1932 год. Она застала мужа в постели у снохи — и не стала плакать. Вместо этого она сделала так, что его выгнали из родного дома, а сама стала хозяйкой при живом-то муже
Дом под ясным небом
Тридцать второй год отмеривал свои суровые дни, один за другим, словно тяжёлые капли осеннего дождя. Варвара стояла у калитки, пальцы её бессознательно перебирали шершавые сучки старой древесины. Взгляд её, тёмный и усталый, был прикован к дороге, терявшейся в вечерних сумерках. Она ждала Тихона. Муж задержался, отправившись утром к брату по какому-то неотложному делу.
Воздух был прозрачен и прохладен, пахло дымком из труб и прелой листвой. В эту тишину, как трепетная птичка, ворвалась Настенька. Дочка, лёгкая и быстрая, подбежала и ухватилась за край материного платка.
— Мама, а папа скоро? Он же говорил, мы пойдём к реке. Он обещал показать, как держаться на воде, словно белый лебедь на глади.
— Скоро, солнышко, — ответила Варвара, и губы её дрогнули в подобии улыбки, хотя внутри всё сжалось от непонятной, томительной тревоги. — Непременно скоро вернётся и всё тебе покажет. Будешь рассекать воду, будто рождена для этого. А теперь беги к Василию, он звал тебя посмотреть на нового жеребёнка.
Девочка, успокоенная, умчалась, звонкий смех её растаял в сумраке двора. Женщина осталась одна, облокотившись на прохладные доски забора. Беспокойство, чёрной кошкой, скреблось под сердцем. Она старалась отогнать навязчивые думы, твердя себе, что всё это — наваждение, пустые страхи, рождённые усталостью и воображением. Но образ вчерашнего вечера стоял перед глазами неотступно.
Она видела взгляд Тихона, обращённый к Серафиме. И был этот взгляд не родственным, не простым, а каким-то иным, глубоким и знакомым до боли. Таким же он когда-то смотрел на неё, на Варвару, в те далёкие, наполненные светом дни.
Серафима была женой Елисея, младшего брата Тихона. Разница меж братьями — всего год, и женились они в одну пору, в один счастливый день. Тихон с Варварой остались жить в родительском доме, а Елисей со своей молодой женой перебрались в просторную, крепкую избу, оставшуюся от его бабушки.
Но если жизнь Варвары с Тихоном текла ровно и ясно, как полноводная река в летнюю пору, то у Елисея с Серафимой всё было иначе. Всему виной — беспокойный нрав Елисея. Золотые руки его брались за любое дело, но нигде не находили покоя. То мчался в город на заработки, то исчезал в райцентре, то пропадал с артелью случайных работников. Возвращался домой часто с пустыми карманами, ибо при всей своей любви к труду был он щедр безмерно — угощал всю округу, спускал заработанное в шумных компаниях.
Ворчала на него Серафима, а он, вернувшись, осыпал её ласковыми словами да нехитрыми подарками, грелся у домашнего очага, а потом вновь срывался с места, будто ветер звал его в дорогу. Сколько горьких слёз пролила молодая женщина, знала одна Варвара, и понимала она её как никто — хотелось покоя, уверенности, чтобы муж был рядом, а с Елисеем жилось словно на краю пропасти, не зная, куда завтра занесёт.
Мысли её прервало появление свекрови, возвращавшейся от соседки с вечерним чаепитием. Матрёна Васильевна, женщина небольшого роста, но с недюжинной силой в глазах, приблизилась и пристально посмотрела на невестку.
— Что ты здесь одна, как памятник? Кого поджидаешь?
— Тихона. Обещал Настеньке к реке сходить, научить её воде доверять. А сам куда-то пропал.
— Как пропал? — удивилась старуха. — День-то выходной! Куда ему идти?
— К Елисею заходил, говорил, тот просил помочь с чем-то, — махнула рукой Варвара.
— Что-то не сходится, — покачала головой Матрёна Васильевна. — Елисей-то на заре укатил, ещё с вечера котомку собирал. Разве не слыхала? Опять в город подался, ветрогон! Опять бедную Симу мою одну покинул. Хоть бы дитя Бог дал для утешения, а то и того нет.
Продолжая ворчать, свекровь направилась в дом. Варвара осталась в лёгком недоумении, решив расспросить мужа подробнее, и отправилась в кладовую перебирать лук, чтобы занять руки. А когда работа была закончена, во двор, наконец, ступил Тихон, подхватив на руки выбежавшую ему навстречу дочь.
— Тихон, где же ты пропадал? — спросила Варвара, отряхивая фартук от золотистой шелухи.
— У Елисея же, я ж говорил. Забыла, что ли?
— Но разве Елисей не уехал?
— Уехал, — после небольшой паузы ответил муж. — Не так выразился… Был у него дома. С вечера просил забор поправить, тот самый, что бык вчера повалил.
— Самому что, времени не хватило, пока дома сидел? — с лёгкой усмешкой произнесла Варвара.
— Да не успел, — отвел глаза Тихон. — Вчера дела были, а сегодня чуть свет с Михаилом убыл.
— Знаю я эти дела — наверняка с тем же Михаилом горькую обсуждал. А ты должен свой выходной на чужой забор тратить. А Настенька-то ждала, — в голосе её послышалось раздражение.
— Так идём же сейчас! — он покружил смеющуюся дочь и объявил: — Собирайся, стрекоза, марш к воде!
Ночью, когда в доме воцарилась тишина, Варвара, чувствуя, как тяжёлый камень лежит на душе, повернулась к мужу и тихо, почти шёпотом, попросила:
— Тихон, не ходи к Серафиме один.
— Варя, ты о чём? — он удивился, и в темноте его глаза блеснули.
— Просто пообещай, что не будешь один к ней заходить. Если нужна помощь — сходим вместе.
— Ревность тебя обуяла? — он приподнялся на локте, и в голосе его зазвучала насмешка. — Брось, Варенька. Ну, ты же знаешь, какой Елисей… Жаль её мне, вот и всё.
— Знаю. Но пока ты чужие заборы латаешь, у нас в сарае крыша течёт. О своём доме думать нужно. И о жене, — тихо, но твёрдо добавила она.
— Что за вздор в голову лезет? Она мне как родная! Ох, Варя… Давай спать, завтра рано вставать. Весь настрой ты своим недоверием испортила.
Тихон сердито отвернулся. Варвара вздохнула в темноте. Неужели уже пресытился сегодня лаской? Нет, это всё игра воображения, усталость. Она знала, что Тихону всегда нравились женщины со светлыми волосами и ясными глазами. Как у неё самой. И вряд ли смуглая Серафима, невысокая и скромная, могла его всерьёз привлечь. Никогда не было у неё той стати, той округлости линий, что были у Варвары.
Успокоив себя этими мыслями, она почувствовала стыд за свою подозрительность, обняла спящего мужа и прошептала слова извинения. Тихон обнял её в ответ, не просыпаясь.
Весть об аресте Елисея обрушилась на семью подобно зимнему урагану. Он даже домой не успел вернуться — спустя две недели после отъезда пришло известие: обвинён в халатности, из-за его оплошности пострадал человек. Приговор — пять лет исправительных работ.
— Сима, — пришла Варвара, чтобы поддержать несчастную. — Держись. Мы поможем, чем сможем.
— Знаешь, Варя, — Серафима посмотрела на неё отстранённо, будто из-за thick стекла. — Думаешь, что-то изменилось? Я и раньше неделями, месяцами его не видела. Всегда была вдовой при живом муже.
— Не говори так, — покачала головой Варвара. — Всё же старался он для тебя, для дома. Деньги привозил.
— Какие деньги? Гроши. Разве на них проживёшь? Ничего, Варя, как-нибудь справлюсь. Эх, хоть бы дитя Бог дал, да видно, не судьба…
— Заходи к нам, если тяжело станет. А ребёночка ещё успеете, — по-дружески коснулась она плеча Серафимы.
— Спасибо, — слабо улыбнулась та. — Буду заглядывать.
Тихон, как старший в роду, не мог оставить невестку без поддержки. Сначала помогал по хозяйству: носил воду, колол дрова, возделывал огород. Варвара, сама предлагавшая помощь и корившая себя за былые подозрения, вдруг почувствовала тревогу острее прежней. Что она скажет мужу? Как запретить то, на что давала молчаливое согласие, да ещё и извинялась за свои мысли?
Однажды поздней осенью, когда Настенька уже спала, а Тихон всё не возвращался, Варвара, гонимая смутным предчувствием, накинула платок и вышла в ночь. Она была почти уверена, где его искать.
Тихло войдя во двор к Серафиме, она услышала сдавленный смех. Несмотря на плотно закрытые окна, звук просачивался наружу. И доносился он из той горницы, где стояла широкая кровать.
Сердце замерло. Варвара, движимая неведомой силой, взобралась на завалинку, встала на цыпочки и заглянула в окно. Сквозь тонкую занавеску, в серебристом свете луны, она увидела их — двух спящих людей. Тихона и Серафиму.
Отшатнулась она, словно получив удар в самое сердце. Едва удержалась, чтобы не упасть. Спустилась вниз, прислонилась лбом к холодной стене сруба. Ни звука не вырвалось из её глотки, только слёзы текли беззвучным потоком, смывая последние иллюзии. Затем развернулась и пошла прочь, утопая в хрустящем инее.
Она сидела на лавке у печи, не двигаясь, пока скрип калитки не возвестил о его возвращении. Тихон вошёл, увидел её и замер.
— Варя, а ты чего не спишь? Сидишь, будто призрака увидела.
— Тихон, где ты был?
— Как где? Говорил же, к Симе зайду, воду натаскаю.
— И до сих пор воду носил, в ночи?
— Нет, — отвел глаза он. — К Максиму зашёл, посидели малость.
— Тихон, зачем обманываешь? — она подняла на него глаза, полные невыносимой боли. — Девять лет мы с тобой душа в душу. Я с семнадцати лет рядом, дочь родила, дом берегу, лаской тебя окружаю. А ты стоишь и лжёшь.
— Варя, что с тобой? Какие мысли?
— Я видела, Тихон. Всё видела. От неё ты пришёл… От тебя чужим духом пахнет.
— Что ты себе напридумывала?
— Я в окно смотрела.
Он окаменел. Тишина в избе стала густой и тяжёлой.
— Тихон, ты же не думаешь, что я пущу тебя теперь в нашу постель? Переночуешь сегодня на печи. А утром я соберусь и к матери уйду.
— Варя, да куда ты пойдёшь? — голос его дрогнул. — Там сестры твои, брат с семьёй, теснота…
— В тесноте, да не в обиде, — она встала, расправила складки на платье и, высоко подняв голову, ушла в горницу, притворив дверь. И только тогда разрешила себе рыдать, закусывая угол подушки, чтобы не разбудить спящих за стеной свекра и дочь.
Утром её разбудили сдержанные, но гневные голоса. Выйдя в основную горницу, Варвара застала картину: Матрёна Васильевна, с лицом, перекошенным от гнева, охаживала сына мокрым полотенцем. В воздухе висела густая вонь махорки — курил свёкор, Лука Григорьевич, чего не позволял себе с рождения внучки.
— Говори! Скажи ей сейчас же, бесстыжий! — приговаривала Матрёна, и полотенце со свистом рассекало воздух.
— Да отстань, мама, как мне говорить, коли ты меня как последнего дурака отходила? — Тихон, высокий и крепкий, беспомощно уворачивался.
— Раньше надо было! А ты, отец, чего уморился? — набросилась она на мужа.
— Согласен. Раньше, — глухо прозвучало из-под облака дыма. — Права мать. Варя, присядь, — обратился он к невестке.
Варвара села. Лука Григорьевич, не отрывая от неё печального взгляда, тихо спросил:
— Правда, что к матери собралась? Значит, прощения не будет.
— Собираюсь и сейчас. Настеньку покормлю, узел соберу, и пойдём. Папа, может, на телеге подбросите? А что до прощения… Нет. Не будет. Душа разорвана, дышать нечем, — она снова заплакала, глядя на стоящего у печи Тихона, и слёзы были горькими от обиды и ярости.
— Варя, клянусь, больше никогда… Прости, — Тихон опустился на колени.
Она лишь покачала головой.
— Не могу, Тихон. Ты самое святое предал. Ладно, у мамы позавтракаем.
Она сделала движение, чтобы встать, но Лука Григорьевич мягко, но властно удержал её за руку.
— Никуда ты не пойдёшь. Неужто думала, я позволю внучке мой дом покинуть? Тихон виноват, сбился с пути, пусть теперь сам свою дорогу ищет. Да хоть к этой бессовестной Симе! А мы-то её дочкой считали. Чего стоишь? — рявкнул он на сына. — Вещи собирай!
Сборы были недолгими. Пока Тихон укладывал в мешок скудные пожитки, Варвара с Матреной сидели на завалинке. Молодая женщина плакала, а свекровь, обняв её, гладила по спине, словно маленькую.
Тихон ушёл. И началась для Варвары пора тягостной, сладкой жалости со стороны всей деревни. От этого становилось лишь больнее. Даже родная мать и сёстры приходили, причитали, пока Варвара не оборвала их резко:
— Сами разберёмся! Всё у меня хорошо, в петлю не полезу, и жалеть не надо!
Но спустя две недели мать вновь примчалась с известием, забыв о просьбе дочери. Повод был весомый: Тихон и Серафима уехали, покинули село. Словно на заработки, но все понимали — стыдно им было перед людьми.
Зима выдалась долгой и холодной, но ещё холоднее была тоска, съедавшая Варвару изнутри. Однако пришла весна, а с ней и новые веяния — в селе началась коллективизация. Семья Луки Григорьевича, всегда жившая своим трудом, с надеждой смотрела в будущее, ожидая вступления в новое хозяйство. В ту же пору пришли перевод и письмо. Тихон высылал восемьдесят рублей, писал, что они с Серафимой добрались до Дальнего Востока, трудятся в порту, и деньги теперь будут приходить регулярно.
Варвара не ответила. Письмо ему написала Матрёна, полное гнева и разочарования. Сама же Варвара твёрдо решила оформить развод.
Процедура оказалась долгой и унизительной. Тихон не приезжал, всё решалось через бумаги и свидетелей. Председатель сельсовета, Степан Игнатьевич, смотрел на неё с нескрываемым сочувствием.
— Понимаю, Варвара Лукинишна, обиду твою. Но по правилам и он должен заявление подать.
— Степан Игнатьевич, далеко он. Не приедет. Думаю, ему всё равно.
— А тебе-то зачем? Какая польза?
— А вдруг замуж ещё раз захочу выйти, — горько усмехнулась она. — Почему ему с чужой жить можно, а мне нельзя?
— Тогда в суд обращайся. Дольше, но вернее.
Она занялась хлопотами о разводе, а в доме прибавилось другой беды — сильно занемог Лука Григорьевич. Подкосило его всё разом: арест младшего сына, распад семьи старшего, предательство невестки. Сидел он подолгу на завалинке, смотря в пустоту, а потом начались боли. И с каждым днём они усиливались. Однажды вечером, когда Варвара поила его травяным отваром, он взял её руку в свою, иссохшую, и тихо молвил:
— В сельсовет завтра пойдём, дочка.
— Папа, зачем?
— Дом этот на тебя запишем. Случись что с нами — только ты тут хозяйкой останешься, да Настенька.
— Что вы говорите такое? — испугалась она. — Не помирать же собрались? Бросьте! Вы ещё молодой.
— Хворям всё равно. Был я у лекаря, знаю, что говорю. Слушай меня, дочка, и не перечь, — он скривился от внезапной боли. — Настя — внучка моя первая и единственная. Без крыши над головой не останется, как и ты. О будущем думаю. Вернётся Тихон, не сложится у них, и куда тебе идти? К матери, где все друг у дружки на голове? Нет уж. Пусть Тихон себе угол ищет, коль виноват.
Она пыталась отказаться, говорила, что неловко, что Елисей может вернуться и быть против, но старик лишь качал головой.
— У Елисея свой дом. И вряд ли он там осядет — непоседа он, ветром подбитый. Опять за какую авантюру возьмётся.
В сельсовет они пошли вместе. Степан Игнатьевич, выслушав старика, кивнул:
— Твоя воля, Лука Григорьевич. Коли желаешь, чтобы изба эта за Варварой да внучкой числилась — будь по-твоему.
— Так и желаю. Мы с Марьей желаем, — поправился он.
Так Варвара обрела в этом доме не просто пристанище, а крепость под защитой свёкров. Она знала: что бы ни случилось, у неё и дочери есть свой угол, своя земля под ногами. А Тихон… Ей было уже неинтересно, как он отреагирует на весть, что родной дом ему больше не принадлежит.
Луку Григорьевича по здоровью в колхоз не приняли, ему становилось всё хуже. Матрёна и Варвара трудились от зари до зари в новом хозяйстве. Жили трудно, но дружно, и скоро в селе стали считать Варвару не невесткой, а родной дочерью стариков, столь тёплыми и искренними были их отношения.
Спустя два года в селе появился новый человек — Андрей, столяр-плотник, присланный из райцентра для ремонта колхозных строений. Мужчина лет тридцати пяти, вдовец, он поселился по соседству и сразу обратил внимание на Варвару.
Знакомство началось с Настеньки. Девочка, тосковавшая без отца, стала частой гостьей у заборчика Андрея, когда тот что-то мастерил. Просила научить её вырезать из дерева птичек, а потом бегала к нему смотреть, как рождаются под его резцом затейливые фигурки. Через дочь сблизились и взрослые, почувствовав взаимную тихую симпатию.
Встречались они осторожно, не из страха, а из деликатности — Варваре казалось, что, живя под кровом свёкров, она не вправе искать своё счастье. Гуляли за околицей в предвечерних сумерках, разговаривали о жизни.
Но глаза Матрёны Васильевны всё видели. Однажды, когда Варвара мыла пол, свекровь словно бы между делом заметила:
— Хороший мужик этот Андрей. С руками золотыми, с душой спокойной. Добрым мужем бы стал.
— Мама, что вы? — Варвара выпрямилась, сжимая в руках влажную тряпку.
— А что? Тихону можно было с чужой жить, а тебе свою молодость в землю зарывать? Ты красивая у нас, Варя. Годам к тридцати, а цвести не перестаёшь. Принарядиться бы тебе, косу по-новому заплести — загляденье бы была.
— Да вы меня сватаете! Вы ведь свекровь мне, — смутилась Варвара.
— Забыла я, — махнула рукой Матрёна. — Давно уж дочкой стала. А мы по-родительски счастья тебе желаем. Не думай, что против будем. Сойдётесь — только порадуемся.
Варвара не нашлась, что ответить. Она просто подошла и крепко, по-дочернему, обняла старую женщину, спрятав лицо на её плече.
В конце того года Лука Григорьевич умер. Андрей взял на себя все хлопоты, поддерживал женщин. О смерти отца написали Тихону, но ответа не ждали.
Матрёна после похорон словно надломилась, много плакала, сникла. Держалась лишь благодаря Варваре, Настеньке и тихой, ненавязчивой заботе Андрея. Варвара стала чаще бывать в его доме, оставаться на ночь, и жизнь понемногу налаживалась. Пока однажды не случилась беда — загорелся соседский дом, и пламя перекинулось на избу Андрея. К счастью, внутри никого не было. Всё село тушило пожар, отстаивая дом Варвары. Когда огонь отступил, стало ясно: жить Андрею негде.
— Пойду к Игнатьичу, поищу угол, — мрачно произнёс он, глядя на чёрные головешки.
— А чем наш дом не угол? — вдруг строго спросила Матрёна Васильевна. — Обустраивайся здесь.
— Да как же так? — он с удивлением посмотрел на неё. — Это же дом вашего сына. Если он вернётся…
— Если вернётся, есть дом его бабки, пусть там с Елисеем беспутным разбираются. Но не вернётся он, думается мне. А дом этот теперь Варвин, такова наша с покойным Лукой воля.
— Да я в примаки к женщине не пойду, — смутился Андрей.
— А выбор-то у тебя есть? — мягко, но твёрдо спросила Варвара. — Гордость дороже крыши над головой? А дом мужские руки просит.
— Тогда уж… Не в грехе же нам жить, — он взял её руку. — Выходи за меня, Варя.
Она рассмеялась сквозь слёзы, хотя обстановка была далека от весёлой: они стояли у пепелища, он делал предложение, а свекровь смотрела на неё одобряюще. Жизнь порой складывала ситуации нелепые и прекрасные одновременно.
Елисей вернулся в тридцать восьмом. Зашёл к матери и узнал обо всём, что случилось за его отсутствие. Многое изменилось: Серафима была уже не его женой, брат стал чужим человеком, а отчий дом перешёл к Варваре. Но он не мог не поблагодарить её и Андрея за то, что присматривали за его домом, протапливали его зимой. Туда он и направился.
Жить как все он и раньше не умел, а после лагеря и подавно. Брался за случайные работы, деньги проматывал в кабаке. Водил к себе разных женщин. Мать навещал редко, Варвару с Андреем сторонился, смотрел исподлобья, но смирился — такова была воля родителей, да и матери его нужна была Варварина помощь.
А потом грянула война. Матрёна, Варвара с повзрослевшей Настей проводили на фронт Андрея, а осенью забрали и Елисея. Остались они ждать и молиться, выживая в страшное, голодное время, поддерживая друг друга.
Знала Варвара и о судьбе Тихона — письма он присылал. Писал, что у них с Серафимой в тридцать восьмом родился сын Миша, что живут они в комнате при порту, что оформили, наконец, брак. Деньги на дочь он высылал исправно, писал и с фронта. Весточки приходили и от Елисея для Матрёны — они были ей отдушиной. Но однажды письма прекратились, а осенью сорок второго на пороге появилась Серафима с маленьким сыном…
Варвара, открыв дверь, замерла.
— Здравствуй, Варя. Пустишь? — Серафима подтолкнула вперёд мальчика. — Это Миша. Внук Матрёны Васильевны.
— Здравствуй, — ответила Варвара, собрав волю в кулак. — Заходи, раз приехала.
Матрёна была поражена, держалась холодно, но внука сразу пригрела, кормила, гладил его курчавые волосы. Потом не выдержала:
— Зачем приехала, Сима? Неужто внука показать? Раньше бы привезли.
— Я насовсем, Матрёна Васильевна, — голос Серафимы оборвался. — Похоронка на Тихона пришла. Погиб под Сталинградом. Вдова я теперь…
Матрёна Васильевна вскрикнула, словно её ударили, опустилась на лавку и зарыдала. Варвара долго успокаивала её, а потом старуха ушла в свою комнату и словно окаменела. С тех пор она стала угасать, перестала есть, целыми днями сидела у окна. Потом сердце стало сдавать. И когда пришла похоронка на Елисея, Варвара с Серафимой спрятали её, боясь добить старуху окончательно.
Всё это время, пока Матрёна болела, жили они в одном доме. Ненависть Варвары растаяла, как зимний иней под весенним солнцем. У неё был Андрей, и она молилась за его возвращение. А Серафима стала опорой: пока Варвара трудилась в колхозе, та вела хозяйство и ухаживала за больной. Матрёна прожила недолго. А после её кончины Серафима с сыном перебралась в пустующий дом Елисея.
Эпилог
Андрей вернулся через полгода после Победы. Настенька к тому времени училась в городе в педагогическом институте, а Варвара дожидалась его одна в тихом, слишком просторном теперь доме.
С Серафимой они не стали подругами, слишком много боли лежало между ними. Общались только по необходимости, на работе. Но Варвара никогда не препятствовала общению Насти с младшим братом — кровная связь была сильнее обид.
Больше детей у Варвары и Андрея не было. Не родила больше и Серафима, хотя сошлась с фронтовиком-шофёром, вдовцом с двумя детьми, которых и приняла как родных.
В селе ещё долго говорили, что у Луки Григорьевича было два сына и два крепких дома. Но не осталось сыновей, а дома, по прихоти судьбы, перешли в руки невесток. Одну уважали и любили всем миром, другую жалели и простили, но не забыли историю, расколовшую когда-то две семьи.
А жизнь, подобно широкой реке, катилась дальше, унося с собой боль, обиды, оставляя на берегу памяти лишь тихую грусть и мудрое понимание, что дом — это не стены, а тихий свет в окне, доверчивое прикосновение руки и покой, добытый тяжким трудом души. Варвара, сидя вечерами с Андреем на той самой завалинке, смотрела, как зажигаются первые звёзды в ясном небе, и чувствовала не боль утрат, а глубокую, выстраданную благодарность за этот покой, за этот дом, за эту любовь, пришедшую не сразу, но навсегда.
