Как я в 16 лет ухаживала за парализованным отцом, пока его новая жена спаивала его самогоном, а потом она его задушила подушкой, но всё равно пыталась выгнать меня из моего же дома
Мариша возвращалась с лугов, медленно ступая по пыльной дороге. В руке, лишенной сил, она сжимала выцветший платок, снятый с головы. День выдался долгим и знойным; солнце палило безжалостно, а работа, казалось, не имела конца. Теперь же, дома, ее ждали дырявые штанишки Петрика и гора немытой одежды двух младших братьев.
Ноги отказывались слушаться, становились ватными и тяжелыми. В конце концов, чувствуя, что еще шаг — и она рухнет, девушка свернула с пути, опустилась на мягкую, примятую траву у обочины. От земли веяло влажной прохладой, и Марина, не в силах сопротивляться, легла на спину, устремив взгляд в бескрайнюю синь небес. Там ли теперь ее матушка? Видит ли, как трудно приходится дочери? Знает ли о тоске, что ежедневно сжимает сердце?
И память, словно повинуясь неведомой силе, унесла ее на три года назад, в те дни, когда мир перевернулся, осиротев и почернев от горя…
Ее отец, Владимир Никитич Волков, ушел на фронт, когда Марине едва минуло тринадцать, Петрику было четыре года, а крохе Васеньке только-только исполнилось два. Мать, Ольга, не рыдала громко — она словно окаменела, и целую неделю ходила по дому тенью, невидящим взглядом скользя по знакомым стенам. Марина, уже привыкшая к хлопотам, взяла на себя все заботы. Но потом, словно очнувшись ото сна, мать ожила, собрала волю в кулак и стала жить, как и все женщины в селе, — с тупой надеждой в сердце и бесконечной усталостью в костях.
Шел год. От отца приходили письма-треугольники, пахнущие порохом и тоской. А потом они внезапно оборвались. После трех месяцев молчания Ольга отправилась в город, в военкомат, наводить справки. Через неделю пришел ответ: под Старой Руссой, в госпитале, лежит раненый Владимир Никитич, возможно, будет комиссован. Женщина, чья любовь была сильнее страха, решилась на отчаянный шаг — отправилась к нему. Дорогу перерезала вражеская застава. Больше дочери и сыновья не видели свою мать. Прошло три долгих года. До госпиталя она так и не доехала; ходили слухи, что подводу расстреляли, а тех, кто выжил, угнали в неволю.
Отца выписали и, едва оправившись, он вернулся на передовую — дух был крепок, а долг перед землей-кормилицей считал превыше личной боли.
На хрупкие плечи Марины обрушилась вся тяжесть мира. Они перебрались к бабушке, Анне Степановне, и к заботам о братьях прибавился уход за немощной старушкой.
Так и текли дни, однообразные и тяжкие. От матери не было ни слуха ни духа, и постепенно все стали считать ее погибшей. Весной сорок четвертого, когда Марине исполнилось шестнадцать, бабушки не стало. Ценой невероятных усилий девушка умолила председателя не отправлять семилетнего Петрика и пятилетнего Васю в приют.
— Алексей Петрович, умоляю вас, дайте нам остаться вместе. Как-нибудь справимся. Места в детдомах и без того заняты. Отец жив, письма шлет, пусть мальчишки встретят его здесь, дома, — голос ее дрожал, но в глазах горела непоколебимая решимость.
— Маринка, понимаю я твои чувства, да ты сама-то еще дитя. Как Анну Степановну похоронили, так вы и вовсе одни. Кто за пацанами приглядит, пока ты на ферме?
— Да что за ними смотреть? Петрик у меня самостоятельный, за братом уследит. И при бабушке они сами по себе были, сами знаете. Позвольте, — настаивала она.
— Ладно, — махнул рукой председатель. — Но чур, если что — сразу ко мне. Не справишься — придется определять.
— Спасибо вам, большое спасибо. Все у нас получится.
Они и правда справлялись. Мальчишки, словно чувствуя беду, вели себя тихо и покорно, во всем помогали сестре. Таскали воду, кормили кур, подметали двор, а летом бегали в лес по грибы да на речку с удочками, которые смастерил сосед, дядя Трофим.
Отряхнув с подола травинки, Марина поднялась и побрела к дому. У калитки она услышала знакомый, но такой изменившийся голос Петьки:
— Она что-то долго. Может, пойти встретить?
— Сиди-ка рядом, сынок, дай на тебя поглядеть, — раздался в ответ низкий, хрипловатый голос, от которого у Марины замерло сердце.
Девушка распахнула калитку. Отец… Не мираж ли это? На завалинке сидел он, Владимир Никитич, а на коленях у него, прижавшись щекой к гимнастерке, дремал Вася. Рядом, важно подбоченясь, сидел Петрик, и отец нежно обнимал его за плечи.
— Папа! — вырвалось у нее, и она бросилась вперед, не чувствуя под ногами земли. Он аккуратно спустил Васю, поднялся и, прихрамывая, сделал шаг навстречу, заключив дочь в объятия так крепко, словно боялся, что это сновидение.
— Какая же ты выросла, Маринка… Вылитая мать, — в его глазах, видавших многое, заблестели слезинки.
— Папа, давай в дом, заходи, все расскажешь, — она тянула его за руку, не веря своему счастью. — Война, наверное, кончается? Хоть нам об этом и не говорили.
Раздеваясь в сенях, отец тяжело вздохнул и посмотрел на дочь печально.
— Нет, дочка, не кончилась. Это я отвоевался. После того ранения здоровье не то, а тут еще рука — немеет, не слушается. Не стрелок я больше. Списали.
— Зато живой, папа, — просто сказала Марина, снова прижимаясь к его груди. — Мы так ждали.
— И я вас. Теперь все будет по-другому. Вместе.
— Жаль, мамы нет…
Отец лишь молча кивнул, крепче прижав дочь к себе. Владимир Никитич стал почтальоном, сменив постаревшего Трофима, который перешел сторожем на склад. Год прошел с его возвращения. Марине стало легче дышать, хотя забот не убавилось. Она была хозяйкой в доме и не роптала, хотя по ночам тихо надеялась на чудо — а вдруг мама жива? Но надежда таяла, как апрельский снег. Отец же, казалось, смирился с потерей. Он стал встречаться с вдовой Лидией, которая жила по соседству, а потом и вовсе начал приводить ее в дом. В Лидии сразу угадывалась жесткая хозяйка, и к чужим детям она относилась с холодной вежливостью. Сама она потеряла мужа в сорок втором, осталась с двумя детьми — восьмилетней Ленкой и семилетним Мишкой. А тут Владимир — работящий, домовитый, пусть и с тремя ребятами на руках. Она видела в этом свой расчет.
Как-то вечером отец позвал Марину поговорить.
— Дочка, насчет одного дела… — он теребил затылок, смущенно глядя в сторону.
— Папа, ты жениться хочешь? На Лидии?
— А ты откуда? — он искренне изумился.
— Я взрослая уже. Все вижу. Вы с ней часто вместе, а вчера я… случайно услышала ваш разговор. Прости.
— Раз знаешь, тогда и объяснять нечего. Хотим расписаться на следующей неделе.
— А мама? Ты разве не веришь, что она вернется? — в голосе Марины прозвучала не детская обида.
— Маринка, будем честны. Четыре года прошло. Ее признали без вести пропавшей. А нам жить надо. Лида женщина неплохая, привыкнете.
— Ты уже все решил, папа. Делай как знаешь, — махнула рукой Марина и ушла в свою комнату, где уткнулась лицом в подушку, чтобы никто не услышал ее рыданий. Дело было не в том, что отец нашел утешение. Дело было в Лидии, которая с каждым днем относилась к ней все более высокомерно и придирчиво. И еще вчера, за стогом, Марина слышала, как бабы судачили, что Лидка хочет сделать из нее бесплатную няню для своих невоспитанных детей.
Марина и сама это понимала. Ленка и Мишка были избалованы, капризны и вечно ссорились. Жить под одной крышей с ними не хотелось.
Через неделю Лидия вошла в их дом полноправной хозяйкой, а свою избу оставила родне.
— Папа, я думаю, пожить какое-то время у бабушки, в ее доме. Он же пустует, — обратилась к отцу Марина.
— Марин, вчера Алексей Петрович говорил, что туда как раз нового агронома селить будут, он вот-вот приедет.
— Тогда пусть моя комната останется моей.
— Так не пойдет, дочка. Теперь мы одна семья. Лена и Миша будут жить здесь. Неужели ты хочешь, чтобы все дети ютились в одной комнате, а ты одна? Нет, Лена поселится с тобой.
— Но там места совсем мало! — попыталась возразить девушка.
— Ничего, потеснишься. В тесноте, да не в обиде.
С этих пор жизнь Марины превратилась в бесконечную каторгу. Лидия взвалила на нее львиную долю домашней работы. Готовить и стирать теперь нужно было на троих человек больше, а Ленка с Мишкой будто нарочно пачкали и рвали одежду. Они смотрели на Марину свысока, как на прислугу. А если с ними случалась малейшая неприятность — виновата была Марина. Не доглядела. Да и отец стал меняться — начал прикладываться к рюмке, а Лидия только поддакивала.
— Я вам не служанка! — не выдержала как-то Марина.
— Послушай, девочка, ты живешь под моей крышей и будешь делать то, что я скажу.
— Это вы пришли в наш дом! Вы не имеете права так себя вести и тем более поднимать руку на моих братьев! — и тут же Марина получила звонкую пощечину.
В слезах и ярости она выбежала из дому искать отца. Он как раз разбирал почту и еще не уехал в соседнюю деревню. Она нашла его у дома тети Полины; в его руке поблескивала стеклянная поллитровка.
— О, дочь! А ты чего тут?
— Тебя искала. Что это у тебя? — сурово спросила она.
— Да Полина добрая весть получила, вот и угостила.
— Папа, ты не слишком часто стал пить?
— Выйдешь замуж — будешь мужа воспитывать, а ко мне не лезь!
Марина только вздохнула. Отец после фронта сдавал, жаловался на сердце, да и рана давала о себе знать — правая рука часто немела.
Но она пришла не за этим.
— Папа, мне очень тяжело с Лидией. Мы сегодня поссорились, и она меня ударила. Она вообще руки распускает, а теперь и до меня добралась.
— А как вы себя ведете? Она рассказывала про проделки Петьки и Васи. По-моему, они давно заслужили ремня.
— Если ты про сгоревший стог сена, так это не они, это Ленка с Мишкой баловались.
— Так я тебе и поверил! — фыркнул отец. — Братьев выгораживаешь. Слушать ничего не хочу. А раз и тебе попало, значит, за дело. Лида говорила, что у тебя язык длинный и по хозяйству ты отлыниваешь, только и знаешь пререкаться. Все, уходи и не жалуйся больше!
От несправедливости у Марины перехватило дыхание. Вот оно как! Лидия успела все перевернуть с ног на голову! Конечно, отец либо на работе, либо в забытьи, и не видит, кто на самом деле таскает воду, варит еду и стирает горы белья.
Девушка вскочила и побежала прочь, слезы текли по щекам, она смахнула их платком, как вдруг позади раздался спокойный мужской голос:
— Девушка, здравствуйте.
Она обернулась и увидела незнакомого молодого человека в простой рубахе, но с умными, внимательными глазами.
— Здравствуйте. А вы кто?
— Я новый агроном, Николай. Сегодня приехал, вот и знакомлюсь с окрестностями.
— Так это вы в бабушкином доме жить будете! — вырвалось у нее. Эх, если бы не он… Но она тут же одернула себя — он-то здесь при чем?
— Видимо, да, — он улыбнулся. — Меня куда определили, там и живу. Вас как звать?
— Марина.
— Марина. Прекрасное имя. Не откажете в любезности — показать мне село? Заодно и расскажете, что печалит такую красивую девушку.
— Село покажу. А что печалит — это мое дело.
Но по мере прогулки лед растаял. Николай оказался легким в общении, с тихим юмором, и у них нашлось много общего — он тоже рано потерял мать, а отец его, вернувшись с войны, быстро нашел новую спутницу. Но к тому времени Николай уже учился в техникуме и вот теперь — здесь.
— Выходит, живете со злой мачехой? Прямо сюжет для сказки.
— Только сказка эта с горьким концом, — горько усмехнулась Марина.
Провожая ее вечером, Николай попросил:
— Завтра встретимся? Вечером, здесь же?
— Не знаю… Времени может не найтись.
— Найдите. Научитесь говорить «нет» тем, кто требует от вас слишком много. Мы живем не в крепостном праве, все равны. — Его улыбка была такой теплой, что Марина поняла — она придет.
Но дома ее ждала беда. На кровати лежал бледный, недвижимый отец, а над ним суетилась Лидия, причитая и обмахивая его тряпкой.
— Что случилось? Что с папой?
— А, пришла! На, полюбуйся! Пока ты по дворам шлялась, твой батюшка свалился. Паралич его разбил, все от пьянства!
— Что ты говоришь? — у Марины похолодело внутри. — Я его днем видела, он был на ногах.
— Был, да сплыл. Три часа назад приволокся и рухнул. Фельдшерица сказала — все, допился. Рука и нога не двигаются. Вот, лекарства выписала, завтра привезешь. — Лидия сунула ей в руки бумажку с корявым почерком.
— Его в город надо, к врачам!
— Как ты его повезешь? Поздно, все кончено! Наказание на мою голову!
— Как тебе не стыдно? — Марина встала, сжав кулаки. — Не ты ли ему подливала? Не ты ли во всем потакала? А теперь тряпкой машешь!
— Вот как разговариваешь? Ладно, я тебе устрою. Так вот, Петьку и Васю я в детдом отправлю. Лишние рты не нужны. Сама свезу. А ты — куда хочешь, туда и иди.
— Это мой дом! Я здесь останусь, а братьев не трогай! Уходи сама! Я сама буду отца выхаживать.
На следующий день, привезя лекарства, Марина не отходила от отца. Он понимал все, смотрел на нее умоляющими глазами, но говорить не мог. Фельдшерица пояснила: есть шанс, но после фронтовых ран организм слаб. Или годами будет лежать, или… готовься к худшему.
Девушка плакала втихомолку, дав себе зарок выходить отца во что бы то ни стало. Пусть они и отдалились в последнее время, но он — ее кровь, ее опора.
Владимир Никитич в последние месяцы словно отвернулся от дочери. В ней он видел слишком живое напоминание об Ольге, слышал ее немой укор. А Лидия умело подогревала в нем это чувство. И теперь Марина, склонившись над ним, чувствовала не обиду, а лишь жгучую жажду — чтобы он встал. Если его не станет, мачеха выгонит их вон…
И она оказалась права. Вернувшись с фермы через неделю, она застала отца в одиночестве. Лидии и след простыл.
— Ленка! Где твоя мать? — окликнула она падчерицу.
— В город уехала, Петьку и Васю в детдом повезла. Сказала, тут им не место.
— Что? — у Марины подкосились ноги.
Председатель, к которому она кинулась, успокаивал:
— Марин, не убивайся так. Им там сейчас, может, и лучше. Что их здесь ждет? Ты одна, отец болен… Подожди, как Владимир на ноги встанет — заберете. Я тебе помогу, чем смогу. Оставь пока как есть.
Прошло три месяца. Марина самоотверженно ухаживала за отцом. Он уже начал шевелить пальцами и произносить отдельные слова. Раз в две недели она ездила в город навещать братьев, утешала их, говорила, что скоро все наладится.
Как-то вечером Марина сходила в баню, а вернувшись, застала Лидию, голосящую на весь дом.
— Что случилось? — холодный ужас сдавил горло.
— Кончился твой батюшка! Ой, как же я одна-то теперь? — Лидия рыдала навзрыд, но в ее глазах не было и тени настоящего горя.
Марина, онемев, смотрела на неподвижное лицо отца.
— Как же так… Он же поправлялся… начал говорить…
— Это все ты! Бросила его! Я зашла — а он уже хрипит, весь синий! Ой, горе мое!..
— Я ненадолго отлучилась… всего на полчаса… — всхлипывала Марина.
Владимира Никитича похоронили. И тут же Лидия собрала вещи Марины в узел.
— Теперь это мой дом. Я как вдова имею полное право. А ты — свободна.
Споры и препирательства ни к чему не привели. С узелком в руках Марина стояла перед сельсоветом.
— Что мне делать, Алексей Петрович?
— А что сделаешь? По закону она имеет право жить в доме покойного мужа.
— Но это наш дом! Мой и братьев!
— Что я могу? Мирись с ней, договаривайся. Обещаю, помогу, но нужно время.
— А где мне жить-то теперь? Бабушкин дом ты отдал агроному.
— А ты к нему и ступай. Дом-то ваш, семейный. А Николаю я позже другое жилье подыщу. Что, боишься с парнем под одной крышей жить? — председатель усмехнулся. — А с другой стороны, парень видный, на тебя засматривается. Девок у нас много, а такая работящая одна.
— Не до шуток, Алексей Петрович.
— Другого выхода нет, Марин. Пока что.
Так Марина и Николай стали жить под одной крышей, вести общее хозяйство. А позже, что было неизбежно, между ними вспыхнуло глубокое, серьезное чувство. Они пришли к председателю рука об руку.
— Распишите нас, Алексей Петрович.
— А свадьбу? Гулять будем? — обрадовался тот.
— Какая свадьба в такое время? — покачал головой Николай. — Люди еле концы с концами сводят.
— Ничего, всем миром соберем. Давно у нас в селе радости не было.
Через месяц у здания сельсовета накрыли длинные столы. Скромное угощение — пироги с капустой, соленые грибы, картошка, квашеная капуста да самодельный хлеб. Но главным было не это. Главным было то, что все село, как одна большая семья, собралось поздравить молодых. Звучала гармонь, лились песни, сыпались искренние пожелания. Даже Лидия явилась, непрошеная. Перед народом она распиналась, рассказывая, как любила Марину, как заботилась. Люди молча слушали, усмехаясь в усы. Любила, что выгнала на улицу. Но связываться со скандальной вдовой никто не хотел.
Лидия изрядно выпила, пустилась в пляс, забыв о детях. А те, Ленка и Мишка, давно сбежали с гулянки.
И когда уже стемнело, тишину ночи разорвал отчаянный крик:
— Пожар! Горит сенник у Головиных!
Толпа ринулась на окраину, где стоял небольшой сарай с сеном. Головины бежали впереди. Откуда огонь?
Среди общего гама явственно слышался детский плач. Мужики, облившись водой, выломали дверь и кинулись внутрь.
Оказалось, Ленка и Мишка, заигравшись в заброшенном сеннике, решили погреться и подожгли клочок соломы. Вспыхнуло мгновенно, искры перекинулись на сухое сено у входа, отрезав путь к отступлению.
Дети были без сознания, наглотавшись дыма; у девочки обгорели ноги, у мальчика — рука.
Пока тушили огонь и приводили детей в чувство, пьяная Лидия причитала над ними, и стоявшие рядом Николай, Марина и председатель услышали, как она бормочет сквозь слезы:
— Это кара мне… кара за Володьку… За то, что жизнь у него отняла… Гадалка же говорила…
Председатель тихо взял ее за локоть.
— Что ты сказала?
Лидия повернула к нему мутное, заплаканное лицо. Она протрезвела от ужаса в один миг.
— Ничего… Говорю, лишь бы живы были.
— Нет, ты другое сказала. Я слышал. И они слышали.
Марина и Николай молча кивнули. Марина смотрела на мачеху с ошеломленным ужасом. «Жизнь отняла»?
Дети остались в медпункте под наблюдением фельдшерицы, а Алексея Петровича вызвал Лидию к себе для серьезного разговора.
Марина и Николай, проснувшись на следующее утро, не находили себе места.
— Вот и свадебная ночь… Пожар, признания… Как дети? — Николай смотрел в окно.
— Меня больше мучает то, что сказала Лидия. Пойдем к Алексею Петровичу?
Их не пустили. Секретарша сказала, что идет беседа, и новости объявят позже.
Весь день они ждали, а под вечер мимо окон простучал мотоцикл председателя; в коляске, осунувшаяся и серая, сидела Лидия.
—
Лидия во всем созналась. Рассказала, как намеренно спаивала Владимира, мечтая завладеть просторным домом. Его выздоровление рушило все планы, и, дождавшись момента, когда Марина ушла, она задушила его подушкой. Никто бы не узнал, не проболтайся она в пьяном угаре над обгоревшими детьми.
Ее отправили под суд. Лену и Мишу определили в детский дом. В тот же день Алексей Петрович привез из города Петьку и Васю, сияющих и выросших за месяцы разлуки. Теперь они были одной семьей — Марина, Николай и два озорных мальчишки.
Мать Марины так и не вернулась. Но в ее жизни наконец наступила тихая, прочная радость. В доме, где пахло свежим хлебом и яблоками, звучал звонкий смех братьев и спокойный, уверенный голос Николая. Война, откатившись на запад, оставила после себя шрамы, но не смогла убить жизнь. Она продолжалась — в первой зеленой траве на могиле отца, в упрямом колоске, пробивающемся сквозь твердую землю, в крепком рукопожатии соседа и в тихом вечернем разговоре на крылечке. Марина смотрела, как закат окрашивает небо в нежные персиковые тона, и понимала: самые темные ночи всегда сменяются рассветом, а выстраданное счастье — самое прочное. Оно, как та давняя косынка, выстиранная до мягкости, хоть и поблекло от времени, но согревает душу своей немой, верной памятью о любви, которая сильнее любой разлуки.
