Я спала с мужем сестры в 1936-м, сбежала от жениха на войну, а потом он вернулся и выпорол меня кнутом у всех на глазах — вот за что
Осень 1936 года
— Есения, подойди-ка сюда, ладно? — голос отца, звучавший с крыльца, был непривычно мягким.
Девушка выпрямила спину, но не оставила своего занятия. Пальцы, покрасневшие от холодной воды, продолжали выжимать холщовую рубашку в корыте. Последние лучи сентябрьского солнца золотили рыжие пряди, выбившиеся из-под простой косынки.
— Отец, дай закончить, совсем немного осталось. Что случилось?
— Дело не терпит отлагательств, дочка. Пройдем в дом.
Она вытерла руки о передник и, подойдя к умывальнику, плеснула на лицо воды. Прохлада немного освежила, но тревожное предчувствие не отпускало. Может, снова дядя Тихон засватал? Войдя в горницу, она увидела не только отца, но и соседа — Тихона Игнатьевича, сидевшего за столом с серьезным видом.
— Здравствуй, дядя Тихон. Батя, в чем дело?
— Присаживайся, Ясенька, — отец улыбался, и в его улыбке была какая-то виноватая надежда. — Решили мы с соседом породниться. Что скажешь?
Тишина в горнице стала густой, как парное молоко. Есения опустила глаза на свои рабочие руки.
— Мы говорили об этом прошлой осенью. Я не готова. И Лука, сын ваш, мне не по сердцу.
— Чем же мой парень не угодил? — Тихон Игнатьевич наклонился вперед, и его седые усы вздрогнули. — Не статен? Не работящ? Не по разуму?
— Все в нем есть. Только нет у меня к нему чувства. А вот Вероника, моя подруга, на него засматривается. К ней и посватайтесь.
— Да нешто ревность тебя гложет? — усмехнулся сосед.
— Какая уж там ревность… Отец, ты же обещал — только по любви. Разве слово отцовское — не кремень?
Ее голос дрогнул. Отец, Николай Семенович, вздохнул, и сияние с его лица угасло.
— Любовь, Ясень… Она, как хлеб, не с неба падает. Ее взращивают. Лука — парень золотой. Добрый, хозяйственный. Сохнет по тебе. Подумай хорошенько, не отмахивайся.
Девушка встала и отвернулась к печи, будто ища в ее тепле опоры. Она достала остывающий пирог с капустой, чувствуя, как два мужских взгляда тяжело лежат на ее плечах. Если б они только знали, что истинная причина ее отказа — не в свободе, а в другом, запретном чувстве, которое, словно дикий плющ, опутало ее сердце. Разрезав пирог, она молча подала гостю и отцу.
— Удивительно, как из простых продуктов рождается такое чудо, — проговорил Тихон Игнатьевич, отламывая кусок.
— Вот видишь, батя, а вы меня замуж торопите. Кто вам по хозяйству управляться будет? С тех пор как матушки не стало, я все на себе тяну. Вы же и иголку в руки взять по-хорошему не умеете.
— Привыкну как-нибудь, — отец махнул рукой, но в его глазах мелькнула тень. — А может, мне самому жениться? Мне ведь всего-то сорок пять. Как думаешь, дочка?
— Жениться — дело хорошее. Только разве найдется женщина, что заменит нам маму?
Горница погрузилась в тишину. Тень от печной заслонки легла на лицо Николая Семеновича, напоминая о потерях. Зимняя вьюга три года назад забрала его Анну, оставив в доме тишину и две дочерние судьбы на его руках. Он понимал: пока Есения чувствует свою обязанность заботиться о нем, замуж она не пойдет. Такой уж порядок вещей завела ее мать: женщина — хранительница очага, мужчина — его защитник и добытчик.
После ухода соседа Есения вышла во двор. Быстро дополоскав белье, развесила его на веревке, и сама, словно белье на ветру, потянулась к реке, к своему заветному месту под старой ракитой. Вода, холодная и чистая, будто смывала с нее тяготы дня. Она расплела косу, и рыжие волосы, словно осенние листья, рассыпались по плечам. Мысли кружились, возвращаясь к одной точке: отец снова заводит речь о замужестве, не ведая, что сердце ее уже не свободно. В нем живет рана, тихая и глубокая, и имя ей — Максим. Никто не знал об этой ране, кроме нее и его самого. И быть вместе им было нельзя — он был мужем ее старшей сестры, Антонины.
Шуршание листьев под чьими-то осторожными шагами заставило ее обернуться. Сердце, непослушное, забилось чаще. Это был он.
— Здравствуй, Есения. Опять одна? Можно присоединиться?
— Уходи, Максим. Кто-нибудь увидит.
— Что такого? Я ведь тебе почти родственник.
— Почти — не значит брат. Зачем пришел?
— Просто побыть рядом. Дышать одним воздухом. Смотреть, как свет играет в твоих волосах… Почему судьба так жестока?
— Потому что ты сделал свой выбор когда-то.
— Что с тобой сегодня? Почему ты отстраняешься?
— Потому что все это неправильно! — вырвалось у нее, и она, резко вскочив, побежала прочь, к дому, оставляя его одного под ракитой.
Она не могла себе позволить эту слабость. Это было предательством по отношению к сестре. К Антонине, своей невольной сопернице.
Антонина была старше на восемь лет — русоволосая, статная, с звонким смехом, который когда-то, пять лет назад, и пленил Максима. Их брак, начавшийся яркой вспышкой, быстро превратился в тлеющие угли. Страсть угасла, детей Бог не дал, а в доме поселилось молчаливое отчуждение. Как-то раз, зайдя к ним ночью за целебными травами для отца, Есения застала сестру одну в горнице, а Максима — спящим на печи.
— Вы что, раздельно спите? — тихо спросила она тогда.
— Не твое дело, — сухо ответила Антонина.
На следующий день сестра сама пришла, отвела ее в сторону и попросила никому не рассказывать.
— Мы часто ссоримся, вот и в этот раз повздорили, — грустно улыбнулась она. — Слушай, сестренка, вот тебе мой совет: не спеши под венец, не узнав до конца человека. Иначе страсть пройдет, а останется лишь чужая жизнь рядом, от которой не деться.
— Но ведь можно развестись… Детей-то у вас нет.
— И осрамиться на всю округу? Ты не знаешь, как на разведенок смотрят? Если мужик ушел — всегда баба виновата.
А несколько месяцев назад Есения стала ловить на себе долгие, задумчивые взгляды Максима. И сердце, вопреки воле и разуму, стало отзываться. Они стали встречаться украдкой, но дальше шепота и невинных прикосновений дело не шло. Каждая такая встреча отзывалась в душе Есении жгучим стыдом.
Вернувшись в дом, она проскользнула в свою светелку. Достала из комода пожелтевшую фотографию матери. Строгие, но добрые глаза смотрели на нее с карточки, и Есении показалось, что в них читается укор. Так больше продолжаться не могло. Она мучила себя, мучила Максима, давала ему призрачную надежду. А если узнает Антонина? Нужно было что-то решать.
Стук в окно прервал ее размышления. На пороге стояла Антонина.
— Здравствуй. Уже поздно, чего пришла?
— Выйди на крыльцо. Поговорить надо.
Едва Есения ступила на прохладные доски, как ощутила резкую жгучую боль в щеке. Сестра ударила ее.
— За что? — вырвался испуганный шепот.
— Ты путаешься с моим мужем! — в голосе Антонины кипела ярость. — По всей деревне уже шепчутся! Видели, как вы у реки вместе!
— И что же мы там делали, по-твоему? Разговаривали. Разве это запрещено?
— Я вижу ваши взгляды! Он из дома все чаще пропадает по вечерам. Ах, Есения, смотри… — голос сестры дрожал от гнева и боли.
— А тебе-то что? Ты же его не любишь! — не сдержалась Есения.
— Он мой муж! На том и точка.
— Зря ты так. Я, может, и сама замуж собираюсь.
— За кого? — мгновенно отреагировала Антонина.
— За того, за кого надо, — из вредности ответила Есения, развернулась и скрылась в доме.
Отец сидел в углу с книгой, привезенной из города в прошлую субботу, и так увлекся чтением, что не заметил ни прихода старшей дочери, ни ее ухода.
— Отец, я решила. Выхожу замуж за Луку. Свадьбу сыграем на Покров.
Николай Семенович отложил книгу, задумчиво посмотрел на дочь:
— Что так вдруг?
— Семью хочу. И ребенка. Должен же у тебя внук быть, раз уж Антонина с Максимом на это не сподобились. А ты, батя, учись кашу варить, а то помрешь с голоду, — попыталась она пошутить, но голос звучал плоско.
Закрывшись в светелке, она упала на кровать и разрешила слезам течь беззвучно. Слово не воробей. Дело сделано.
На следующий день на сенокосе к ней стремительно подошел Максим.
— Это правда?
— О чем ты?
— Ты замуж выходишь? За Луку?
— Выхожу.
— А мы? А все, что между нами?
— Ничего между нами нет и быть не может. Уходи. И не ищи больше встреч.
Весь вечер она провела в лихорадочных раздумьях. Куда ни кинь — везде клин. А что будет, когда Вероника, ее лучшая подруга, узнает? Ей ведь тоже был небезразличен Лука.
Дождавшись глубокой ночи, Есения накинула шаль и короткими перебежками, через огороды, добралась до дома Тихона Игнатьевича и его сына. Постучала в ставню.
— Кто там? — спросонья вышел Лука, накидывая на плечи рубаху.
— Это я, Есения. Поговорить нужно.
— Да входи, чего на пороге стоять…
— Нет, здесь. Скажи, Лука… Ты же не можешь не знать, что Вероника к тебе не равнодушна. А ты? Кого любишь ты на самом деле?
— Тебя, — его голос, обычно такой уверенный, прозвучал тихо и пронзительно. — Тебя одну, Есения. Ты сделала меня самым счастливым человеком на земле. Я годами копил в душе слова, боясь их вымолвить, чтобы не разрушить ту хрупкую дружбу, что была между нами. Боялся потерять тебя совсем. Клянусь, я буду беречь тебя пуще глаза.
Есения слушала, и сердце ее сжималось от тяжелой жалости. Если б он любил Веронику… Все сложилось бы иначе.
— Спасибо, Лука. Я все поняла. Прощай.
Она быстро зашагала прочь, оставляя его в ночной тишине. Оставалось последнее, самое тяжелое — поговорить с подругой.
Но Вероника пришла сама. Весть о помолвке облетела деревню со скоростью пожара. Вечером, выливая помои, Есения увидела ее тонкую фигурку у калитки.
— Вероника, заходи в дом.
— Нет, давай здесь, — подруга опустилась на ступеньку крыльца. Глаза ее были сухими и очень большими. — Значит, правда? Позовешь меня на свадьбу?
— Вероника, мне нужно тебе все объяснить. Я иду за него не по своей воле. Так нужно.
— Если не любишь — не иди. Зачем?
— Моя мать говорила: если муж любит жену — она будет счастлива. А если нет — никакая любовь с ее стороны не спасет брак от горя. Лука любит меня. А тебя — нет. Прости. Это жестоко, но мы не властны над сердцами.
— Лучше бы тебя не было на свете! — резко вскочила Вероника, и в ее голосе впервые прозвучала ненависть. — Ты всем несчастье несешь! Думаешь, я не знаю про тебя и Максима? У сестры мужа увела, теперь у подруги жениха отнимаешь!
— Что ты мелешь? Возьми его, если хочешь! До Покрова время есть. Если он выберет тебя — я только обрадуюсь. Если нет… что ж, значит, так суждено.
Она резко повернулась и ушла в дом, оставив подругу одну в наступающих сумерках. Глядя позже в небольшое зеркальце, она не узнавала свое отражение. В кого она превратилась? Где та девушка, что бегала с Вероникой по лугам и делилась самыми сокровенными мечтами? Теперь между ними выросла стена, а между ней и сестрой — пропасть недоверия. Она была виновата перед всеми.
Сидел Николай Семенович у печи, грея натруженные руки.
— Холодно нынче, осень рано вступила в права. В прошлом году в это время еще купались, а теперь уже иней поутру. Дожди не прекращаются. А ведь скоро твоя свадьба. Решили в сельсовете столы накрывать, Тихон как председатель разрешил. Готово ли платье-то? Тетка Глаша из города писала?
— Обещали к концу недели доделать, — машинально ответила Есения.
— Надо было раньше заказывать, чего тянула?
Она не могла признаться, что надеялась — все как-нибудь само рассосется. Но Лука был непреклонен, Вероника ему не ответила взаимностью, и пути назад не оставалось.
— Отец, может, я в город к тетке Глаше съезжу? На несколько дней. И платье примерю, и тетке гостинцев отвезу — спасибо ей за такую милость. Невиданное дело, чтобы у деревенской невесты наряд из городского ателье был.
— Поезжай, конечно.
Упаковав в небольшой чемоданчик самое необходимое, Есения тепло попрощалась с отцом.
— Да чего ты, как в последний раз, — улыбнулся он, протягивая ей документы. — Прикупи там сестре Антонине на именины шаль хорошую, я ей потом от себя подарю.
— Хорошо, папа.
Она отошла на несколько шагов, потом обернулась. Отец стоял на крыльце, помахивая ей рукой. «Прости, родной», — беззвучно прошептали ее губы. Затем она вскинула голову и зашагала прочь твердой, решительной походкой. Так будет лучше всем. Максим, узнав о свадьбе, стал агрессивен, уже и на Антонину руку поднимал. Лука не любит Веронику. Ее уход всех избавит от мук. Отец когда-нибудь поймет.
В городе Есения на следующий день пришла на ткацкую фабрику. Солгала, что она круглая сирота, что жить негде. Сердобольный директор, пожилой мужчина с усталыми глазами, пообещал работу и комнату в общежитии. Через три дня она уже заселялась в маленькую, но чистую каморку на четвертом этаже. Попрощавшись с теткой Глашей, не открыв ей истинной причины своего приезда, она начала новую жизнь.
Аккуратно завернув в плотную бумагу свадебное платье — то самое, белое, с тонкой вышивкой на вороте, — она отправилась на почту. Вложила в сверток записку:
«Вероника, дорогая. Не хочу быть причиной твоих слез. Пусть это платье послужит тебе. Верю всем сердцем, что Лука однажды увидит, какой ты светлый и добрый человек. Прости меня. Твоя подруга Есения».
Затем отправила вторую посылку — в деревню, отцу. В ней лежала нарядная шерстяная шаль и письмо.
«Родной мой папа. Надеюсь, твой гнев уже остыл, когда ты прочтешь эти строки. Должна открыть тебе свою тайну: мое сердце принадлежит другому, но любовь эта — запретная. Не могу я стать причиной позора для сестры, причинить ей такую боль. Не могу я и выйти за Луку, не любя его. Он достоин настоящего счастья, а дать его ему не в моих силах. Оставаться в деревне я тоже не могу. Прости свою непутёвую дочь. Мы еще свидимся, я буду писать. Люблю тебя безмерно. Твоя Есения».
Прошел год. Возвращаясь после смены через проходную фабрики, Есения вдруг увидела знакомую, чуть сгорбленную фигуру на скамье. Отец. Он поднялся ей навстречу, и она с ужасом отметила, как он изменился: осунулся, посерел, в глазах стояла глубокая усталость.
— Здравствуй, дочка. Нашел-таки.
— Папа… Как? Я же в письмах адрес не указывала…
— Долго искал. Приютишь старика? Поговорить надо.
В ее маленькой комнате он молча ел принесенный из столовой суп, а она сидела напротив, сжимая в коленях руки.
— Что же ты наделала, Ясень… Весь свет исходил, тебя ища. Спасибо хоть, что весточки слала — знал, что жива.
— Все написала в тех письмах. Давай лучше о другом… Как в деревне дела?
— Плохо. Максим от Антонины ушел, развелись. Он в город подался, она думает — к тебе. Злится, плачет, люди смеются. Это правда?
— Клянусь, я его не видела и не знаю, где он.
— Степан… Лука, то есть… Страшно гневался. Да сгоряча женился на Веронике. Как раз в день, что был назначен для вашей свадьбы. Живут. Говорят, она ребеночка ждет.
Есения тихо улыбнулась: значит, все же чувства есть. А потом сердце сжалось: Максим в городе, один. И виной тому — она.
— Папа, останешься у меня?
— Нет, к Глаше пойду. Дочка… Может, назад вернешься? Антонина отходчивая, простит.
— Мне и здесь хорошо. Не хочу никому глаза мозолить.
Проводив отца, она долго сидела у окна, глядя на тусклые огни города. Максим здесь, свободен. Если найдет ее… Этого допустить было нельзя.
Он нашел ее через две недели. Стук в дверь был нервным и настойчивым. На пороге стоял он — похудевший, с тенью в глубоко запавших глазах.
— Есения… Я искал тебя. Как потерянный.
— Зачем, Максим? Все кончено.
— Не верю. Нет сил без тебя.
— Я полюбила другого. Скоро свадьба. Я жду ребенка, — выдохнула она страшную ложь и захлопнула дверь прямо перед его лицом. Затем сползла на пол, закусив кулак, чтобы не закричать. Хотелось распахнуть дверь и признаться во всем. Но нет. Кровные узы, честь сестры были важнее.
1941 год, июнь.
За столом в отчем доме собралась вся семья — редкое и хрупкое единение. Антонина с новым мужем, Алексеем, спокойным и добрым агрономом, и их пухлощекий годовалый сын. На этот праздник приехала и Есения со своим мужем, Захаром. Повод был радостный: Николай Семенович женился на соседке Евдокии, доброй и трудолюбивой вдове, с которой два одиноких сердца нашли утешение.
Антонина, увидев сестру с незнакомым мужчиной, сначала нахмурилась, но когда Есения представила Захара — своего мужа, мастера с фабрики, — лицо ее прояснилось. Значит, не с Максимом. Значит, не предала.
— Здравствуй, сестренка. Смотрю, и твоя жизнь наладилась, — Есения подошла и обняла Антонину. — Отец писал, что у вас сын родился. Ты счастлива, я вижу.
— Что верно, то верно. А у тебя как, Есения? Слышала, ты замужем. Красавец, ничего не скажешь. Счастлива?
— У нас все хорошо, — уклончиво ответила Есения. Что она могла сказать? Что вышла за Захара от одиночества и отчаяния? Что уважает его, ценит его доброту и твердость, но пылающей страсти, той, что была с Максимом, в ее сердце нет? Что, может, так и лучше — любовь слишком часто приносит боль?
Вечер был тихим и душевным. Но глубокой ночью настойчивый стук в окно заставил Николая Семеновича подняться с лавки. Через несколько минут он вернулся в горницу бледный, будто увидел призрак.
— Жены… Война. Немцы напали. Война началась.
Тишина повисла тяжким свинцом. Есения растерянно смотрела то на отца, то на Захара, чье лицо стало каменным.
— Не волнуйся, родная. Завтра вернемся в город, все выясним. Может, слух ложный, — сказал Захар, обнимая ее, но она почувствовала, как напряглись мышцы его спины.
Слух оказался страшной правдой. Через неделю Захара призвали. На вокзале, в толчее и слезах, она держала его руки, пытаясь запомнить каждую черту.
— Я буду ждать тебя. Возвращайся, — шептала она, и это были не просто слова. В этот миг она поняла, как дорог стал ей этот спокойный, надежный человек.
Отца тоже забрали, но через полгода комиссовали после тяжелого ранения. Алексей, муж Антонины, остался в деревне — бронь. Семья жила в тревожном ожидании вестей с фронта. Есения решила переждать войну в деревне, быть рядом с родными. Забота о племяннике, помощь по хозяйству отвлекали от тягостных дум. Она искренне молилась за Захара, писала ему теплые, ободряющие письма, и в этих письмах рождалась нежная, бережная привязанность. «Вот закончится война, — думала она, — буду ему верной женой, рожу детей, научусь любить его всем сердцем». И старалась верить в это.
А что с ним? С тем, из-за кого когда-то трепетало сердце? Она гнала эти мысли, но они, как назойливые мухи, возвращались.
Однажды вечером ее пронзило острое, ледяное предчувствие беды. На душе стало тревожно и пусто. На следующий день она отпросилась в город. В военкомате, после долгих упрашиваний, комиссар, тучный, усталый мужчина, выдал ей справку: часть Максима воевала на Северном Кавказе.
Взяв адрес у своей бывшей коллеги по фабрике, Марии, Есения отправила письмо на ее имя: «Если ты жив, отзовись. Есения». Дни тянулись в мучительном ожидании. И вот однажды, когда она полола огород, почтальон вручил ей два треугольника. Одно — от Захара. Другое — от Марии.
«…Он жив, Есения. Был тяжело ранен под Армавиром, но выжил. После госпиталя комиссуют. Вернется домой примерно через месяц…»
Он жив. Ранен, но жив. И скоро будет здесь.
Есения снова собрала чемодан.
— Дочка, куда теперь? — спросил отец, приглядываясь к ее решительному лицу.
— В город, папа. Устроюсь санитаркой в госпиталь. Рук не хватает.
— Дело праведное. С Богом.
Она шла по пыльной дороге, и в душе боролись два чувства: долг и… что-то иное, старое, недобитое. Она не могла сидеть сложа руки, зная, что он, израненный, где-то рядом. Возможно, нуждается в помощи.
Полгода она жила с Максимом в его комнате в рабочем общежитии и ухаживала за ним. Раны на теле заживали, но на душе оставались шрамы куда более глубокие. Война изменила его до неузнаваемости. Из пылкого, импульсивного юноши он превратился в угрюмого, вспыльчивого мужчину с пустым взглядом. Его мучили кошмары, он часто кричал по ночам. Врач только разводил руками: «Контузия, нервное истощение. Нужны покой, положительные эмоции. Семья, дети могли бы помочь…»
Но семьи у них не было. Была лишь видимость, шаткая и неверная. Максим начал пить. Сначала изредка, с фронтовыми друзьями, потом все чаще и чаще. Однажды он проиграл в карты свой портсигар. Потом — часы. Когда дело дошло до зимнего пальто Захара, которое Есения берегла как память, между ними случилась жестокая ссора.
— Ты скучная, Есения! — кричал он, пьяный и озлобленный. — Вот Настя не такая, с ней весело!
— Какая Настя? — ледяным тоном спросила она.
— Девчонка одна… Не твое дело.
На следующий вечер она проследила за ним. В полуподвальной квартире, заполненной табачным дымом и пьяным гомоном, она увидела, как черноволосая девушка, та самая Настя, смеясь, садится к нему на колени. В его глазах не было ни раскаяния, ни смущения, лишь пустое веселье.
Все внутри у Есении оборвалось. Не гнев, не ревность — лишь бесконечная, всепоглощающая усталость и горькое прозрение.
— Я так понимаю, вы — Настя? — тихо спросила она, и шум в комнате стих. — Совет вам да любовь.
Она вернулась в комнату, собрала свои нехитрые пожитки. Когда явился Максим, она была готова.
— Уходишь? К муженьку своему примерному? — язвительно бросил он, пошатываясь.
— Мне надоела твоя жалость к себе и твое вечное бегство. Ты любил не меня, а идею запретной страсти. А когда столкнулся с реальностью — сбежал в бутылку. Я устала.
— Скажи, ты ее любишь? — вдруг спросила она напоследок, уже в дверях.
Он опустил глаза, ничего не ответив. В этом молчании был весь ответ.
Июнь 1945 года.
С тех пор прошло почти три года. Есения жила как во сне: работа в госпитале, одинокая комната, редкие поездки в деревню, где она молчала о своем горе. Она отвечала на письма Захара. Он писал о своей любви, о тоске, о медалях за отвагу. Она писала в ответ, что ждет. «Бумага все стерпит», — думала она с горькой иронией. А потом пришло долгожданное письмо: он возвращается домой в конце июня.
Получив весть, она уволилась из госпиталя, забрала вещи из его квартиры и оставила на столе письмо. Длинное, честное, полное стыда и раскаяния. Она рассказала ему все: о своей старой, неразумной любви, о заблуждениях, о боли и предательстве. «Я не жду прощения. Ты заслуживаешь верной и любящей жены. Прощай».
Вернувшись в деревню, она призналась во всем отцу. Николай Семенович, всегда сдержанный и мудрый, впервые в жизни вышел из себя. Он не поднял на нее руку, но его слова жгли сильнее кнута.
— Чему мы с матерью тебя учили? На предательство? Где теперь твоя любовь, а? Что она тебе дала, кроме горя и стыда? Ты не любовь искала, ты за призраком гналась!
Есения молча слушала, принимая каждое слово как должную кару.
— Отец, посмотри вокруг. Разве не все устроилось, как лучше? Антонина счастлива с Алексеем. Лука и Вероника растит троих детей. Они нашли свое счастье. А что было бы, если б все пошло по-другому?
— А Захар? Он-то чем провинился?
— Захар найдет себе ту, которая будет его достойна. Увидишь.
Через месяц, во время сенокоса, к ней прибежала Евдокия, жена отца.
— Есения! Муж твой приехал! Скорее!
Она зашла в дом и увидела их: Захар сидел за столом с отцом. Николай Семенович, встретив ее взгляд, с какой-то странной, почти лукавой усмешкой вышел в сени.
— Здравствуй, Захар. Я рада, что ты вернулся целым и невредимым.
— А почему не дождалась меня дома? — спросил он спокойно.
— Ты же… Ты читал мое письмо?
— Вот это? — он достал из кармана смятый листок, равнодушно бросил его в печь и наблюдал, как огонь пожирает исписанные строки. — Не было никакого письма. И ничего не было. Собирайся, едем домой.
— Но… Захар, нам нужно развестись.
— Ты этого хочешь? — его взгляд был пронзительным и очень усталым.
— Нет, — честно выдохнула она, опустив глаза. — Но так будет правильно.
— А кто дал тебе право решать, что правильно для меня? — голос его оставался ровным, но в нем зазвучала сталь. — Я за четыре года войны многое повидал. Узнал цену жизни и смерти, трусости и верности. То, что случилось с тобой… Ты была молода, одинока, запуталась. Сейчас я задам тебе один вопрос, и ты ответишь честно. Ты все еще любишь его?
Она подняла на него глаза, и в них не было ни капли лжи.
— Нет. То чувство умерло. Осталось лишь сожаление и стыд перед тобой.
— Этого мне достаточно. Все остальное — наша с тобой общая жизнь. А теперь собирай вещи. Мы едем домой.
И они поехали. Не назад, а вперед, сквозь время, сквозь раны, сквозь память о прошлом. Через два года у них родились близнецы — мальчишки с озорными глазами. А еще через три года — дочка, тихая и улыбчивая, с рыжими кудряшками в папу.
Они никогда не возвращались к тому старому письму. Они строили свой дом — не из бревен, а из тихих вечеров, из заботы, из взаимного прощения, из маленьких радостей, которые, как рассыпанные бусины, они собирали вместе день за днем. Любовь, которая пришла к ним не ослепительной вспышкой, а тихим, как рассвет, светом, оказалась прочнее и долговечнее любой страсти. Она прорастала сквозь камни обид, как нежная трава сквозь асфальт, и с годами лишь крепла, превращаясь в могучий, не стареющий дуб, под сенью которого так хорошо было растить детей, встречать старость и с благодарностью вспоминать прожитые годы — и трудные, и светлые, — потому что все они привели их друг к другу и к этому тихому, настоящему счастью.
