голос Виктора звучал глухо. Он подошел к столу, налил воды из графина и выпил залпом. — Война.
В комнате повисла мертвая тишина, которую нарушил только тихий всхлип Светланы.
— Я не могу просто ждать здесь! Я должна быть рядом с ним! — Светлана, осунувшаяся за два месяца разлуки, металась по комнате, сжимая в руках платок. Ее глаза горели лихорадочным блеском.
— Света, успокойся, — тихо, но твердо сказала Лидия. — Ты знаешь, что это невозможно. У тебя Артем. Ему нужна мать здесь, в безопасности.
— А ему кто нужен? — в голосе Светланы прозвучала отчаянная нота. — Каждый его вылет… Я с ума сойду от этих мыслей! Мы с ним — одно целое, Лида! Если его ранят, если… а меня не будет рядом? Как я потом жить буду?
— Жить будешь ради сына. Он — часть Виктора, самая драгоценная.
— Мой сын в безопасности… а мой муж — нет. — Светлана остановилась и посмотрела на подругу прямым, выжженным взглядом. — Я все обдумала. Вчера была в военкомате. Меня взяли. В часть, где служат наши мужья. Санитаркой. Спасибо Вите, что настоял когда-то на медицинском… Видно, так было нужно.
Лидия почувствовала, как у нее холодеют руки.
— Ты шутишь? Оставить ребенка? Света, опомнись!
— Я не оставляю его. Я доверяю его тебе, — Светлана подошла и крепко обняла подругу. Ее плечи тряслись от беззвучных рыданий. — Лидочка, прости меня. Не отговаривай. Присмотри за моими… за нашими.
Они плакали, обнявшись, две сестры, чьи пути теперь расходились. Лидия знала: остановить Светлану было нельзя. Ее любовь была крылатой и безрассудной, готовой следовать за своим светом хоть на край света, хоть в самое пекло.
1942 год. Город, который они когда-то называли домом, превратился в ад. Лидия, прижавшись в углу сырого подвала, слушала оглушительную симфонию боя. Вспоминала бабушкины молитвы, шептала их губами, цепляясь за каждое слово, как за спасительную соломинку. Три дня назад снаряд уничтожил дом, где жили ее родители. Теперь каждый грохот отдавался в ее сердце ледяным ужасом. Она думала только об одном: чтобы жив был Константин, чтобы уцелели родители Виктора и маленький Артем, которого они успели вывезти в село Дубовку к своим родным еще в начале лета.
Новый взрыв, ближе прежнего, осветил вход в укрытие багровым заревом. Лидия вскочила. Это был дом, где жили родители Константина… Они зашли туда утром, чтобы забрать кое-какие вещи. Не думая, не слыша окриков, она выбежала на улицу. На месте двухэтажного здания зияла груда дымящихся развалин. Она звала их, кричала, пока голос не превратился в хрип. Ответом была только звенящая, всепоглощающая тишина.
Ее увели, почти насильно, обратно в подвал. Там, на ящиках из-под снарядов, сидела соседка, Марфа Савельевна, и качала головой.
— Деточка, жив Господь, ты цела… Мы думали, и тебя там накрыло…
— Надо копать… Может, живы… — бормотала Лидия, не видя ничего перед собой.
— Ничего уже там нет, милая. Ничего…
Сознание отступило, а когда вернулось, она лежала на коленях у Марфы Савельевны, укутанная в чей-то платок.
— Очнулась… Слава Богу.
Целый месяц они скитались по подвалам, выживая как могли. Мечтой Лидии было добраться до Дубовки, узнать, живы ли те, кто стал ей второй семьей, обнять маленького Артема. В конце концов, ей удалось уехать на попутной повозке, заплатив за это последними крошками сухарей. Дорога была страшной, но страх за близких был сильнее.
В Дубовке ее сразу проводили к нужной избе. Родителей Виктора, Григория Лукича и Анфису Петровну, она застала за домашними хлопотами. Увидев ее на пороге, они остолбенели.
— Лидушка? Ты одна? А Костя?..
Она не могла говорить, только плакала, и Григорий Лукич, молча, налил ей кружку парного молока.
— И хорошо, что добралась. Но и здесь, поди, скоро будет неспокойно. Надо дальше, в тыл, пробираться.
— Как пробираться-то? — Анфиса Петровна заломила руки. — А как же наши? Витенька, Светланочка… Если что случится, так мы и не узнаем…
— Не накликай, — строго сказал муж, но в его глазах была та же безысходная тоска.
Ночью, когда все уже спали, в окно постучали. На пороге стоял усталый, запыленный боец.
— Здесь семья Виктора Григорьевича?
— Да… — выдохнула Лидия.
— Он просил передать. — Боец протянул сложенный в несколько раз, засаленный листок.
На шум вышли Григорий Лукич и Анфиса Петровна. Лидия дрожащими руками развернула бумагу.
«Родные мои. Если читаете это, значит, весточка дошла. Через два дня через Кондраши пройдет эшелон на восток. Будьте там. Доберетесь до Александровки и ждите от нас вестей. Берегите моего сына — это все, что у меня осталось. Светланы с нами больше нет. Не хочу потерять и вас. Любящий вас сын, Виктор».
Слезы застилали глаза. Анфиса Петровна, рыдая, упала на грудь мужу. Лидия же, превозмогая боль, обратилась к бойцу:
— Скажите… Константин Шагин… Он с Виктором?
— Был. Ситуация там… очень тяжелая. Вам надо слушаться и уезжать. Мне пора.
— Подождите! — Лидия схватила карандаш и обрывок бумаги. — Передайте моему мужу… Передайте, что мы живы и будем ждать в Александровке.
Проводив гонца, они молча собрали нехитрый скарг. Утром предстоял долгий и опасный путь.
Февраль 1943 года. Ледяной ветер свистел в ушах, колючий снег бил в лицо. Лидия, закутанная в старую телогрейку, управляла санями, направляясь к почтовой станции. Почти полгода они жили в Александровке. Их приютили, а когда умерла местная почтальонка, старуха Агафья, они перебрались в ее дом. Лидия стала развозить почту по окрестным деревням, быстро научившись управлять смирной кобылкой Зорькой.
— Дедушка Матвей, есть что на Кокурино и Александровку? — крикнула она, заходя в низкую, натопленную избу.
— Как не быть, есть, — старик подал ей пачку писем и газет. Лидия жадно просматривала конверты, ища знакомые почерки. Но их не было. Битва за Сталинград отгремела, а вестей от Виктора и Константина не поступало уже больше двух месяцев. Последние треугольнички пришли аккурат под Новый год.
Дедушка Матвей вдруг потупил взгляд и протянул ей еще несколько серых листков.
— Это… тебе, дочка.
В сердце что-то екнуло. Она взяла листки. Один был адресован ей. Сухие, казенные строки сообщали, что ее муж, Константин Шагин, не вернулся с боевого задания. Мир поплыл перед глазами. А потом она увидела второй листок — родителям Виктора. «Пропал без вести».
Тихий, безумный крик, похожий на крик подстреленной птицы, вырвался из ее груди. Дедушка Матвей подхватил ее, не давая упасть.
— Поплачь, милая, поплачь… Слезы хоть немного душу отмоют…
— Не убивайся так, доченька, — Анфиса Петровна гладила Лидию по волосам, а сама смотрела в одну точку, и ее лицо было серым, как пепел. — Такая доля выпала. Он жизнь за Родину отдал, честно.
— Как жить-то теперь? — шептала Лидия. — Никого у меня не осталось. Ни родителей, ни свекра со свекровью, ни мужа… Даже детей своих нет.
— Мы у тебя есть, — тихо сказал Григорий Лукич. — Я, Анфиса, Артемка. Вместе как-нибудь перетопчемся.
— Я не верю, — вдруг твердо произнесла Анфиса Петровна. — Пропал без вести — это не значит погиб. Значит, есть надежда. Пока надежда жива, и мы живы будем.
1945 год. Мир наступил, а надежда потихоньку таяла, как весенний снег. Лидия старалась смириться, думая, что и Виктор разделил участь Константина. Но Григорий Лукич и Анфиса Петровна жили ожиданием, и она понимала их.
Артему шел пятый год. Он называл Лидию мамой. Все решили, что так лучше для мальчика. Но Лидия дала себе слово: когда он подрастет, она расскажет ему все. Покажет пожелтевшую фотографию, ту самую, счастливую, где они вчетверо стоят у стены, молодые и безмятежные. Она хранила ее, как величайшую святыню, пронеся через все испытания. Иногда, оставшись одна, она брала снимок в руки и плакала тихими, горькими слезами, оплакивая улыбки, которые больше никогда не озарят этот мир.
Через месяц после похоронки ей передали небольшой пакет. В нем лежал обгоревший, оплавленный по краям кулон-сердечко — тот самый, ее подарок Константину. Фотографии внутри не было, только темный пепел. Она сжала его в ладони, и сердце разорвалось от новой, острой боли, представив последние секунды падающей машины…
— Мама, а мы с дедом щук поймали! Большую-пребольшую! — в калитку влетел смуглый, кареглазый мальчуган, таща за собой грубую плетеную корзину.
— Вот это удальцы! Хватит на целую уху?
— Дед говорит, что и на жаркое останется!
— Иди, дочка, отдыхай, — улыбнулся Григорий Лукич, — а мы с Артемкой снасти проверим.
Чистя рыбу у колодца, Лидия перекидывалась словами с Анфисой Петровной, которая вязала на крылечке.
— Сама управишься? Я тут внучку к зиме обновляю. Носки, варежки.
— Управлюсь, — кивнула Лидия. — Надо бы в город съездить, пряжи купить. И тебе, дядя Гриша, носки связать покрепче.
— Верно говоришь, — вздохнула Анфиса Петровна, откладывая спицы. — Готовь сани летом… Лидушка, а я поговорить с тобой хотела.
— О чем, тетя Анфиса?
— Да о нашем трактористе, о Сергее. Не замечаешь, парень-то изводится, на тебя смотрит, как на солнышко.
— Я Константина люблю. Другой мне не нужен.
— Милая, три года прошло… Неужели не тянет к теплу, к простому женскому счастью? Ребеночка бы своего…
— Я вам обузой стала? — испуганно спросила Лидия.
— Что ты, Господь с тобой! — женщина всплеснула руками. — Ты мне как родная дочь. Я о другом. Вот вернется наш Витя (а я верю, что вернется), женится он, новая жена у Артема появится… А тебе-то каково будет?
Холодная волна прокатилась по спине Лидии. Она об этом не думала.
— Если он до сих пор не вернулся…
— А вчера Аркадий Никифоров вернулся? Любке его похоронку в сорок втором прислали, она замуж вышла недавно, а он — живой и невредимый. Сергей — парень хороший, фронтовик, орденоносец. Девушки за ним ходят стайками.
— Так то девушки… Мне-то куда?
— А ты чем хуже? Красавица, умница, добрая. Тебе всего двадцать пять! Жизнь-то мимо не идет, она здесь, сейчас. Сергей тебя обижать не станет. И для Артема отцом хорошим будет. Если, конечно, захочешь.
Лидия промолчала, глядя на пар, поднимающийся над тазиком с рыбой. Права была Анфиса Петровна. Вечно горевать нельзя. Надо жить.
Лидия приняла ухаживания Сергея. Он был добрым, спокойным, надежным. Она не любила его той страстной, всепоглощающей любовью, которую знала с Константином, но ценила его уважение, заботу, тихую силу. Он хорошо ладил с Артемом — учил его рыбачить, мастерить, рассказывал о звездах. Иногда Лидия ловила себя на легкой ревности, но понимала: мальчику нужен мужской пример. Григорий Лукич сдавал, здоровье пошатнулось.
Но по ночам ее мучили кошмары. Снилось, что у нее отнимают Артема, кричат, что она чужая, что не имеет права. И каждый раз она просыпалась в холодном поту, думая о Викторе. Если он вернется… Отдать ему сына — ее долг. Но как отдать того, кто стал ее сыном душой?
В марте 1946 года Сергей, получив благословение у Григория Лукича и Анфисы Петровны, сделал ей предложение. Лидия испугалась. Одно дело — дружеские прогулки, другое — брак. Это точка невозврата. Она поделилась сомнениями с Анфисой Петровной.
— Думаю, твой Костя не хотел бы видеть тебя вечной вдовой, — мягко сказала та. — Он тебя любил и счастья желал. А насчет Артема… Что будет, то будет. Главное — честно жить.
— А будет ли это счастье…
— Будет, коли сама захочешь. Только вот Наташку нашу уйми. Совсем девка голову потеряла.
С Натальей, восемнадцатилетней дочерью местного плотника, была беда. Она безнадежно и страстно влюбилась в Сергея. И если другие девушки лишь вздыхали, то Наталья стала настоящей тенью. Подслушивала, подглядывала, а однажды пришла к Лидии сама.
— Лидия Ивановна… отдайте его мне. Прошу вас.
— Что значит — отдать? Он не вещь, Наташа.
— Вы же его не любите! Я вижу! У вас глаза пустые, когда вы на него смотрите. Зачем он вам? Отдайте!
— Очнись! — рассердилась Лидия. — Сергей сам сделал свой выбор. Ты для него ребенок. И он тебя не любит.
— Я не позволю вам быть вместе! — закричала девушка, и в ее глазах вспыхнула опасная решимость. — Не позволю!
С того дня Наталья стала их преследовать. Ни уговоры Сергея, ни разговор с ее отцом не помогали.
В день, когда они с Сергеем собрались идти в сельсовет подавать заявление, Наталья устроила настоящую сцену на пороге. В руках у нее была палка с промасленной тряпкой.
— Я сожгу себя! Только попробуйте войти!
Еле уговорили ее, отвели домой. Отец, красный от стыда и злости, обещал «выпороть как сидорову козу». Вечером, возвращаясь с Сергеем от реки, Лидия была в тяжелых думах.
— Сергей… Может, не надо? Не станем мы счастливы, если из-за нас девчонка жизнь погубит.
— Лида… Неужели мы позволим чужой истерике сломать нашу судьбу?
— Не знаю… Но если что-то случится, я этого не переживу. Может, подождем? Пройдет эта дурость…
— Не руби с плеча. А знаешь что? Пошли на танцы. Народ на площади собрался, гармонист приехал. Развеем тоску.
— А Наталья?
— Отец ее в чулан запер, говорит, до утра не выпустит.
Лидия, желая отогнать мрачные мысли, согласилась. Они уже подходили к освещенной площади, где гремела гармошка и слышался смех, как к ним подбежала запыхавшаяся соседка.
— Лидка! Беги домой! Григорий Лукич с Анфисой Петровной ищут, волнуются сильно!
— Может, из-за сегодняшнего переполоха? — нахмурился Сергей. — Пойдем вместе.
— Нет, я одна. Если что-то серьезное, я вернусь и скажу.
Она быстро пошла к дому, уже родному и привычному. Открыла калитку, сделала шаг во двор — и замерла.
На старой, посеревшей от времени лавочке сидел мужчина. На его коленях, обняв за шею, висел смеющийся Артем. Фигура мужчины была худой, он слегка сутулился, одна нога была вытянута вперед. Солнце, садящееся за сараем, золотило его профиль, и в этом свете Лидия узнала то, во что уже почти перестала верить.
Она боялась пошевелиться, боялась, что видение рассыплется. И тогда он медленно повернул голову.
Их взгляды встретились.
Он осторожно поставил мальчика на землю, поднялся, опираясь на палку, и сделал несколько неуверенных шагов к ней. Потом крепко, до боли, обнял, прижал к груди, и она услышала стук его сердца — настоящего, живого.
— Здравствуй, моя душа, — прошептал он, и его голос, хриплый и родной, раздался у самого ее уха.
— Костя… Костя… — она повторяла его имя, как заклинание, касаясь его щеки, плеча, сжимая складки его поношенной гимнастерки. Слезы текли ручьями, но это были слезы другого свойства — они размывали боль, страх, отчаяние трех долгих лет.
— Не плачь, родная. Я же обещал вернуться. Как я мог не вернуться к тебе?
Они стояли так, не замечая ничего вокруг. Потом Лидия, наконец, отстранилась, глядя ему в лицо.
— Значит, ошибка… Но кулон… его прислали…
По лицу Константина пробежала тень глубокой, старой скорби.
— Все расскажу. Пойдем в дом. Твоя поддержка сейчас особенно нужна Григорию Лукичу и Анфисе Петровне…
В горнице сидели старики, держась за руки, и на их лицах были следы только что пролитых слез. Лидия села напротив, и сердце ее сжалось от догадки.
— Ошибочка, доченька, страшная ошибочка вышла, — глухо произнес Григорий Лукич. — Это Витьку нашего подбили на том самолете…
Константин, усаживаясь рядом с Лидией, тихо начал рассказ.
— Нас окружили после вынужденной посадки. Виктору удалось прорваться к ближайшему самолету. Это была моя машина. Когда ее сбили… опознать было невозможно. Все решили, что погиб я. А я попал в плен, угнали в Германию, на аэродром. Освободили только в сорок четвертом, потом — проверки, фильтрационный лагерь… Полковник, за которого я когда-то поручился, сам за меня вступился. Вот только теперь добрался.
Лидия медленно сняла с шеи цепочку с кулоном. Тот самый, оплавленный.
— Значит… все эти годы я носила его… Викторов… — Она протянула кулон Анфисе Петровне. — Он ваш. Он всегда был ваш.
Женщина взяла его, сжала в ладони, прижала к губам и снова заплакала — тихо, безнадежно.
Вдруг в окно снова постучали. Лидия вздрогнула и вышла.
Во дворе, в сгущающихся сумерках, стоял Сергей.
— Лида, что случилось? Все в порядке? — его лицо было искажено тревогой.
— Сергей… — ее голос дрогнул. — Все… Все в порядке. Только… свадьбы нашей не будет.
Он побледнел.
— Почему? Из-за Натальи? Я с ней разберусь!
— Нет. Не из-за нее. — Она сделала глубокий вдох. — Потому что мой муж жив. Он вернулся.
В этот момент дверь скрипнула, и на крыльцо вышел Константин, опираясь на костыль.
Сергей посмотрел на него, потом на Лидию. В его глазах мелькнула боль, понимание, а затем — смирение. Он молча кивнул, повернулся и вышел за ворота, растворившись в синей мгле наступающего вечера.
Константин вопросительно взглянул на жену.
— Объяснишь?
Она кивнула и подошла к нему, снова чувствуя под ладонью тепло его руки, настоящей, живой.
Еще через год, в яблоневом саду, что разросся за их домом в Александровке, стояла тишина, наполненная лишь щебетом птиц и мерным постукиванием веретена. Под одной из яблонь, на расстеленном одеяле, лежала маленькая темноволосая девочка, пытаясь поймать ручками солнечного зайчика. Лидия сидела рядом, подшивая подол платья Артему, который с важным видом помогал деду Григорию чинить забор.
Константин вышел из дома, неся в руках два спелых, румяных яблока. Он присел рядом с женой, протянул ей одно.
— Потерял родителей, ты потеряла своих… Но мы нашли новую семью в их лице, — он кивнул в сторону дома, где в окне мелькала тень Анфисы Петровны. — И теперь у нас есть все, чтобы жизнь продолжалась.
— А как иначе? — улыбнулась Лидия, принимая яблоко. — У нас с тобой, Костя, все еще впереди. И у этих старых яблонь, гляди, скоро новые побеги пойдут.
— Имя для дочки выбрали окончательно? — спросил Константин, глядя на малышку.
— Светлана, — тихо сказала Лидия. — В честь бесстрашной девушки, которая любила так сильно, что не боялась идти за своей любовью в самое пламя. Чтобы ее отвага и ее свет теперь жили в нашей девочке.
— А если сын родится, — добавил Константин, беря руку жены в свою, — назовем его Виктором. Чтобы победная, сильная воля нашего друга всегда была с нами.
Анфиса Петровна, выйдя на крыльцо и услышав это, не стала смахивать навернувшуюся слезу. Пусть течет. Это были слезы не только о прошлом, но и о будущем. Они потеряли сына и невестку, но жизнь, упрямая и мудрая, подарила им дочь и внуков. А над домом, над молодыми яблонями, над всей израненной, но непокоренной землей стоял чистый, высокий мир.
Сергей в том же году уехал в город, а вернувшись, женился на Наталье. Ее безумная, юношеская страсть со временем превратилась в спокойную, глубокую любовь. Они часто приходили в гости, и Наталья, повзрослев и успокоившись, с благодарностью смотрела на Лидию — за ту мудрость и терпение, которые не дали тогда совершить непоправимое.
А в старом альбоме, на самом почетном месте, лежала та самая, пожелтевшая фотография. Четверо молодых людей, их лица озарены безмятежным счастьем, которого уже нет. Но рядом, на других страницах, появлялись новые снимки: Лидия и Константин, седые, но с глазами, полными мира; подросший Артем с книгой; маленькая Светлана, смеющаяся на руках у бабушки; а потом и мальчик Виктор, крепкий и светловолосый, как тот, чье имя он носил.
И каждый раз, когда в мае зацветал яблоневый сад, покрываясь белоснежной, благоуханной пеной, казалось, что в этом душистом вихре кружатся не только лепестки, но и тихие, незримые тени тех, кого недолюбили, недожили, недогуляли. Они становились частью этого цветения, частью этой земли, частью продолжающейся жизни — вечной, как смена времен года, и хрупкой, как лепесток, упавший на ладонь ребенка.
