Отличница спрятала живот за учебниками и отказалась от ребенка. За пятерками — боль
Тот осенний день в Академической гимназии имени Оболенского был напоен тонким ароматом хризантем и увядающей листвы. Ангелина стояла в строгом строю выпускниц, поправляя складки накрахмаленного фартука. Под темной шерстью форменного жакета таилась тайна, которую они с матерью, Галиной Аркадьевной, скрывали так тщательно все эти долгие месяцы. Природа оказалась милостива — изящное телосложение девушки и искусно скроенная одежда делали свое дело, а после зимних каникул Галина Аркадьевна договорилась о занятиях с преподавателями на дому, сославшись на хрупкое здоровье дочери.
— Ангелина, взгляд собери, — прозвучал сдержанный, но отчетливый голос матери из-за бархатного ограждения. — Рядом представитель приемной комиссии. Уверенность, только уверенность.
Уголки губ девушки дрогнули, сложившись в привычную, отработанную улыбку. Никто из окружающих не мог предположить, что за этой безупречной маской скрывается тупая, ноющая тяжесть и леденящий страх перед неизбежным, что должно было случиться совсем скоро.
В их просторной квартире с высокими окнами, откуда открывался вид на широкую, медленную реку, царил безупречный порядок. Галина Аркадьевна разложила на столе из полированного дуба папки с бумагами.
— Факультет международных отношений ждет твои документы через три недели. Квартиру в столице я уже присмотрела.
— Мама, она шевелится, — едва слышно произнесла Ангелина, положив ладонь на скрытый под одеждой округлый силуэт. — Чувствую, как бьется крохотное сердечко. Возможно, есть иной путь…
— Иного пути нет! — голос Галины Аркадьевны прозвучал резко и безапелляционно, словно удар хлыста по воздуху. — Ты — лучшая ученица года. Твоя дорога — это дипломатические приемы, блестящая карьера, достойная партия. А не бессонные ночи с младенцем на руках в восемнадцать лет. Не упоминай того мальчишку, который исчез, едва услышав новости. Ты желаешь разрушить все, что строилось годами? Мои труды, мои надежды? Я вложила в тебя всю жизнь. Этот ребенок — препятствие на твоем пути. Ошибка.
— Но она твоя кровь…
— Это ситуация, которую мы исправим. Ты не единственная. В клинике все подготовлено. Ребенок обретет семью, которая будет ему безмерно рада. А ты перевернешь эту страницу и пойдешь дальше. У тебя все еще будет все: дети, положение, благодарность. Поверь мне.
Схватки настигли ее через четыре дня после торжественной линейки. Рассчет оказался точным — к вступительным испытаниям Ангелина должна была подойти уже окрепшей. Частная клиника, куда их доставили, встретила тишиной, мягким светом и запахом свежих цветов, а не антисептиков.
Роды прошли быстро. Когда акушерка показала ей ребенка, Ангелина зажмурилась, но не смогла заглушить тонкий, чистый звук первого крика.
— Девочка. Прекрасный вес, абсолютно здорова. Хотите взглянуть? — голос медсестры звучал тепло и участливо.
— Нет необходимости, — в палату вошла Галина Аркадьевна. Даже в одноразовом халате она выглядела собранно и элегантно. — Принесите документы для подписи. Моей дочери требуется покой.
Ангелина все же приоткрыла веки. Ей позволили один миг. Крошечное личико, будто вылепленное из фарфора, с темным пушком на макушке и огромными, удивительно осознанными глазами цвета неба. Сердце сжалось с такой силой, что перехватило дыхание. Каждая клетка тела кричала, требуя обнять это маленькое, теплое чудо.
— Подписывай, — ручка оказалась в ее холодных пальцах. — Думай о завтра. О выпускном бале. О золотой медали. О том светлом будущем, что ждет тебя.
Ангелина подняла глаза на мать. В ее взгляде не было ничего, кроме непоколебимой, стальной решимости. Ни искры сомнения, ни тени мягкости.
Девушка подписала. Когда дверь закрылась за медсестрой, уносящей сверток, тихий вздох ребенка отозвался в ее душе ледяным эхом. В тот миг внутри нее что-то оборвалось, превратившись в безжизненную пустоту.
Выпускной вечер был соткан из света тысяч хрустальных подвесок, музыки струнного оркестра и шепота дорогих тканей. Ангелина в платье цвета утреннего тумана, с аттестатом в бархатном переплете, казалась гостям воплощением юной, безмятежной грации. Галина Аркадьевна принимала поздравления, ее улыбка была безупречна.
Официанты расставляли на столах изысканные блюда. Ангелина сидела, отрешенно глядя перед собой. Веселый гул, смех, музыка — все это достигало ее будто сквозь толстое стекло. Перед ее внутренним взором стояло одно: образ крохотной девочки с ясными глазами. Как ее назвали? Спит ли она сейчас? Чувствует ли, что ее оставили?
— Поешь, Ангелина, — мать положила на ее тарелку кусочек запеченного филе. — Тебе нужны силы. Впереди переезд.
Девушка механически поднесла ко рту вилку. Но едва пища коснулась языка, горло сжалось в болезненном спазме. Она попыталась вдохнуть, но воздух не поступал. Звуки зала поплыли, превратившись в отдаленный гул. Ангелина беззвучно открыла рот, пальцы впились в края стола.
— Ангелина? — Галина Аркадьевна наклонилась к ней, и в ее голосе впервые прозвучала тревога, смешанная с раздражением. — Что с тобой?
Девушка пыталась кашлять, но это лишь усугубляло положение. Лицо побелело, как мрамор, затем стало приобретать синюшный оттенок. Она беззвучно шевелила губами, глаза полные немого ужаса, были прикованы к лицу матери.
— Помогите! — вскрикнула кто-то из подруг. — Она задыхается!
В зале вспыхнула суматоха. Галина Аркадьевна вскочила, ее уверенность разбилась о внезапность происходящего. Идеальный вечер рушился на глазах.
— Вызовите врача! Немедленно! — ее командирский голос дрогнул, но она сама оставалась неподвижной, будто парализованной.
Кто-то пытался ударить Ангелину по спине, кто-то тряс за плечи. Знания, полученные в стенах престижной гимназии — формулы, языки, законы истории — оказались бесполезны перед лицом простой человеческой беды.
— Расступитесь! — кричал растерявшийся администратор, но его неумелые попытки помочь были тщетны.
Ангелина скользнула со стула на колени. В последних вспышках сознания мелькнула мысль, ясная и холодная: это справедливость. Та маленькая девочка, чью судьбу она подписала, забрала с собой и ее дыхание.
Время остановилось. На персидском ковре темнело пятно пролитого вина, подобное капле застывшей крови.
Когда прибывшая бригада медиков ворвалась в зал, было уже слишком поздно. Попытки реанимации не увенчались успехом. Ангелина лежала среди роскоши, в своем прекрасном платье, а рядом, на мокром от пролитой воды полу, тускло поблескивал золотой тисненый герб на обложке аттестата.
Галина Аркадьевна стояла неподвижно, прижав ладони к щекам. Ее плечи слегка вздрагивали.
— Не может быть… — шептала она в тишину, воцарившуюся после ухода медиков. — Все было предусмотрено… Все…
— Сударыня, вам нужно отойти, — устало произнес врач, накрывая лицо юной девушки тканью. — Вы родственница?
Женщина кивнула, не отрывая взгляда от неподвижной фигуры на полу.
— Столько людей… и никто не знал, как помочь, — тихо сказала санитарка, собирая инструменты.
Дом встретил ее гробовой тишиной. В комнате дочери все было готово к отъезду: аккуратные коробки с книгами, новый портфель. На прикроватном столике в серебряной рамке стояла фотография Ангелины — смеющаяся, с сияющими глазами, какими она была до всего этого.
Галина Аркадьевна вдруг с болезненной остротой осознала глубину пустоты. Внучка — где-то в другом городе, под чужим именем, потерянная в лабиринте секретных документов, которые она сама же и организовала. Дочь — ушла в небытие.
Безупречно выстроенная жизнь, этот хрустальный дворец ее амбиций, рассыпался в прах, обнажив голые, холодные стены одиночества. В погоне за блестящим фасадом она растоптала единственное живое и настоящее, что у нее было.
Женщина опустилась на край дочкиной кровати и закрыла глаза. Но вместо тьмы перед ней встал образ — ясный и отчетливый. Не дочери, а той крохотной девочки с глазами цвета неба. Она представила ее не в приюте, а в другом доме, где ее ждали, где над кроваткой висел мобиль с птичками, где ее обнимали теплые, любящие руки. Она представила, как та девочка смеется, как делает первые шаги, как потом, много лет спустя, стоит на своем собственном выпускном, счастливая и любимая. И в этой картине не было ни боли, ни предательства, только свет.
Галина Аркадьевна открыла глаза. Тишина вокруг все еще зияла пустотой, но леденящий ужас внутри начал медленно отступать, сменяясь глубокой, немой печалью. Она встала, подошла к окну. Над рекой, окрашенной в багрянец заката, летела одинокая чайка, ее крик пронзил вечерний воздух, чистый и свободный. Жизнь, жестокая и несправедливая, продолжалась. И где-то в этом огромном мире жила ее кровь, ее продолжение, и, возможно, в этой мысли таилось не отчаяние, а призрачное, горькое утешение. Она не простила себя — и никогда уже не простит. Но впервые за много лет она увидела не план, не проект, а просто жизнь — хрупкую, непредсказуемую и бесконечно прекрасную в своем несовершенстве.
