Я родила ему сына в 41-м, а он заслал мне «похоронку» и спал с моей лучшей подругой в землянке. Теперь мы все живём в одной деревне, и сегодня я надену белое платье, чтобы выйти замуж за его брата
Под иглой, тонкой и острой, рождался на плотном холсте узор – алые маки и васильки, переплетенные виноградной ллозой. Мирра вышивала неспешно, погруженная в ритм стежков, в шелковистое шипение нити, проходящей сквозь ткань. Ее комната, крохотная и бедная, сияла чистотой и каким-то особым, смиренным изяществом: выбеленные стены, глиняный кувшин с полевыми колокольчиками на подоконнике, кружевные салфеточки на сундуке. Она умела творить красоту из ничего, и соседки, заглядывая на огонек, часто вздыхали с тихой завистью, прося показать тот или иной сложный шов.
У ее ног, на потертом, но ярком половике, собственноручно сотканном, копошился мальчик. Леонтий, ее свет, ее радость и ее тихая печаль. Да, были в селе и те, кто качал головами, бросал колкие слова вслед. Но ветер времени уносил и не такое. Перестали шептаться, когда из военкомата пришла официальная бумага.
История ее была проста и стара, как мир. Они с Игнатием любили друг друга так, что земля под ногами казалась иной. Свадьбу назначили на самый разгар лета, но грозное эхо, пришедшее с запада, смешало все планы. Браки отложили. А осенью Игнатий ушел, забрав с собой ее душу.
— Дождись меня, — просил он, крепко держа ее замерзшие пальцы. — Храни матушку. Дом без хозяйки осиротеет.
Он и его брат, Афанасий, скрылись за поворотом дороги в серой утренней дымке. Мирра перебралась к его матери, Вере Семеновне, женщине строгой, но справедливой. Они стали друг другу опорой. А когда стало ясно, что Мирра ждет ребенка, свекровь, стиснув натруженные руки, прошептала:
— Дите — благословение. Но что скажут люди?
— Пусть говорят, — твердо ответила Мирра, чувствуя под сердцем новую жизнь. — Он мой муж перед небом. А печати на бумаге мы еще успеем поставить.
Мальчика назвали Леонтием, как велел Игнатий в своем последнем, как тогда казалось, письме. Жили трудно, но дружно. А потом пришел тот самый документ, официальное признание. И в глазах соседей осуждение сменилось на уважение, смешанное с жалостью. Жалость эта стала еще глубже, когда через год на Игнатия пришла похоронка. И снова, из темных углов, поползли шепотки.
— Поторопилась, милая, поторопилась… Бумажки — бумажками, а жизнь — жизнью.
Мирра не вступала в пререкания. Она хранила свое горе в тишине, делилась им только с Верой Семеновной, в долгие вечера за прялкой.
— Я не верю, — твердила она, вглядываясь в пламя лучины. — Сердце молчит о конце. Оно просто тоскует.
— И мое тоже, — кивала та. — Материнское сердце — не обманешь.
Однажды, в один из тех хмурых октябрьских дней, когда ветер срывал последние листья, Вера Семеновна, запыхавшись, вбежала в горницу.
— Мирра! Лидия вернулась! Дома!
Мирра уронила пяльцы. Лидия… Подруга детства, сестра по сиротской доле. Рано оставшись без родителей, она была тверда и независима. Когда началась война, подруга, не раздумывая, ушла на фронт сестрой милосердия.
— Не ходи, — умоляла ее тогда Мирра. — Это не женское дело.
Лидия лишь покачала головой, и в ее ясных, как осеннее небо, глазах стояла непоколебимая решимость.
— У меня здесь ни корня, ни привязи. А там я буду нужна. Не провожай меня слезами. Если вернусь — встретишь. Нет — значит, так суждено.
И вот она вернулась. Мирра, накинув платок, почти побежала к знакомому дому на окраине. Лидия встретила ее на пороге. Они обнялись молча, долго, чувствуя, как годы разлуки тают между ними.
— Целой вернулась? — выдохнула Мирра, отстраняясь.
— Не совсем, — горько улыбнулась Лидия и, приподняв подол юбки, показала глубокий, багровый шрам на бедре. — Осколок. Отвоевалась.
Она присела за стол, движение ее было скованным. И тут взгляд Мирры скользнул по фигуре подруги и замер. Очертания, мягкая округлость под просторной кофтой… Ей, познавшей материнство, было трудно ошибиться.
— Лида… Ты мне ничего не хочешь сказать? — тихо спросила она, кивнув на ее живот.
Лидия опустила глаза, потом медленно подняла их. В них стояла мука и просьба о пощаде.
— В конце зимы, — просто сказала она.
— Отец? — еще тише осведомилась Мирра.
— Отца нет. И не будет.
Больше Мирра не спрашивала. Она лишь обняла подругу за плечи, чувствуя, как та беззвучно плачет.
— Я с тобой. Всегда.
Роды приняли вместе с той же бабкой Зоей. На свет появилась хрупкая девочка с пушком волос цвета спелой ржи.
— Соловушка моя, — шептала Лидия, прижимая дочь к груди. — Теперь я не одна.
— Имя выбрала? — улыбнулась Мирра.
— Марфа, — неожиданно сказала бабка Зоя, перевязывая пуповину. — По святцам подходит. День сегодня Марфин.
— Марфа… — попробовала Лидия, и на ее усталом лице впервые появилось что-то похожее на счастье. — Да, пусть будет Марфа. Солнышко мое.
Прошло время. В дом к Мирре и Вере Семеновне, в разгар следующего лета, вернулся Афанасий. Он был тенью прежнего весельчака. В его светлых, некогда озорных глазах поселилась тихая грусть. Мирра хотела уйти, дабы не смущать его своим присутствием, но Вера Семеновна удержала ее.
— Куда ты? Он — Леонтию как родной теперь. Оставайся.
Афанасий был внимателен к Мирре и ласков с племянником. Но к Лидии он испытывал явную неприязнь, граничащую с холодным презрением. Когда та приходила, он молча выходил из комнаты. Однажды Мирра не выдержала.
— Что между вами? Чем она заслужила такое?
— Она сама знает. Рожать, не имея мужика за плечами — не дело.
— А я? — вспыхнула Мирра. — Разве я не такая?
— Ты — другое, — сурово сказал Афанасий. — Игнатий признал тебя и сына. У вас все было честно. А она… Кто знает, от кого дитя. Может, и от врага.
— Молчи! — крикнула Мирра, впервые повысив на него голос. — Она — чище многих из тех, кто смеет судить! Не нам лезть в ее душу!
Позже, извинившись, он сказал нечто, от чего у Мирры перехватило дыхание.
— Выйди за меня. Я дам Леонтию имя, и мы будем семьей. Я… я давно тебя люблю.
Это предложение повисло в воздухе тяжелым, незваным гостем. Мирра отказывалась, тянула время, не находя в себе ни чувства, ни сил для нового союза. Афанасий ждал терпеливо, но в его ожидании была какая-то напряженная, тревожная нота.
Однажды вечером, выйдя на крыльцо подышать перед приходом Лидии, Мирра услышала за плетнем сдержанный, но горячий спор. Голоса были знакомы до боли.
— Ты сказала ей? — спрашивал Афанасий, и в его тоне звучало нечто большее, чем просто неприязнь.
— Нет. Но скоро скажу. Ты ведь выбрал свой путь.
— Береги себя, — прозвучал его ответ, странно нежный и угрожающий одновременно.
Мирра отпрянула, сердце бешено колотясь. Когда Лидия пришла, бледная и решительная, правда выплеснулась наружу, жестокая и нелепая.
— Отец девочки… Это Игнатий.
Мирра не поверила ушам. Лидия, запинаясь, поведала историю о короткой фронтовой связи, о мимолетной слабости, о том, что Афанасий, знавший все, молчал из жалости к Мирре. Гнев, горький и ослепляющий, поднялся в ней волной. Она выгнала подругу, а когда та скрылась из виду, опустилась на ступеньки, раздавленная.
Афанасий нашел ее там. Он не стал отрицать ничего.
— Я хотел уберечь тебя от боли. Она бы все равно солгала. А теперь… Теперь ты свободна от прошлого. Давай начнем новую жизнь.
И Мирра, в омуте отчаяния и ощущении предательства со всех сторон, дала согласие. Свадьбу назначили через неделю. Вера Семеновна, узнав о решении и шокированная историей с Лидией, приняла неожиданное решение.
— Я поживу у Лидии, помогу с малышкой. Вам, молодым, нужно побыть одним. А весной Афанасий новый дом начнет ставить, я знаю.
Утро свадебного дня было туманным и тихим. Мирра стояла перед стареньким зеркалом в подвенечном платье, перешитом из довоенной занавеси. В душе царила ледяная пустота.
— Все образуется, детка, — утешала ее Вера Семеновна, поправляя складки на талии. — Жизнь-то продолжается…
Дверь скрипнула. На пороге, заслоняя собою слабый свет, стоял мужчина. Заросший, исхудавший, с глубокими морщинами у глаз и сединой на висках. Но это был он. Игнатий.
В комнате повисла гробовая тишина, которую первым нарушил сдавленный крик Веры Семеновны. Мирра же, сделав шаг навстречу, вдруг замерла. Радость, хлынувшая было ей в грудь, тут же отступила перед волной горьких воспоминаний.
— Я… не вовремя? — хрипло спросил Игнатий, его взгляд скользнул по платью.
Началась путаница объяснений, слез, восклицаний. В разгар этого хаоса вернулся Афанасий. Увидев брата, он побледнел как полотно, но не удивился. И тогда грянула буря. Под крики матери и молчаливое оцепенение Мирры, братья выясняли страшную правду. Афанасий, решив, что Игнатий погиб в плену, подменил документы, чтобы избавить мать от позора и мук неизвестности. Он был уверен, что брат не вернется.
— Как ты смел решать за всех? — хрипел Игнатий, с трудом сдерживая ярость.
— А как смела она? — вдруг тихо, но четко сказала Мирра. Все повернулись к ней. Она смотрела прямо на Игнатия, и в ее глазах горел холодный, обжигающий огонь. — Твоя подруга, Лидия. У нее твоя дочь.
Игнатий остолбенел. Потом громко, беззлобно рассмеялся, и смех этот прозвучал дико в этой напряженной обстановке.
— Лидия? Да она… — он сплюнул, с трудом подбирая слова. — Она была походной женой нашего комбата, Чистякова. А потом и вовсе с ним сошлась. У меня с ней? Никогда. У меня была ты. И есть.
Он схватил Мирру за руку и потащил из дома. Она не сопротивлялась, шла, как во сне. Они ворвались в избу Лидии. Та, увидев Игнатия, вжалась в стену, как затравленный зверь.
— Говори, — рявкнул он. — Зачем эта ложь?
Лидия, рыдая, выпалила правду. Она, измученная одиночеством и страхом за будущее, вымолила у Афанасия эту авантюру. Он, влюбленный в Мирру и видящий в Лидии угрозу своему возможному счастью, согласился. Ложь должна была оттолкнуть Мирру от памяти об Игнатии и связать ее с ним, Афанасием. А Лидия в награду получала покровительство и помощь семьи.
— Я просто хотела тепла и крыши над головой! — всхлипывала она, прижимая к себе испуганную Марфу. — А он хотел тебя! Мы думали, все кончено, все равно никто не пострадает!
Мирра смотрела на нее, и в душе не оставалось даже гнева — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и жалость. Она вышла во двор, где уже золотились первые лучи прорвавшегося сквозь тучи солнца. Игнатий последовал за ней.
— Что теперь? — спросил он, и в его голосе звучала вся невыносимая тяжесть прожитых лет.
Она долго смотрела на него, на его измученное, родное лицо, вглядывалась в глаза, искала в них того юношу, которого провожала когда-то. И находила. Находила и что-то новое, выстраданное и глубокое.
— Теперь — жить, — тихо сказала Мирра. — Но медленно. День за днем. Без спешки и без лжи.
Она взяла его руку, шершавую и твердую, и повернула к дому. Они шли молча, и между ними уже не было прежней легкости, но появилось что-то иное — хрупкое, как первый лед, но прочное, как корни старого дуба: понимание, что их дороги, изломанные войной и обманом, снова сошлись в одну тропу, ведущую к общему будущему.
Афанасий уехал наутро, не простившись. Лидия с дочерью вскоре покинули село, отправившись к дальним родственникам. Дом постепенно наполнялся новым, осторожным миром. Игнатий долго привыкал к мирной жизни, к сыну, который смотрел на него широко раскрытыми, недоверчивыми глазами. Мирра снова взяла в руки пяльцы. Теперь на холсте появлялся новый узор — переплетение терновника и лаванды, символ преодоления и покоя.
Однажды вечером, когда за окном розовело небо, а в печи потрескивали дрова, Леонтий, игравший у ног отца, неожиданно поднял голову.
— Папа, — сказал он просто, как о чем-то само собой разумеющемся, и потянулся к нему с деревянной лошадкой. — Смотри.
Игнатий взял сына на колени. Их взгляды встретились над головой мальчика. И в тишине, наполненной тиканьем стенных часов и мирным дыханием дома, таяли последние осколки льда. Прошлое осталось за порогом, тяжелое, как камень, но больше не давящее на плечи. Впереди были только долгие, спокойные вечера, радость простых слов и тихое счастье возвращения — не в прежний дом, а в новую, выстраданную любовь, которая, подобно вышитому узору, оказалась крепче и прекраснее, потому что каждый ее стежок был пронизан терпением, прощением и надеждой.
