В 1941-м ее опозорили немцы, бабка велела утопить ребенка. Вышла замуж за того, кого звала “хряком”, и отомстила всей деревне с её грязными сплетнями, взяла свою судьбу за глотку, пока все прятались по погребам
В селе, что приютилось среди бескрайних полей и тихих перелесков, жила-была девица, чья красота казалась явлением из иного мира. В округе все девушки были милы и скромны — русокосые, светлобровые, с лицами, будто озаренными мягким северным солнцем. Ариадна же была иной. Стройная, высокая, она парила над сверстницами, словно молодая береза над полевыми цветами. Её волосы отливали глубоким крылом воронья, кожа хранила легкий, теплый оттенок загара, а глаза… Глаза поражали — цвета молодой лесной листвы, таинственные и глубокие.
Растила её бабка Агафья, женщина строгих правил и нелегкой судьбы. Соседки, засматриваясь на расцветающую внучку, частенько вздыхали:
— Красавица у тебя растет, Агафьевна! Загляденье!
— Красота — не баба, хлебом не накормит, — отрезала старуха, хмуря седые брови. — Высоченная, чернявая, не нашей породы. Глазища-то словно чужие.
Сердце Агафьи сжималось от странной тревоги, будто эта диковинная красота была предвестником беды. Но жизнь брала своё. К шестнадцати годам Ариадну осаждали вздохи и взгляды. Среди ухажеров был и Федор Мельников, агроном из соседнего хозяйства, парень добрый и работящий. Однако его робкое внимание девица встречала колкостями и насмешками.
— И чего к нему липнешь? — ворчала бабка. — Парень стоящий, не чета нашим озорникам. Проказничаешь, одна останешься!
— Батюшка, да он мне по плечо, — отвечала Ариадна, и смех её звенел, как хрустальный колокольчик. — А нос — словно пуговица на широком лице. Не пара мы.
— Ох, непутевая! — качала головой Агафья, прятая невольную улыбку. И правда, нос у Федора был курносый, придававший его простому лицу трогательное выражение.
Ариадна отмалчивалась, хотя от природы язык у неё был острый. Она знала: не жаловала её бабка. Вспоминался давний разговор, подслушанный в детстве. Тетка Марфа, младшая дочь Агафьи, просила у матери серьги с зеленоватым самоцветом — единственное наследство покойной матери Ариадны.
— Матушка, отдай мне эти камушки. На что они сироте? Вещица богатая, под нее наряд нужен, а у меня платье новое.
— Молчи, Марфушка. Негоже у сироты последнее забирать. Какой бы ни была её мать, а внучка она мне, кровная.
— Кровная ли? — вполголоса усомнилась тётка. — Глаза-то у неё диковинные, не наши. Шелка черного в роду нашем не водилось.
Тогда, в детской душе, впервые поселилось смутное понимание. А повзрослев, Ариадна сложила разрозненные обрывки фраз в целую историю.
Её отцом считался Сергей, старший сын Агафьи. Работал он на дальних лесозаготовках, где и повстречал девушку по имени Лидия. Была она из образованных, из семьи, что до революции принадлежала к мелкопоместному дворянству. Полюбили друг друга. Когда Сергей заговорил о женитьбе, Агафья воспротивилась: не пара сыну гулящая дворяночка! Но Сергей стоял на своём. Вскоре выяснилось, что Лидия ждет ребенка. Свадьбу отложили до возвращения Сергея с очередной вахты. Но он не вернулся — бревно-перевертыш настигло его в глухой тайге.
Лидия, убитая горем, осталась в доме свекрови. Родила дочь легко, но словно все силы свои вложила в это рождение. Подняться с постели уже не смогла. Сельский лекарь лишь разводил руками, шепча Агафье о «голубой хилой крови». Агафья, следуя нелепому совету, заставляла невестку подниматься, кричала, что та притворяется. И в одно утро Лидия, почувствовав небывалую легкость, подошла к колыбели.
— Смотри, свекровушка, — прошептала она. — Глазёнки у неё, как у моей матери, зелёные. И серьги те бабушкины ей носить. Я-то на мать внешне не пошла, а она — вылитая бабушка.
Не успела Агафья ответить, как Лидия, пошатнувшись, рухнула на пол. Угасла быстро, без мучений. Так Ариадна осталась на попечении бабки. Серьги Агафья хранила свято, как завет.
Шли годы. Ариадна отцветала небывалым цветом. И сердце её наконец дрогнуло — перед статным, веселым Андрианом, сыном местной швеи Евлампии. Мать парня с первого взгляда невзлюбила зеленоглазую невесту.
— Не к добру это, Андрияша. Вертихвостка она.
— Полно, матушка! Душа у неё светлая, — отмахивался сын.
— Душа… — качала головой Евлампия. — Глаза-то слишком светлые, не наши. Не приживётся она в нашем доме.
Свадьбу планировали сыграть в августе. Но грянул гром, перевернувший всю жизнь. Началась война. Андриан ушёл в числе первых.
— Обязательно дождёшься! — кричал он, уезжая на телеге. — Немцев — раз-два, и готово! Вернусь героем!
Евлампия, оставшись, словно сошла с ума от горя и злости. Вину свою она возложила на невесту. Встречая Ариадну, цеплялась к каждой складке платья, к каждой ленте в косе. А однажды, увидев, как та разговаривает с соседским парнем, пустила по селу слух о ветренности девицы. Мол, не жди, сынок, вертихвостки такой.
Агафья, узнав о сплетнях, сурово журила внучку:
— От вас, Воронцовых, один вред добрым парням. Не сведись Сергей с твоей матушкой, жив бы был. Теперь вот Андриан…
— Война его забрала, не я! — вспыхнула Ариадна, и глаза её бросили зелёные молнии. — И матушку покойную не хули!
Но вскоре всем стало не до пересудов. Война подошла вплотную. В соседнюю деревню вошли чужие солдаты, и вести оттуда приходили страшные. Соломятино затаилось в леденящем ожидании.
Однажды чужая речь прозвучала и на их улице. Ворвались в дом, грубые, пахнущие дымом и чужим потом. Ариадну, застигнутую во дворе, будто сковало. Мелькнула лишь мысль о серёжках, надёжно схороненных под половицей. Потом — только темнота и всепоглощающий стыд.
— Встань, — услышала она над собой хриплый, но удивительно мягкий голос Агафьи. — Земля-то сырая, простудишься.
Женщины — бабка и тётка Марфа — подняли её и почти внесли в дом. Взгляд Агафью был странным: в нём смешалась боль, стыд и какая-то новая, неведомая прежде жалость.
Дни потянулись, серые и беззвучные. А потом проступили иные признаки: тошнота, головокружение.
— Дитя, — без эмоций констатировала Агафья. — Чужое дитя. К Лаврентьихе сходить надо, старуха поможет.
Но старуха-знахарка неожиданно умерла в ту же ночь. Агафья, стиснув зубы, сама приготовила горький отвар из тайно собранных трав.
— Выпей. Иначе — только позор на всю жизнь.
Отвар не подействовал. А когда Марфа, жаждущая заполучить заветные серьги, предложила свой «рецепт», Агафья впервые в жизни ударила взрослую дочь.
— Внучка она мне! И серьги те — её! Ещё слово — выгоню!
Тайком Марфа раздобыла адрес Андриана и отправила письмо, полное ложного сочувствия, где в красках расписала и бесчестье, и будущего ребёнка. Ответ пришёл быстро. Андриан писал, что любит, ждёт, верит… но ребёнка, если он родится, просил отдать. Не сможет он видеть в нём своего.
Сердце Ариадны разорвалось на части. Но слёзы высохли быстро, уступив место ледяному спокойствию.
Она не выходила со двора, пока не пришло время. Родила легко, почти беззвучно. На свет появилась девочка — крохотная, с едва пробивающимся пушком тёмных волос.
— Не давай имени, не привязывайся, — сурово наказала Агафья.
Но в сердце матери уже звучало имя — Ангелина.
Исполнив волю бабки, Ариадна отнесла сверток в детский дом соседнего села Митинское. Возвращалась ночью, не чувствуя ни ног под собой, ни морозного воздуха. Дома рухнула на кровать и провалилась в сон. И приснилась ей женщина с сияющими зелёными очами.
— Внученька, — сказал призрак. — Забери свою дочь. Она — твоя кровь, твоё продолжение. Серьги возьми — они помогут.
Проснувшись на рассвете, Ариадна, не раздумывая, надела самое тёплое, сунула в карман бархатный мешочек с фамильными украшениями и пошла обратно той же дорогой.
Директриса детдома была непреклонна.
— Не игрушка это, — сухо говорила она. — Сегодня забрала, завтра принесла.
Отчаяние достигло предела. И тогда пальцы Ариадны нащупали в кармане холодный металл.
— Возьмите, — выдохнула она, протягивая серьги. Камни заиграли в тусклом свете комнаты таинственными глубокими всполохами. — Это всё, что у меня есть. Дорогое. Отдаю вам. Отдайте мне мою дочь.
Женщина замерла, поражённая красотой древних самоцветов. Молчание длилось вечность.
— Хорошо, — тихо сказала она наконец.
Дорога домой казалась бесконечной. Силы покидали молодую мать, а ветер крепчал. И вдруг — стук копыт. Телега, а в ней — знакомое, простое лицо с добрыми глазами и тем самым курносым носом. Федор Мельников.
— Ариадна? — изумился он. — Да ты… с дитём?
Он помог ей взобраться в повозку, укутал своим тулупом, не задавая вопросов. А она, глядя на спящее личико дочери, сама начала рассказывать. Всю правду. Федор слушал, молча, лишь крепче сжимая вожжи.
— Жених… Андриан… примет? — осторожно спросил он наконец.
— Не в этом теперь счастье, — покачала головой Ариадна.
— В моём доме ей всегда будут рады, — вдруг твёрдо произнёс Федор. — И тебе. И девочке этой. Она твоя — значит, и моя. Родителей у меня нет, одна бабушка, добрая душа. Решайся.
Он говорил просто, без красивых слов, глядя прямо перед собой на ухабистую дорогу. Ариадна смотрела на его сильные, уверенные руки, на склонившиеся плечи, чувствовала исходящее от него спокойное, надёжное тепло. И в её израненной душе, где царили холод и печаль, словно пробился первый луч.
— Поедем к тебе, — тихо сказала она. — Не хочу больше в Соломятино.
И они свернули на другую дорогу, ведущую к его одинокому дому на окраине соседней деревни.
Так началась их общая жизнь. Бабка Федора, Елисеевна, встретила Ариадну, как родную. Сельчане лишь добродушно покачивали головами: «Молодец Мельников, красавицу в жёны взял, да ещё с прибавлением!». Федор и правда стал для маленькой Ангелины самым нежным и заботливым отцом. А в сердце Ариадны благодарность и уважение к этому простому, великодушному человеку медленно, но неуклонно превращались в глубокую, тихую и прочную любовь.
У них родились свои дети — два сына и дочка. Дом наполнился смехом, криками, радостной суетой. Ангелина, узнав правду о своём рождении уже в зрелые годы, лишь крепче прижалась к родителям. «У меня один отец — Федор», — сказала она.
А старые серьги с зелёными камнями, отданные когда-то за счастье дочери, нашли свой путь. Директриса детдома, не вынеся тяжести этого «дара», через много лет разыскала повзрослевшую Ангелину и вернула их ей, как семейную реликвию, которая должна жить в роду.
Стоял тихий летний вечер. Уже немолодая Ариадна, седая, но всё такая же прямая и прекрасная, сидела на завалинке своего дома. Рядом дремал Федор. В окне мелькнуло лицо внучки — смуглой, черноволосой, с сияющими зелёными глазами, точь-в-точь как у неё самой в юности. И в этих глазах жили мир, достоинство и та тихая, нерушимая сила, что рождается только в любви и проходит сквозь любые бури, как семя сквозь толщу земли — чтобы прорасти на свет и зацвести под новым, чистым небом. Прошлое осталось далеко позади, отзвучало, как отзвучала давняя гроза, а жизнь, подобная широкой и спокойной реке, продолжала своё неторопливое, вечное течение.
