НАШЛА В ГОСПИТАЛЕ, ЗАБРАЛА В ДЕРЕВНЮ, ПРИСВОИЛА: Дикая история медсестры, которая, не моргнув глазом, подобрала чужого травмированного мужа, оформила с ним брак для приличий, а потом заставила полюбить себя
Под ладонью Маргариты пряди Леонида были мягкими и непокорными, словно примятая ветром пшеница. Ее голос, тихий и чистый, лился в полутьме палаты, напевая мелодию, которую когда-то знала только она да старая Аглая, бабушка, качавшая ее в детстве в плетеном кресле. Эта песня, казалось, была соткана из самого вечернего воздуха, из шепота листьев за окном, из усталого покоя.
Леонид сомкнул веки, дыхание его выровнялось, стало глубже. Но под тонкой кожей век все еще метались тени, уголки губ подрагивали, выдавая бурю, бушевавшую внутри. Он был как раненый зверь, нашедший временное убежище, но не смеющий забыть о боли.
Маргарита смотрела на него, и в ее собственной груди отзывалось глухое, знакомое эхо. Она понимала эту тихую панику, это ощущение дна, с которого уже не оттолкнешься. За долгие четыре года война, безжалостная и всепоглощающая, взяла у нее плату сполна: мать, отца, трех братьев, а под конец — и мужа, Петра, чье лицо начинало медленно таять в памяти, как рисунок на мокром песке.
От родного села, где каждый уголок был пропитан голосами ушедших, осталась лишь пустота, звонкая и леденящая. Чтобы эта пустота не свела с ума, председатель, человек с усталыми глазами цвета грозовой тучи, вручил ей однажды пакет с документами.
— Поезжай, Риточка. Сил моих больше нет. Гляжу на тебя — сердце ноет. В городе мой сродственник, в госпитале главным врачом. Рук не хватает отчаянно. Поможешь, годок отработаешь — и назад. Обещай, что вернешься. Земля тут без рабочих рук сиротеет. Отпускаю тебя не по нужде, а по жалости. Сам того гляди, завою от бессилья.
Маргарита, уже давно превратившаяся в легкую, почти прозрачную тень, лишь молча кивнула. Слова казались ей слишком тяжелыми, ненужными.
Город встретил ее серым камнем и шумом, несхожим с деревенской тишиной. Комната в общежитии при госпитале была крошечной, зато своей. Работа санитаркой, хоть и тяжелая, давала странное успокоение — в заботах о других ее собственная боль притуплялась, становилась фоновым шумом. Главный врач, суровый на вид, но с добрыми глазами, сам настоял, чтобы она пошла на курсы медсестер. Шесть месяцев пролетели в водовороте учебы, дежурств, тихих вечеров у окна. А потом наступил тот майский день, когда весь город, казалось, выплеснулся на улицы, смеясь и плача одновременно. Маргарита тоже вышла, подставила лицо теплому солнцу, но радость была чужой, доносилась словно из-за толстого стекла. В ее сердце, рядом с легкой надеждой, прочно поселилась тихая, пронзительная грусть — Петр никогда больше не увидит такого солнца.
А в один июньский вечер, когда закат лил в палаты густой медовый свет, в госпиталь привезли Леонида. Приступ заставил его сердце сжаться в тугой, болезненный комок.
— Что с ним? Отчего такое? — спросила она у дежурного врача, Андрея Петровича, вытирая влажные после уборки руки.
— Весть плохую узнал. Дом, где семья оставалась, еще в сорок третьем снарядом разнесло. Жена, двое детей. Он не ведал, надеялся. А вернулся — одни руины. Соседка одна, Эмилия, все подтвердила. Схоронили, говорит.
— Жалко его…
— Да, жизнь, девочка, — вздохнул врач, снимая очки. — Кого она за эти годы пощадила? Мы все ходим с пустотами внутри. Я о тебе знаю, Палыч рассказывал. Держись.
— Что же теперь с ним будет?
— Кризис миновал. Покой нужен, время. Полежит, окрепнет — выпишем.
Когда врач ушел, Маргарита медленно прошла по длинному, пахнущему лекарствами коридору и приоткрыла дверь. Леонид сидел на койке, отвернувшись к стене, и плечи его содрогались от беззвучных рыданий.
— Можно войти?
— Оставьте! — голос его был хриплым от стыда и отчаяния.
Но она вошла, присела на соседнюю, еще не застеленную кровать, сплетая на коленях тонкие, рабочие пальцы.
— Три года назад, — начала она тихо, глядя куда-то мимо него, в прошлое, — пришли две похоронки на братьев. Одну за другой. Родители будто в воду опустились, но держались. А потом — третья. На младшенького, Витю. Мама не встала больше. Через две недели ее не стало. А за ней… и отец ушел. На моих глазах угас, словно свеча. Я одна осталась. Держалась мыслью о муже, ждала. Мечтала, как дом наш снова голосами наполнится, детским смехом. Но в январе сорок четвертого и на Петра похоронка пришла. Год я была как неживая. Ходила, работала, а внутри — пустошь выжженная. Председатель и отправил меня сюда, чтобы я обстановку сменила, профессию обрела. Вот уже полгода прошло. Боль не ушла, нет. Но она… притихла. И я поняла — жить-то все равно надо. Продолжать.
Он медленно повернулся к ней. Лицо было изможденным, мокрым от слез, но в глазах появилась искра чего-то besides кроме боли — удивления, может быть.
— Простите. Вы… такая хрупкая с виду. А сколько вынесли. А я, прошедший сквозь ад окопов, реву.
— Самое дорогое отняли. Тут не до стыда. Поплачьте. Это не слабость. Но нельзя в этой боли захлебнуться. Время, говорят, лечит. Неправда. Оно просто делает боль частью себя. А мы… мы должны идти дальше. Нести ее с собой, но идти.
— Спасибо. Легче стало. Спать хочется.
— Это от укола. Ложитесь. Я посижу.
Она подвинула табурет, и ее рука снова легла на его волосы, совершая мягкие, убаюкивающие движения. Напевая ту же бесконечно нежную мелодию, она наблюдала, как напряжение постепенно покидает его лицо. Он заснул, но сон был тревожным, прерывистым.
Две недели в госпитале пролетели в разговорах. Они говорили о детстве, о книгах, о запахах родных мест, о тихих радостях, которые казались теперь сказкой. К моменту выписки Леонид уже улыбался, завидев ее в дверях. Дружба, возникшая между ними, была хрупким и драгоценным мостиком через общую пропасть.
— Маргарита… Мне комнату в городе выделили. Но боюсь я этой тишины. Разрешите… иногда встречаться? В кино сходить, просто погулять. Не подумайте… Вы просто стали мне самым близким человеком. С вами тепло.
— Я согласна. Сама в общежитии одна. Даже в выходные сюда хожу, будто домой.
Так и пошло. Каждое воскресенье они гуляли по набережной, смотрели кино, сидели в скверах, наблюдая, как город медленно залечивает свои раны. А в ноябре подошел к концу ее годовой срок. Место в госпитале заняла другая, из общежития нужно было выезжать.
— Последний наш вечер, Леонид. Не знаю, когда теперь увидимся. Меня ждут дома.
— Помню, — он сказал это тихо, потом задумался, и в глазах его мелькнула решимость. — Маргарита! А я ведь зоотехник. Почему бы мне не поехать в село? Руки-то нужны?
— Ты серьезно? Деревенская жизнь — это не романтика. Это труд от зари до зари. И быт… неприхотливый.
— Милая моя… Я четыре года в окопах жил. Мне ли бояться умывальника на улице? Я просто… не хочу терять тебя. Мне здесь делать нечего. Никого нет. А с тобой я могу говорить. Как с родной.
— Глупый… А жить где будешь?
Он молча смотрел на нее, и в его взгляде был и вопрос, и ответ.
— У меня? — она ахнула. — Да что люди скажут? Не объяснишь всем.
— А если бы я был твоим мужем? Так, для виду. По документам.
— Леонид, ты в своем уме?
— Самый что ни на есть. Распишемся и уедем вместе.
Ответа она не дала сразу, просила время подумать. Но уже через три дня, в небольшой комнатке загса, полная женщина с яблочными щеками и доброй улыбкой поздравляла их с браком.
— Так быстро? — выдохнула Маргарита на улице, щурясь от непривычно яркого солнца.
— Я умею договариваться, когда надо, — он взял ее под локоть. — Поедем, вещи собирать?
Они никому ничего не объясняли. Пусть думают, что брак настоящий, по любви. Так сплетен меньше. Хотя некоторые соседки, завистливо косились на подтянутого, с военной выправкой Леонида, цокали языками:
— Ну надо же, Маргоша, какого орла себе отхватила! Молчком, да дело сделала.
— Да идите вы! — отмахивалась она, но без злобы.
— Да мы шутим! — подбегала подруга Клавдия. — Честно, завидно. Мой-то только и знает, что с мужиками на лавочке сидеть. А твой — не успел приехать, а уже и забор новый, и крышу поправил. И говорит так… деликатно. Всех наших баб в краску вгоняет. Особенно Людку-горластую. Та при нем даже ругаться забывает. Словно и не на войне был, а в институте каком.
— Он просто хороший человек, — улыбалась Маргарита. — Ладно, мне пора!
— Беги, беги. Кабы у меня такой дома ждал, я бы на крыльях летела! — смеялась Клавдия.
Они по-прежнему оставались друг для друга больше друзьями, чем супругами, жили в разных комнатах старого, но крепкого дома. Им было легко и спокойно вместе. Маргарита вела хозяйство, а Леонид оказался мастером на все руки. С наступлением весны ухоженный двор украсил новый штакетник и аккуратный сарайчик для будущей козы.
Однажды в начале лета Леонид собрался в город.
— Если на рынке будешь, купи мне ниток цветных, — попросила она, протягивая деньги. — Вышивать охота.
— Убери. Найду, — улыбнулся он. — А в город… по делам. Хочу к старому дому съездить. Посидеть, подумать.
— На кладбище не хочешь?
— У Эмилии, соседки, спрашивал — не знает, говорит, где могила. Кто-то другой хоронил, она тогда в больнице была. Искал сам — не нашел. Может, под безымянным крестом…
— Странно как-то, — протянула Маргарита. — Не может быть, чтобы следов не осталось. Я с тобой поеду.
— Не надо. Я один.
Он уехал на рассвете и вернулся уже глубокой ночью, когда за окном царила бархатная, звездная тишь. Едва переступив порог, он замер, и Маргарита сразу поняла — случилось что-то, перевернувшее мир с ног на голову.
— Леонид? Что с тобой?
Он молча опустился на лавку у печи, уставившись в темный угол. Она не стала торопить, села рядом, положив руку ему на плечо. Только спустя долгие минуты он обернулся, и в его глазах читалось смятение.
— Она жива. Это она, я не мог ошибиться…
— Кто? О ком ты?
— Стелла. Моя жена. Она жива… но как… я ничего не понимаю.
— Леонид, с самого начала, тихо. Как она может быть жива? А дети?
— Не знаю. Я сидел на лавочке напротив, ждал. И вдруг увидел машину у Эмилиного двора. Из дома вышла она… Стелла. Села и уехала. Я даже опомниться не успел.
— Милый… Тебе, наверное, показалось. Сильное желание, игра света…
— Нет! — он тряхнул головой. — Я узнал ее по волосам, по тому, как она рукой взмахнула, откидывая прядь. Такие жесты не забываются. Она вышла от Эмилии. Я к ней зашел — она сказала, что мне померещилось.
— Вот видишь…
— Нет, Маргарита. Я не сошел с ума. Это была Стелла. Но почему она скрывается?
Он просидел у окна до самого утра, а они договорились в ближайший выходной съездить вместе и все выяснить.
В воскресенье они сначала зашли на шумный, пестрый рынок, где Маргарита купила себе моток шерсти и простенькое, но милое колечко у старушки-гадалки. Потом отправились к дому Эмилии. Ее не было, они сели ждать на ту самую лавочку. Соседка вернулась после полудня, и, увидев их, явно испугалась, судорожно прижимая к себе какой-то узелок.
— Здравствуй, Эмилия. Не пугайся, — сказал Леонид.
— Если про Стеллу — я все сказала! Не было ее! — женщина пыталась пройти мимо, но он мягко взял ее за локоть. Узелок выскользнул и упал, развернувшись. Внутри лежал аккуратно завернутый, приличный кусок мяса. Эмилия, работавшая на мясокомбинате, алым залилась.
— У вас же сегодня выходной? — тихо спросил Леонид.
— Полдня отработали, — залепетала она.
— Премия, стало быть?
— Ребята, Христа ради… Детей трое, голодные глаза… Не губите.
— Мы никому не скажем, — твердо произнесла Маргарита, глядя ей прямо в глаза. — Если вы расскажете правду о Стелле и детях. Если нет — мы идем прямо сейчас. — Сердце ее сжималось от стыда за такой шантаж, но интуиция подсказывала — правда где-то здесь, за семью печатями страха.
— Расскажу… Только поклянитесь, что она не узнает. И об этом… — она кивнула на сверток.
— Клянусь, — сказал Леонид.
Эмилия, озираясь, провела их во двор, а потом в небольшую, опрятную горницу. Выпроводив ребятишек на улицу, она поставила на стол чайник.
— Эмилия, не томи.
— Верно, это была Стелла. Твоя. А теперь — чужая жена.
— Как?
— А слушай. Любви к тебе особой у нее и не было, ты ж знаешь. Родители ваши сдружили, вот и сошлись. Да, ты ее боготворил, это все видели. Дети родились — Сонечка, потом Мишутка — вроде остепенилась, привязалась. А потом война. Осталась одна с малютками… Тяжело. Профессии нет, родителей своих похоронила, работу потеряла. Устроилась уборщицей в контору. Там и повстречала Георгия, человека… с положением. И понеслось. Я уговаривала — куда там. Любовь, страсть. В сорок третьем собралась и заявила мне, что выходит замуж. Я ей — да ты же замужем, Леонид жив! А она — Георгий все устроил, вас уже и развели. Ты и не знал? Конечно. У них, наверху, все возможно. Я сказала, что ты вернешься, искать будешь. Вот она и уговорила меня сказать, будто их нет в живых. Тяжело мне врать было, да боюсь я этого Георгия. Узнает, что я проболталась — мне конец.
— Но зачем врать? Сказала бы прямо…
— Вычеркнуть хотела тебя. Из своей жизни, из жизни детей. Они тебя и не помнят. Георгия папой зовут.
— Адрес, Эмилия. Где они?
— В области живут. Адреса не дам! Приезжали сюда к его родителям на праздник, она ко мне заглянула. Знала, что ты в селе.
— Откуда знала? — удивилась Маргарита.
— Переписываемся мы с ней, — развела руками Эмилия.
Обратная дорога в село тянулась долго и молчаливо. Каждый был погружен в свои мысли. Маргарита видела, какую пропасть предательства открыли перед Леонидом, и слова утешения казались пустыми, ненужными.
Вечером он сидел за столом, вертя в пальцах помятый конверт.
— Что это?
— У Эмилии стащил. Письмо от Стеллы.
— Когда?
— Когда ты с ней в огороде георгины выкапывала. Ловко, да?
— И что теперь?
— Поеду. По этому адресу.
— Леонид, может, не надо? Только боль себе наживешь.
— Просто поговорить хочу… Увидеть. Не узнаю ли я в ней ту, по которой тосковал.
Он уехал через месяц. Эти два дня ожидания стали для Маргариты временем странного, тревожного прозрения. Она ловила себя на том, что прислушивается к скрипу калитки, что сердце замирает от каждого шороха на дороге. И поняла, с ясностью, от которой перехватило дыхание: если он не вернется, мир ее снова опустеет. Не так, как после Петра, но опустеет навсегда. Чувство, зревшее в ней все эти месяцы, обрело имя — оно было тихим, глубоким, как родник, и бесконечно дорогим. Это была любовь.
И он вернулся. Вошел в дом, скинул дорожную сумку и, не дав ей опомниться, усадил за стол, взял ее руки в свои.
— Маргарита… Я всю дорогу думал. Давай жить. По-настоящему. Как муж и жена.
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами, не в силах вымолвить слово.
— Что случилось там?
Он глубоко вздохнул и начал рассказ, глядя куда-то поверх ее головы, в прошлое, которое теперь было для него закрытой книгой.
— Приехал я. Дома никого не было. Вечером они подъехали. Она… Стелла. Выходила из машины, смеялась. Он, Георгий, обнимал ее. А дети… Они висели у него на шее, кричали «папа!». Он их на руки и в дом понес. И я понял… Они — семья. Счастливая. Я там чужой. Для своих детей — призрак из другой жизни. Соне три года было, когда я ушел, Мише — год. Что я им принесу, кроме смятения? Эмилия права — все у них ладно. Я должен был увидеть это сам. Чтобы отпустить.
— Леонид, я не смогу заменить тебе ее…
— Ты и не должна. Я скорбел по той Стелле, по жене, которая, как я думал, ждала меня. А та, что там… она чужая. И чувство мое к ней осталось там, в прошлом, с тем домом, что разбомбили. А здесь, сейчас… Ты — та, с кем я хочу идти дальше. Если ты примешь меня.
— Но любви между нами нет…
— Теперь я не уверен. Без тебя мой завтрашний день теряет краски и смысл. Ты стала моим домом, Маргарита.
Эпилог
Спустя два года в маленьком доме под кружевными занавесками раздался первый крик — звонкий, полный жизни. Мальчика назвали Артемом. А еще через три года на свет появилась девочка с глазами, как у матери, — Наденька. Сад, который Леонид разбил в первый же год их совместной жизни, теперь буйно цвел каждую весну — сирень, яблони, кусты пионов, будто сама земля радовалась вместе с ними. Он стал лучшим зоотехником в районе, а ее вышивки славились на всю округу.
Он иногда, в тихие вечера, глядя в огонь печи, вспоминал тех детей, Соню и Мишу. Но воспоминания эти больше не жгли, а лишь оставляли легкую, печальную дымку, как отзвук далекой мелодии. Он знал, что они живы и, наверное, счастливы в своем мире. А его мир был здесь — в тепле этого дома, в смехе Артема, в тихом напеве Маргариты, колыбельной для Наденьки.
Они прожили вместе долгую жизнь, сторона к стороне, как два дерева, чьи корни переплелись под землей так, что уже невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое. И когда их внуки спрашивали о секрете такой долгой и прочной любви, Маргарита, уже седая, с морщинками у глаз, похожими на лучики, только улыбалась и смотрела на Леонида:
— Мы просто вырастили свой сад. Сначала — из пепла и тоски. Поливали его терпением, берегли от бурь непонимания. А потом он сам зацвел такой красотой, что жизни на него уже не хватило. Любовь — она ведь не всегда падает с неба, как звезда. Иногда ее сеют в раненую землю две одинокие души. И если ухаживать с верой и нежностью, она прорастает самым крепким, самым красивым цветком на свете.
