Вынужденная пойти в уборщицы на зону после того, как думала, что хуже некуда, пока ночью, шаря шваброй под панелями, не подслушала разговор, от которого у неё кровь в жилах пересохла
Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, неровным стуком в висках, будто пытаясь вырваться из клетки рёбер и сбежать прочь от этой тяжелой, давящей реальности. Алёна никогда не думала, не могла даже вообразить в самых страшных своих ночных кошмарах, что окажется здесь, в этой удушливой приёмной женской исправительной колонии, где воздух был густым от тоски, пыли и несбывшихся надежд. Каждый вдох обжигал лёгкие, каждый выдох казался каплей, тонущей в море общего отчаяния. Её пальцы, бледные и почти бескровные, судорожно сжимали потрёпанную папку с документами — последним клочком её бумажного достоинства, последним связующим звеном с тем миром, который когда-то был её жизнью. Она пыталась унять предательскую дрожь в коленях, но они подрагивали мелкой, неконтролируемой вибрацией, будто желая вынести её прочь, вытолкнуть из этого мрачного, казённого ада, пахнущего хлоркой и распавшимися судьбами.
Тридцать четыре года. Диплом экономиста с отличием, семь лет в престижной компании с панорамными окнами, открывающими вид на кипящий город, и утренним кофе в красивых фарфоровых кружках. Казалось, всё это было не с ней, а с другой женщиной — уверенной, улыбающейся, строящей планы. Теперь же это великолепие рассыпалось, словно древний пергамент, тронутый огнём, превратилось в лёгкий, горький пепел, развеянный по ветру. Осталась лишь пыль на душе, серая и безрадостная. Теперь она была просто женщиной, отчаянной и загнанной в самый тёмный угол судьбы, готовой вцепиться в любую, даже самую тонкую соломинку, способную дать хоть намёк на надежду, на завтрашний день, на кусок хлеба.
Приёмная давила не только пространством. Она давила самой своей сутью — запахом старой, просиженной до дыр мебели, тленом бесконечных, никому не нужных справок, немым криком отчаяния, застывшим в воздухе. На стенах висели выцветшие, пожелтевшие плакаты с уставом, а под стеклом строгих, холодных рамок — портреты руководства. Алёна скользнула взглядом по этим лицам в форме, по этим каменным, невидящим маскам, и почувствовала, как внутри всё холодеет, сжимается в тугой, болезненный комок, готовый разорвать её на части. Всего год назад она бы громко рассмеялась тому, кто сказал бы, что она будет сидеть здесь, в этом казённом аду, вымаливая право мыть грязные полы в тюрьме, драить чужие туалеты, стирать с себя последние следы былого достоинства.
Но жизнь… О, жизнь умеет ломать хребет одним невидимым, беззвучным ударом, так, что даже вдохнуть невозможно, а мир вокруг превращается в чёрно-белую, беззвучную картинку.
Дмитрий. Его внезапная смерть была не просто потерей любимого человека. Это было землетрясение такой чудовищной силы, после которого рухнул весь её аккуратно выстроенный мир, рассыпался в прах. Он погиб на трассе, возвращаясь домой поздним вечером. Поздний вечер, встречная полоса, ослепляющий, разрывающий сетчатку свет фар несущегося грузовика. Позже следователь, говорящий монотонным, лишённым эмоций голосом, расскажет, что удар был чудовищной силы — машину не узнали, это была просто груда спрессованного, искорёженного, окровавленного металла. Гроб пришлось закрыть. Навсегда. Алёна три дня прожила в полном, беспросветном оцепенении, три дня её мозг, её душа отказывались понимать, принимать чудовищную правду: что его заразительного смеха больше не будет, что его сильная, тёплая рука больше никогда не ляжет ей на плечо, не прижмёт к себе в минуты печали.
А потом, словно из-под обломков рухнувшего мира, стало выползать прозрение, куда более страшное, чем сама смерть. Вылезли долги. Горы кредитов, взятых тайком, втайне от неё. Под залог их светлой, уютной квартиры, у частников с ледяными, бездушными голосами. Куда ушли эти деньги? В чёрную, бездонную дыру подпольного казино? В прогоревшую, авантюрную сделку? В поддержание того самого шикарного фасада их жизни, который он отчаянно, из последних сил выстраивал для неё, желая дать всё самое лучшее? Теперь это уже не имело ни малейшего значения. Имели значение лишь звонки по ночам, когда телефон разрывался от звона, письма с угрозами, написанные корявым почерком, аукцион, на котором их общий дом, их гнёздышко, ушёл за бесценок. Она осталась на улице. С одним потрёпанным чемоданом, набитым старыми вещами, и с ледяной, всепоглощающей пустотой внутри.
Работа исчезла почти сразу — «оптимизация», сокращение. А потом, будто последний удар судьбы, мать… Известие о внезапной смерти зятя и потере крова стало для её больного сердца отравленным ножом. Обширный инсульт. Левая сторона перестала слушаться, речь превратилась в невнятное, мучительное мычание. Дорогие, жизненно необходимые лекарства, постоянный, выматывающий уход, больница, а потом съёмная конура на самой окраине города, где по ночам было страшно выглянуть в окно. Алёна металась, как раненая птица с подбитым крылом, между адскими точками на карте своего нового, жуткого существования. Собеседования превратились в унизительную пытку. Она была слишком изломанной, в её глазах, глубоких и тёмных, читалось отчаяние, а это, как оказалось, самый страшный грех для любого работодателя. Отчаяние заразительно. Его боятся, от него шарахаются, как от чумы.
И вот — колония. Последний рубеж, последняя черта. Здесь не смотрели в душу, не спрашивали о прошлых заслугах. Здесь требовали только паспорт и покорность, безропотность. Стабильную, грошовую копейку, миску пресной баланды в столовой и жесткую койку в холодном общежитии. Знакомая медсестра, бывавшая за колючей проволокой, пробубнила сквозь зубы: «Подавай, не думай. Там хоть есть шанс». И, о чудо, вызов пришёл.
«Белецкая!» — голос из кабинета, резкий и металлический, вырвал её из тяжёлого оцепенения. Войдя, она увидела мужчину в форме, молодого, со спортивной выправкой и внимательными, проницательными серыми глазами. Вадим Седов, замначальника. Он оказался неожиданно человечен, что было странно и немного пугало. Просмотрел документы, спросил о прошлом, о дипломе. Алёна отвечала коротко, отрывисто, чеканя слова, боясь, что голос дрогнет и выдаст всю её нужду, всю эту унизительную, всепоглощающую бедность. «Берём», — сказал он наконец, и от этих простых слов у неё внутри всё перевернулось, перехватило дыхание. Работа тяжёлая, график адский, контингент… особый. «Справитесь?»
«Справлюсь», — выдохнула она, хотя в тот момент не имела ни малейшего понятия, в какой кромешный, иной мир она делает свой первый, роковой шаг.
Первый день ударил по всем её чувствам сразу, оглушил, ослепил, ошеломил. Давящая громада серых, безликих корпусов, бетонные стены, окрашенные в унылые тоска, колючая проволока, натянутая под самым низким, свинцовым небом, как будто и оно здесь было арестантским, лишённым простора. Внутри — настоящее царство холодного металла и вечной тоски. Скрип тяжёлых, бронированных дверей, лязг массивных замков, едкий запах хлорки, лишь с трудом перебивающий что-то кислое, телесное, человеческое. Длинные, похожие на тоннели в самую преисподнюю, коридоры, освещённые мертвенным, бледным светом ламп дневного света, отбрасывающих призрачные тени.
Антонина Марковна Крутикова, старший надзиратель, стала её проводником в этот новый, пугающий ад. Женщина с лицом, будто высеченным из самого бесчувственного гранита, говорила отрывисто, без единой лишней интонации, словно отдавала команды неодушевлённому, безмолвному предмету. Показала ряды швабр, тряпки, графики дежурств. И вдруг остановилась, вонзив в Алёну маленькие, чёрные, как бусины, глаза, в которых не было ни капли тепла.
— Главное правило, и запомни его раз и навсегда: не лезь не в своё дело. Видишь что-то — молчи. Слышишь что-то — забудь, вычеркни из памяти. Начальство не любит любопытных, а здесь любопытство может стоить дорого. Поняла меня?
Алёна кивнула, но леденящий холодок пополз по её спине, заставляя съёжиться. Это было не просто предупреждение. Это было древнее заклинание, оберег для её же выживания в этом каменном мешке.
И странности, тревожные и необъяснимые, начались почти сразу. Запертые наглухо двери там, где они по всем правилам должны быть открыты. Резкое, щелчковое замолкание персонала в коридорах, будто по мановению невидимой руки перерезали горло всем разговорам. Причиной всему, центром этого тяготения страха, был он. Начальник колонии Виктор Семёнов.
Когда он появлялся, воздух сгущался, становился тяжёлым, как расплавленное железо. Крупный, массивный, с низким, грудным голосом и взглядом пустых, тёмных глаз, которые не отражали света, а только поглощали его, втягивали в себя. Персонал втягивал головы в плечи, стараясь стать меньше, незаметнее. Но это было ничто по сравнению с реакцией заключённых. Алёна видела это своими глазами: стайка женщин на плацу, и вот он выходит на крыльцо — и по ним пробегает волна немого, чисто животного, первобытного ужаса. Они не просто замирали. Они буквально вымирали, застывая в неестественных позах. Глаза уставлены в землю, плечи сгорблены, в каждой линии тела — готовность принять удар, склониться. Это был страх перед верховным хищником, который ходит в своей законной прайде, выбирая жертву.
Алёна поняла очень быстро. Семёнов — не просто начальник. Он бог и неоспоримый царь этой каменной, сумрачной вселенной. Его воля — единственный закон. Его гнев — окончательный приговор. И под железной, бездушной пятой этого тирана находились все без исключения: и те, кто носил робу, и те, кто носил форму.
Алёну назначили на ночные смены: мыть полы в административном корпусе, выскребать чужие кабинеты после ухода дневных хозяев, драить до блеска туалеты, выносить тяжёлые, зловонные вёдра с мусором. Работа была каторжной, монотонной, высасывающей все силы — и физические, и душевные. Но Алёна цеплялась за неё, как истинный утопающий за последнюю соломинку. Каждая заработанная копейка тут же уходила на лекарства для матери, на оплату конуры в общаге, на скудный хлеб и дешёвую гречку. Она не роптала. Она молчала и мыла, стараясь стать тенью, неотъемлемой частью убогого инвентаря, чтобы её не замечали, не вспоминали.
Ночами колония меняла кожу, преображалась. Пустые, тёмные коридоры, приглушённый свет одиноких ламп, шаги редких дежурных, отдающиеся гулким эхом в звенящей тишине. Алёна почти полюбила эти часы. Здесь можно было дышать полной грудью, можно было мечтать. Строить хрупкие, как утренняя паутина, планы: накопить, снять маленькую, но свою комнату, поднять мать на ноги, вырваться из этого круга ада. Эти мысли согревали её изнутри, как слабый, но упорный огонёк в кромешной, беспросветной тьме.
Всё рухнуло в одну из ночей, на третьей неделе её каторжного существования. Стрелки на стенных часах лениво ползли к двум. Алёна механически, почти в полудреме, водила тяжёлой шваброй по длинному, бесконечному коридору, когда до неё донеслись приглушённые, но отчётливые голоса. Они лились из приоткрытой двери служебного кабинета в самом конце, там, где в это время не должно было быть ни души. Лёд тронулся по жилам, заставив похолодеть кончики пальцев. Она замерла, превратившись в слух.
Говорили двое. Мужчина и женщина. И через секунду она безошибочно узнала их. Аркадий Михеев, вечно брюзжащий сотрудник режимной части, с лицом, словно вымоченным в уксусе. И Антонина Крутикова. Та самая.
— Ты вообще слышала последнее распоряжение нашего повелителя? — в голосе Михеева звенела циничная, жирная насмешка, смешанная с подобострастием.
— Какое именно? — Крутикова ответила с раздражением, будто её оторвали от важного, неотложного дела.
— Начальнику нашей зечки окончательно надоели. Видишь ли, на свой грядущий юбилей он лично приказал подарить ему новенькую уборщицу. Свежую кровь захотел, новое развлечение.
Ледяная волна накатила на Алёну с такой нечеловеческой силой, что её чуть не выбросило из собственного тела. Она вжалась спиной в холодную, шершавую стену, затаив дыхание, боясь пошевелиться.
— Серьёзно? — Крутикова коротко хмыкнула, и в этом звуке была усталая, привычная, почти будничная обречённость. — Ну что же, скажем ему спасибо хотя бы за то, что не приказал кого-нибудь привести из женского отряда силой. Подарок начальству — и всё дело житейское. Хоть не из наших постоянных берёт. Меньше проблем, меньше вопросов потом.
— Да уж. Белецкую, значит, выбрал. Новенькая, ещё молодая, вполне себе симпатичная. Как думаешь, она вообще что-то подозревает, догадывается?
— Да откуда ей знать-то? — усмехнулась Крутикова зло, и в её голосе послышалось что-то похожее на презрение. — Она же тихая мышь, совсем забитая жизнью. Мужа нет, опоры никакой. Работает покорно и молчит, как рыба. Как раз то, что нужно. Точно не будет скандалить, не станет кричать и жаловаться.
Михеев рассмеялся. Коротко, мерзко, по-хамски. — Юбилей в эту пятницу. Вот тогда и посмотрим, как она запоёт, когда наш уважаемый начальник возьмётся за дело, покажет свой характер.
Дверь со скрипом закрылась. Шаги затихли вдали, растворившись в тишине. Алёна продолжала стоять, прикованная к стене, чувствуя, как всё внутри медленно, но верно превращается в лёд, в камень. В подарок. Её, живую, дышащую, со своей болью, страхами и крошечными надеждами, собирались преподнести, как вещь, как бездушную игрушку для низменных утех.
Перед её мысленным взором встал Семёнов. Его чёрные, пустые, всепоглощающие глаза. Массивные, сильные руки. Грубый, не терпящий возражений голос. От нахлынувшего ужаса сдавило горло, в глазах поплыли тёмные, расплывчатые круги. Она сползла на корточки прямо посреди грязного коридора, обхватив голову трясущимися, холодными руками. Паника, липкая, удушающая, всепоглощающая, хлестала через край, угрожая снести последние остатки разума. Бежать. Немедленно бежать отсюда! Но куда? Денег нет. Крыши над головой нет. Мать, беспомощная и больная, в больничной палате… Если она сбежит, их ждёт голодная улица и медленная смерть. Это был тупик. Абсолютный, беспросветный.
И вдруг, в самый пик отчаяния, что-то щёлкнуло внутри, перевернулось. Паника, дойдя до своего апогея, схлынула. Отступила, как вода после шторма. И на её опустошённое место хлынула волна такой чистой, такой обжигающей и праведной ярости, что Алёну затрясло уже не от страха, а от гнева. Она медленно, с невероятным усилием поднялась с холодного пола. Выпрямилась во весь свой рост, расправив плечи. Кулаки сжались так, что ногти впились в ладони, оставляя красные, болезненные полумесяцы.
Она слишком много потеряла. Слишком много вынесла. Смерть мужа, позор нищеты, унизительную беспомощность, болезнь матери — она пережила всё это. И не для того, чтобы сломаться здесь, в этом каменном мешке, в лапах циничного садиста. Нет. Чёрт возьми, тысячу раз нет.
На её бледных, почти бескровных губах появилась улыбка. Холодная. Железная. Беспощадная. Если они думают, что она — покорная, безгласная овца, они глубоко, фатально ошибаются. Они ещё узнают, на что способна загнанная в самый глухой угол женщина, которой уже нечего терять, кроме своей и без того израненной души.
Она взяла швабру и спокойно, почти отрешённо продолжила мыть пол. Но мысли уже лихорадочно работали, выстраиваясь в чёткий, дерзкий, почти безумный план. До пятницы — два дня. Нужно действовать. Быстро. Тихо. Найти союзников. Собрать неопровержимые доказательства. Превратить эту грязную, подлую ловушку в смертельный капкан для самого Виктора Семёнова.
И она уже знала, с кого нужно начать.
На следующую смену Алёна вышла с ледяным, непробиваемым спокойствием внутри. Страх никуда не делся, он сидел тяжёлым, холодным камнем где-то в глубине груди, но теперь его обуздала холодная, отточенная решимость. Она наблюдала. Внимательно, пристально, как учёный за подопытными в стеклянном лабиринте. И быстро поняла: не все здесь пресмыкаются и лебезят перед начальником. Многие боятся, это да, но в некоторых глазах, в некоторых скупых жестах читалось глухое, приглушённое, но живое отвращение.
Особенно выделялась одна. Заместитель начальника по безопасности и режиму — Ирина Волкова. Женщина лет сорока, с атлетическим, подтянутым телом, короткой тёмной, как вороново крыло, стрижкой и пронзительными, серыми, как сталь, глазами. Она держалась особняком, не лебезила, не участвовала в панибратских, громких разговорах в курилке. Её взгляд был всегда острым, оценивающим, всё замечающим. Алёна несколько раз ловила на себе этот тяжёлый, изучающий взгляд — настороженный, но не враждебный. В нём читалась внутренняя сила и какая-то несгибаемая, стальная воля.
Ирина. Вот та самая ниточка, за которую можно ухватиться, чтобы не утонуть.
Во время обеденного перерыва Алёна задержалась в пустом коридоре, делая вид, что усердно, до блеска протирает подоконник. Она знала, что Волкова обычно возвращается из столовой ровно около половины второго. Сердце колотилось так бешено, будто хотело вырваться из грудной клетки и умчаться прочь. Каждый звук, каждый шорох отдавался в висках оглушительным гулом. Она ждала, сжимая в потных, влажных ладонях мокрую тряпку, чувствуя, как вся её будущая жизнь, вся последняя надежда, висит на этом одном, хрупком, невероятно рискованном моменте.
Дверь в дальнем конце коридора открылась ровно в назначенное время. Появилась высокая, прямая, как струна, фигура Ирины Волковой. Она шла быстрым, уверенным, чётким шагом, погружённая в свои мысли, в руках — папка с документами. Алёна сделала глубокий, почти судорожный вдох, собрала в кулак всю свою волю, всё своё мужество и шагнула ей навстречу, преграждая путь.
— Мне нужно с вами поговорить, — сказала она. Тихо, но так твёрдо и недвусмысленно, что даже сама удивилась этой новой интонации. Глаза её не отводились от строгого лица Ирины.
Ирина остановилась, удивлённо, почти незаметно приподняв бровь. Несколько долгих секунд она молча, изучающе смотрела на Алёну — на забитую, испуганную уборщицу в потёртом синем халате, осмелившуюся остановить заместителя начальника. Время растянулось, стало тягучим, как смола. Потом она медленно, почти незаметно кивнула.
— О чём именно?
— О том, что ваш начальник, Виктор Семёнов, собирается получить на свой юбилей в пятницу особенный подарок. Меня.
Алёна произнесла это ровно, без дрожи, просто констатируя чудовищный, невероятный факт, как будто сообщала о поломке швабры или нехватке моющего средства. Лицо Ирины осталось каменным, непроницаемым, но в глубине её серых, пронзительных глаз вспыхнула и тут же погасла сложная, бурная смесь — мгновенное, острое отвращение, вспышка сдержанной ярости и знакомая, вымотанная до предела усталость. Она постояла ещё пару секунд, словно взвешивая что-то, потом резко кивнула в сторону своего кабинета.
— Заходи. Быстро. И чтобы никто не видел.
Кабинет Ирины был таким же, как и она сама: строгим, аскетичным, функциональным до мозга костей. Ничего лишнего — голый, полированный письменный стол, пара стульев, подробная карта колонии на стене, графики дежурств. Ни единой личной фотографии, ни намёка на жизнь за стенами этого места. Царство безупречного порядка и неукоснительного служебного долга.
Ирина закрыла дверь на ключ с характерным щелчком, опустила жалюзи с резким, сухим лязгом и села за стол, жестом указав Алёне на стул. Её взгляд был холодным, пронизывающим и требовательным.
— Рассказывай. Всё по порядку. Только факты, без эмоций. Откуда информация? Кто, когда, что именно говорил?
Алёна заставила себя дышать ровно, глубоко и пересказала всё, каждое мерзкое слово Михеева, каждый циничный, бесчувственный хмык Крутиковой. Она воспроизводила диалог с пугающей, фотографической точностью, будто он выжглся у неё в памяти раскалённым докрасна железом. Ирина слушала, не шелохнувшись, лишь изредка кивая, впитывая каждое слово.
Когда Алёна замолчала, в кабинете повисла тяжёлая, давящая, почти физически ощутимая тишина.
— Не удивлена, — наконец сказала Ирина, откинувшись в кресле и потирая переносицу усталым жестом. — Совершенно не удивлена, если честно. Мысли были, подозрения… но фактов не было.
— Вы знали об этом? — в голосе Алёны прорвалась горькая, щемящая нотка, предчувствие нового предательства.
— Не знала конкретно про тебя. Но догадывалась о «методах» Семёнова вообще, — жёстко, без обиняков отрезала Ирина. — Жалобы идут постоянно. Анонимки, шёпот в строю, испуганные, потухшие глаза. Но нет ни одного факта, который можно было бы взять в руки, предъявить. Ни одной доказанной улики. Он хитер, как самая ядовитая змея. Запугал всех — и тех, кто в робах, и тех, кто в погонах. Система его молчаливо прикрывает. Она всегда стремится прикрыть своих, чтобы не выносить сор.
— А если я дам вам железобетонные доказательства? — Алёна наклонилась вперёд, и её голос зазвучал низко, тихо и опасно. — Не намёки и слухи, а прямые, неопровержимые улики? Запись. Свидетели.
Взгляд Ирины изменился. В нём вспыхнул острый, хищный, профессиональный интерес, проблеск искреннего уважения и осторожная, давно забытая надежда.
— Что конкретно ты предлагаешь? Говори.
— Подставить его. Так, чтобы сам факт принуждения был зафиксирован официально, на глазах у всех. Видео, аудио, свидетели со стороны. Всё, чтобы любая, даже самая формальная проверка ахнула. Чтобы делу был гарантированный ход, чтобы его не смогли замять.
Ирина долго молчала. Казалось, она мысленно взвешивает каждый возможный исход, каждую крупицу риска, каждую случайность.
— Это смертельно опасно. В первую очередь для тебя самой. Если он заподозрит ловушку, если почует неладное, он сотрёт тебя в порошок. Легально. По всем статьям, какие только найдутся. Ты понимаешь это?
— Я уже в смертельной опасности, — спокойно, почти отстранённо ответила Алёна. — Разница лишь в том, буду ли я просто безгласной жертвой, которую использовали и выбросили, как ненужную ветошь, или той, кто вцепится этому палачу в глотку и не разожмёт зубов.
Ирина медленно, тяжело выдохнула, и на её строгих, обычно неподвижных губах появилась улыбка. Холодная, безжалостная, как у волчицы, но от этого невероятно обнадёживающая.
— Хорошо. Я в деле. Но условия — железные, и обсуждению не подлежат. Ты будешь под моей защитой на каждом шагу, в каждую секунду. Малейшая угроза твоей безопасности, любая опасность — операция сворачивается мгновенно. Договорились?
— Договорились, — Алёна почувствовала, как по всему её измождённому телу разливается слабая, но тёплая, живительная волна. Она не одна.
Ирина взяла телефон, набрала короткий, служебный номер.
— Вадим, зайди ко мне. Срочно. Дело не ждёт, и оно очень серьёзное.
Через пять минут в кабинет вошёл Вадим Седов. Увидев Алёну, он удивлённо сморщил лоб, в его глазах промелькнуло беспокойство.
— Проблемы с новым сотрудником? Что-то случилось?
— Садись, Вадим. Слушай внимательно и не перебивай, — голос Ирины не допускал никаких возражений, был твёрд, как гранит.
Она изложила суть чётко, быстро, без лишних эмоций, как доклад о оперативной обстановке. По мере её рассказа лицо Седова становилось всё темнее, мрачнее грозовой тучи. Когда Ирина закончила, он вдруг резко, с силой ударил кулаком по столу, и папка с документами подпрыгнула, рассыпая листы.
— Я так и знал! Чёрт побери, я ждал, когда этот негодяй покажет своё настоящее, гнилое лицо окончательно! Но зацепиться было не за что, всё шито-крыто…
— Теперь есть, — твёрдо, неумолимо сказала Ирина. — Но нужно действовать молниеносно, чётко и без единой ошибки. У нас в запасе всего три дня.
Они принялись строить план, склонившись над чистым листом бумаги. Седов сразу предложил подключить техника по видеонаблюдению — Леонида Петровича, немолодого, замкнутого мужчину, проработавшего в колонии почти полжизни и насквозь, лютой ненавистью презиравшего Семёнова за всё, что тот творил. Нужно было установить скрытую, миниатюрную камеру с чувствительным микрофоном в той самой «комнате для отдыха» — той, что Семёнов использовал для своих тёмных, грязных дел.
— Запись должна идти не в общий архив, а на отдельный, полностью изолированный сервер, — жёстко, бескомпромиссно настояла Ирина. — К которому у него и его подручных не будет ни малейшего доступа. Иначе всё пропадет в первую же минуту, а мы вместе с ним.
— А что делать мне? — спросила Алёна, чувствуя, как подступает знакомая, леденящая дрожь.
— Играть свою роль. Идеально, без единой фальшивой ноты, — взгляд Ирины стал ледяным, пронзительным. — Ты — тихая, забитая, покорная уборщица. Ни тени подозрения, ни намёка на сопротивление. Когда он позовёт — идёшь. Не сопротивляешься, не задаёшь лишних вопросов. Мы будем контролировать каждую твою секунду, каждый твой вздох. В нужный, решающий момент ворвёмся и возьмём его с поличным, на месте преступления.
Алёна кивнула, сжимая в замке холодные, онемевшие пальцы. Страх был, да. Но теперь он был другим — острым, собранным, сконцентрированным, как отточенное лезвие бритвы, готовое к удару.
— Есть ещё кое-кто, — задумчиво, взвешивая каждое слово, сказала Ирина. — Заключённая. Стелла. Отбывает срок за крупные экономические махинации, юрист по образованию. Умная, образованная, негласный авторитет в своём отряде. Она знает о Семёнове и его методах больше, чем любой из нас здесь, в форме. И ненавидит его лютой, жгучей ненавистью за то, что он творил с другими женщинами.
— Можно ей доверять? — осторожно, с сомнением спросил Седов.
— Больше, чем половине персонала этой конторы, — без тени сомнения, твёрдо ответила Ирина.
Поздним вечером, когда колония окончательно погрузилась в тревожный, чуткий сон под присмотром ночных дежурных, Ирина провела Алёну в цокольный этаж, в маленькую, без окон комнату для бесед с заключёнными. Там их уже ждала Стелла.
Женщина в серой, безликой робе оказалась невысокой, почти хрупкой, но в её осанке, в каждом движении, во взгляде тёмных, как спелый, горький каштан, глаз чувствовалась такая внутренняя, несгибаемая сила и врождённое достоинство, что дух захватывало. Ей было около тридцати пяти, но мудрости, печальной и глубокой, в её лице было на все пятьдесят.
— Ирина мне всё рассказала, — Стелла первая протянула руку. Рукопожатие было крепким, тёплым, полным немой, но искренней поддержки. — Мы тебе поможем, чем сможем. Этот человек… он причинил слишком много боли, сломал слишком много судеб. Он не должен оставаться безнаказанным. Ни на день, ни на час больше.
Простые, но такие искренние слова незнакомой заключённой ударили по Алёне с неожиданной, очищающей силой, растапливая остатки льда в груди. — Спасибо, — выдохнула она, и почувствовала тёплую, почти детскую волну благодарности к этой женщине в арестантской робе. — Я боюсь, если честно. Очень, до дрожи боюсь.
— Бояться — это нормально. Даже правильно в нашей ситуации, — мягко, почти по-матерински сказала Стелла, усаживаясь на край стола. В её позе читалась усталая, но живая мудрость. — Страх держит нас в тонусе, не даёт сделать глупость, совершить ошибку. Главное — не дать ему парализовать тебя, превратить в безвольную, покорную тряпку. А ты… на тряпку не похожа. Я вижу это по твоим глазам. В них горит огонь.
— Как ты можешь помочь? Конкретно, практически? — спросила Алёна, цепляясь за сухую практичность, чтобы не дать старому страху снова подняться комом к горлу.
— Информацией. В первую очередь, — твёрдо, без колебаний ответила Стелла. — Я знаю, как он действует, по каким шаблонам. Какие фразы говорит, как двигается, что любит слышать и видеть в глазах. Я знаю это от тех, кто… выжил после встречи с ним. И нашёл в себе силы, мужество шепнуть мне об этом. Ты должна знать, чего именно ждать. Чтобы не оцепенеть, не впасть в ступор в самый главный, решающий момент. А ещё… если будет нужно, мы, женщины, создадим отвлекающий манёвр. Заключённые умеют организовывать контролируемый, безопасный «беспорядок». Чтобы вся охрана побежала не туда, куда нужно им, а туда, куда нужно нам.
В течение следующего часа Стелла говорила. Говорила без прикрас, с леденящей душу, жестокой откровенностью. Она рассказывала истории, от которых кровь стыла в жилах, а по спине бегали мурашки. Запугивание «дополнительным сроком» или «карцером». Шантаж родственниками на воле. Прямое, грубое, циничное насилие. Семёнов выстраивал свою охоту методично, расчётливо, как отлаженный конвейер, зная, что жертве некуда пожаловаться, некому крикнуть. Алёна слушала, не дыша, и холодная, праведная ярость медленно, но верно вытесняла в ней последние остатки прежнего, парализующего страха. Этот человек был не просто негодяем. Он был настоящим чудовищем, притаившимся в кабинете под вывеской «начальник».
— Он обязательно скажет что-то вроде: «Ты теперь моя. Или ты думаешь, у тебя есть выбор?» — объясняла Стелла, и её глаза стали тёмными, бездонными колодцами, хранящими страшные знания. — Ему нравится видеть в глазах беспомощность, отчаяние. Это даёт ему кайф, ощущение абсолютной, ничем не ограниченной власти. Постарайся не показывать панику. Пусть думает, что ты сломлена. Чем больше он наговорит на камеру, чем откровеннее будет, тем крепче, туже будет петля на его шее.
— Я постараюсь, — пообещала Алёна, и её голос прозвучал твёрже, увереннее, чем она сама ожидала.
— У тебя получится, — уверенно, без тени сомнения сказала Стелла, поднимаясь. — Потому что ты борешься не только за себя. Ты борешься за всех нас, кого он сломал, унизил, растоптал. Ты — наш общий шанс на справедливость, на давно overdue расплату.
Когда Алёна вышла из изолятора, холодный, сырой воздух подвала показался ей глотком долгожданной свободы. Страх никуда не делся. Он теперь жил где-то рядом, тихий и собранный, как спущенный с цепи сторожевой пёс, готовый в любой момент броситься. Но теперь у неё была своя стая. Сильная, решительная, сплочённая, готовая идти до самого конца.
— Завтра Леонид Петрович тихо установит оборудование, — сказала Ирина, провожая её к служебному выходу. Её шаги чётко, гулко отдавались эхом в пустом, спящем коридоре. — Послезавтра — тест связи и записи. А в пятницу эта тюрьма, наконец, узнает, каково это — когда земля уходит из-под ног у того, кто считал себя её незыблемым центром.
— Я готова, — сказала Алёна. И это была чистая правда. Она была готова сражаться. Готова рискнуть всем, что у неё осталось — этой хрупкой, едва теплящейся жизнью. Готова доказать всем, и в первую очередь себе самой, что даже загнанная в самую глубокую, тёмную нору женщина способна развернуться, оскалиться и вцепиться хищнику в глотку, не разжимая зубов.
План был запущен. Тихо, неотвратимо. Машина возмездия медленно, но верно тронулась с мёртвой точки.
Следующий день начался как обычно, внешне ничем не примечательно. Подъём в шесть утра, жидкий, безвкусный чай в столовой, получение вёдер и тряпок. Но обычным он не был. Каждое нервное окончание Алёны было натянуто, как струна на лучшем скрипичном инструменте. Каждый скрип двери, каждый отдалённый окрик, каждый неожиданный звук заставлял сердце колотиться в рёбрах, готовое выскочить. Она ловила на себе взгляды, и каждый раз ей казалось, что её разоблачили, что все всё знают, что план провалился ещё до начала. Особенно невыносимо было видеть самого Семёнова. Он похаживал по территории, принимая ранние, подобострастные поздравления в преддверии юбилея, и его тяжёлый, влажный, оценивающий взгляд иногда скользил по ней, будто поглаживая, ощупывая будущую, уже почти принадлежащую ему собственность. Она заставляла себя опускать глаза, делать вид, что дрожит от обычного, естественного страха перед начальством. Играть свою роль покорной, безгласной тени.
Около одиннадцати утра в административный корпус, как и планировалось, явился Леонид Петрович. Самый обычный с виду техник, полноватый, с жидкими, зачёсанными набок волосами и добродушным, ничего не выражающим лицом, несущий старый кожаный чемоданчик и сумку с инструментами. Для непосвящённых — рядовой, ничем не примечательный визит. Для Алёны, украдкой наблюдающей из-за угла, — ключевой, решающий момент всей сложной, рискованной операции.
Вадим Седов встретил его у входа, коротко, деловито перекинулся словами, и они направились к той самой, проклятой комнате. Седов остался у двери, изображая непринуждённую, ленивую беседу с проходящим мимо охранником, но его поза, его взгляд, скользящий по пустому коридору, ясно говорили: «Никого близко. Ни единой живой души». Леонид Петрович исчез внутри с своим чемоданчиком. Сорок минут томительного ожидания показались ей маленькой вечностью. Мимо проходили сотрудники, Седов отмахивался от случайных вопросов односложно: «Вентиляцию чинят, ерунда, скоро закончат». Когда техник наконец вышел, на его лице не было ни напряжения, ни торжества — только обычная, профессиональная, немного усталая отрешённость. Он кивнул Седову и так же неторопливо удалился. Дело было сделано. Невидимые глаза и уши были на месте.
Вечером Ирина вызвала Алёну к себе под предлогом уточнения графика дежурств. В закрытом, наглухо запертом кабинете она молча развернула тонкий, серебристый ноутбук.
— Смотри. Внимательно.
На экране ожила комната отдыха. Чёткая, резкая, высокого разрешения картинка, охватывающая каждый уголок убогого, казённого интерьера: поношенный диван с протёртой обивкой, столик, глубокое кресло, плотные, пыльные, тёмные шторы. Звук был кристально чистым, улавливал даже отдалённый гул вентиляционной системы.
— Камера — в вентиляционной решётке над дверью. Микрофон направленный, сверхчувствительный. Запись идёт на изолированный сервер на третьем этаже, в так называемой «мёртвой» зоне, куда нет обычного доступа. Ключи — только у нас троих, — отчеканила Ирина. Её длинные, тонкие пальцы быстро, уверенно пробежали по клавишам, меняя ракурсы, приближая изображение. Всё работало безупречно, как швейцарские часы.
— Значит, технически всё готово, — прошептала Алёна, чувствуя, как знакомый комок волнения снова подкатывает к самому горлу, сжимая его.
— Технически — да. Теперь самое сложное и опасное: юридическое обеспечение и привлечение внешних, независимых сил, — Ирина откинулась на спинку кресла, её взгляд стал отстранённым, стратегическим, взвешивающим все риски. — Если мы просто покажем запись местному управлению ФСИН или даже вышестоящему руководству колонии, всё могут спустить на тормозах, замять. Слишком высоко он забрался, слишком много ниточек держит в своих руках. Нам нужны независимые свидетели с самого начала, с момента задержания. Те, кого нельзя ни купить, ни запугать, ни оказать давление.
— Что вы предлагаете? — голос Алёны звучал глухо, приглушённо.
— Я уже вышла на региональное управление Следственного комитета, — призналась Ирина, и в её глазах мелькнула тень того огромного, личного риска, на который она пошла. — Не на начальство, а на конкретного человека из контрольно-ревизионного отдела. Старого знакомого, проверенного. Рассказала в общих, осторожных чертах о «системных нарушениях», «возможных злоупотреблениях» со стороны руководства. Заинтересовался. Обещал приехать в пятницу под видом плановой, внезапной проверки хозяйственной деятельности. Через него же, осторожно, удалось выйти и на сотрудника прокуратуры, на молодого, принципиального следователя. Он будет в составе этой инспекции, как наблюдатель.
В груди у Алёны вспыхнул маленький, но жаркий, живительный огонёк надежды. План обрастал плотью, становился реальным, почти осязаемым, обретал чёткие контуры.
— Они согласились, даже не зная всех деталей, всей подоплёки?
— Я сказала ровно столько, чтобы зацепить, заинтересовать профессионально, но не настолько, чтобы они могли что-то ненароком слить или чтобы у Семёнова появились уши в их окружении, — холодно, расчётливо пояснила Ирина. — Намекнула на серьёзные нарушения прав осуждённых, на возможные коррупционные схемы. Этого хватило. Они требуют железных, неопровержимых фактов. Мы им эти факты предоставим. В прямом эфире, можно сказать.
— А если… он передумает? Почует неладное, запахнет опасностью? — этот страх, тёмный и навязчивый, глодал Алёну изнутри с самого начала, не давая покоя.
— Не передумает, — Ирина произнесла это с такой ледяной, железной уверенностью, что стало почти не по себе. — Такие, как он, слепы от собственной безнаказанности, от ощущения вседозволенности. Он уверен, что он — непоколебимый бог за этими бетонными стенами. Что все мы — просто шестёрки, винтики и пушечное мясо. Его главная слабость — в этом глубочайшем, слепом презрении к окружающим. Оно-то и заставит его сделать роковую, последнюю ошибку.
Алёна молча кивнула, сжав губы. Оставалось только верить. Верить и идти до конца.
Четверг стал днём предельного, почти невыносимого внутреннего напряжения. Колония бурлила, суетилась в предвкушении грядущего «праздника»: вешали унылые транспаранты, репетировали силами заключённых убогий, казённый концерт, таскали в актовый зал столы для будущего угощения. Вся эта суета была показной, раболепной, фальшивой. Сам Семёнов расхаживал по территории, как сытый, довольный павлин, благодушный и самодовольный. Его взгляд, полный собственнического, гадкого удовлетворения, теперь всё чаще и настойчивее находил Алёну, останавливался на ней на несколько долгих, тягучих секунд… Тяжёлый, масляный, прилипчивый взгляд, скользящий по её фигуре, будто ощупывающий через одежду. Каждый раз она чувствовала, как по спине пробегает холодная, липкая испарина, как ноги становятся ватными, непослушными. Но она опускала глаза. Сжимала в окоченевших пальцах мокрую тряпку. Изображала именно то, что он так жаждал видеть: покорность, смирение, безропотную готовность.
Вечер в четверг сгустился до черноты за грязными окнами, поглотив последние отблески дня. Седов провёл финальную, тщательную проверку оборудования, и каждый тихий щелчок, каждый зелёный, уверенный индикатор на экране ноутбука звучал для них как выстрел стартового пистолета. Всё работало безупречно. Микрофон улавливал падение булавки, камера видела каждую пылинку в лучах тусклой настольной лампы.
— Мы будем в соседнем кабинете, за стеной. В режиме реального времени, на связи, — Бровкин объяснял это Алёне в тесной подсобке, и его спокойный, ровный голос был единственным островком стабильности в бушующем, штормовом море её страха. — Как только он начнёт говорить, как только перейдёт ту самую грань, произнесёт ключевые фразы — всё будет зафиксировано. Юридически безупречно, с привязкой ко времени. Это будет его конец. Абсолютный и окончательный.
— А если я не выдержу? — голос её сорвался в шёпот, глаза, огромные от накопленного ужаса, впились в его лицо, ища поддержки. — Если закричу раньше времени? Испорчу всё одним неверным движением?
И тогда Вадим неожиданно, решительно взял её ледяные, дрожащие руки в свои. Его ладони были удивительно тёплыми, твёрдыми, живыми. Он сжал их сильно, почти до боли, передавая свою силу, свою уверенность.
— Ты выдержишь. Я в тебя верю, Алёна. Ты прошла через настоящий ад и не сломалась, не опустила руки. Через несколько часов всё это закончится. Навсегда. А мы будем рядом. Буквально за стеной. При первой же реальной, физической угрозе тебе — мы ворвёмся, не дожидаясь сигнала. Обещаю. Клянусь.
Он смотрел на неё. И это был не просто взгляд соратника по опасной операции. Это был взгляд человека, который видит боль, страх, отчаяние и невероятную, скрытую силу. В нём читалась тревога, искренняя забота, что-то глубоко личное, тёплое и зарождающееся. Но сейчас не было времени думать об этом, анализировать. Всё висело на волоске, каждое мгновение было на вес золота.
Ночь перед пятницей стала для Алёны самой долгой и мучительной пыткой. Узкая, жёсткая койка в холодном общежитии казалась ей ложем из острых гвоздей. Она лежала, не смыкая глаз, уставившись в потолок, и снова и снова, до тошноты, прокручивала в голове завтрашний день, сцена за сценами. Каждое возможное «если», каждую реплику, каждый жест, каждое движение. Страх перемалывал мысли в труху, оставляя после себя только липкий, животный, всепоглощающий ужас. Под самое утро она провалилась в короткий, кошмарный, прерывистый сон, а в шесть утра её вырвал из него резкий, пронзительный звонок будильника. Голова гудела, тело ломило, но где-то в самой глубине, в ядре её существа, поселилась сталь — холодная, острая, непоколебимая. День настал. День юбилея. День расплаты.
Утро взорвалось лихорадочной, фальшивой, показной суетой. Персонал метались, доделывая последние штрихи убранства. Заключённые-артистки с бледными, испуганными лицами в последний раз репетировали под окрики раздражённого культорга. Везде пахло дешёвой едой, плохим алкоголем и густым, неприкрытым лицемерием. Алёна, как запрограммированный автомат, мыла, протирала, выносила. Механические, однообразные движения немного успокаивали, не давали сойти с ума, помогали сохранить видимость нормальности.
Ровно в два часа дня, не доезжая до главных ворот, остановилась ничем не примечательная серая служебная машина. Представители из управления и прокуратуры были на месте. Ирина получила условный, короткий сигнал на телефон.
В три часа начался сам «праздник». Актовый зал, полный подхалимов в наглаженной форме. Семёнов восседал в центре за главным столом, как римский император, принимая бесконечную, сладкую лесть. Алёна стояла в тени у дальнего стола, делая вид, что поправляет складки на скатерти, и ждала. Ждала своего часа, своего крестного пути.
И он подошёл. Ровно в четыре, когда гости разбрелись по залу с бокалами в руках, Семёнов медленно, целенаправленно направился к ней. Он шёл не спеша, уверенно, слегка покачиваясь от выпитого, но его глаза были ясными, зоркими, хищными. Остановился так близко, что она почувствовала исходящее от него тепло и тяжёлый, сладковатый запах дорогого коньяка.
— Алёна, кажется? — голос его был густым, бархатистым, но в нём плавали скользкие, хищные, недвусмысленные нотки.
— Да, — она опустила глаза, как и полагалось забитой, безгласной мыши.
— Пойдём со мной. Пора приступать к… самой приятной, личной части моих поздравлений, — его тяжёлая, властная, грубая рука легла ей на плечо, сжимая с такой силой, что стало больно. Отказа не предполагалось. Это был приказ.
Алёна кивнула, не поднимая глаз. Сердце выпрыгивало из груди, в горле стоял холодный, твёрдый ком, но она сделала шаг за ним. Они вышли из шумного, душного зала в пустой, глухой, холодный коридор. Начался её крестный путь.
Коридор тянулся, будто нарочно, бесконечно. Шаги Семёнова гулко, угрожающе отдавались по голому бетону. Краем глаза она увидела мелькнувшую в нише тень — Седов. Он был здесь. Они все были здесь, рядом. Это знание давало силы.
Семёнов остановился у знакомой двери, достал из кармана блестящий ключ. Щёлкнул массивный замок. Он толкнул дверь и жестом, полным гадкой, циничной пародии на галантность, пропустил её вперёд.
— Заходи. Не стесняйся, здесь свои.
Алёна переступила порог. Дверь захлопнулась за её спиной с финальным, зловещим щелчком, звуком захлопнувшейся ловушки. Она очутилась один на один с хищником. Приглушённый свет лампы, давящая, звенящая тишина, знакомый по видео убогий интерьер. И он. Всё здесь было для него. Но и для них тоже.
В этот самый миг Ирина вела группу «инспекторов» по другому, служебному коридору, в подготовленную комнату наблюдения. Алёна знала: где-то в вентиляции — всевидящий, беспристрастный объектив. В соседнем кабинете — глаза закона, пристально, неотрывно всматривающиеся в экран. Это знание было её единственной бронёй, её щитом.
Семёнов скинул пиджак, небрежно перекинул его через спинку кресла и медленно, оценивающе обернулся к ней. Его взгляд скользил по ней, изучающий, владеющий, уже торжествующий.
— Вот мы и наедине, наконец-то, — протянул он, и в его голосе зазвучало откровенное, низменное сладострастие. — Знаешь, я давно за тобой наблюдаю. С самого первого дня. Тихая, покорная… Работящая. Именно то, что я ценю в женщинах. Не то что эти зечки — озлобленные, испорченные. Ты другая. Чистая.
Алёна молчала, прижавшись спиной к холодной стене, впиваясь в шершавую поверхность кончиками пальцев. Говори, говори больше. Наговаривай себе срок.
— Мне Крутикова и Михеев докладывали, что ты не будешь сопротивляться, — он расстегнул ещё одну пуговицу на своей шелковистой рубашке, делая шаг вперёд, сокращая дистанцию. — Что ты умная девушка. Понимаешь, кто здесь настоящий хозяин, кто держит всё в своих руках. Правильно докладывали.
— Я… я просто хочу работать честно, — выдавила Алёна, заставляя голос дрожать, звучать жалобно, беспомощно. — Мне очень нужны деньги на лекарства для матери. Она безнадёжно больна, одна…
— Конечно, конечно, милая, — он усмехнулся, сокращая дистанцию ещё на полшага. — И будешь работать. Я даже лично позабочусь, чтобы твоя зарплата… существенно выросла. Дам лучшие условия, лёгкий график. Но за это нужно уметь быть благодарной. Понимаешь, о чём я? Нужно уметь отвечать взаимностью на доброту.
Он протянул руку и грубо, бесцеремонно коснулся её волос. Шершавые, толстые пальцы скользнули по виску, щеке. Алёна дёрнулась назад, но стена была глухой, неумолимой. Отступать было некуда. Тупик.
— Не дёргайся, — голос его стал резким, командным, металлическим. — Не бойся. Я не зверь какой. Просто хочу немного отдохнуть в свой личный день, снять напряжение. Разве это так много? Ты же прекрасно понимаешь — я здесь главный. От меня зависит твоя работа. Твоя судьба в этих стенах. Одно моё слово — и ты на улице, без гроша в кармане. Или… будешь жить, как сыр в масле кататься. Выбор, казалось бы, за тобой.
— Это… это настоящее принуждение, — прошептала она, заставляя его говорить дальше, яснее, неопровержимее, настойчивее.
Семёнов фыркнул, и в этом звуке было столько ледяного, беспредельного презрения, что даже сквозь толщу страха Алёну обожгла волна чистой, праведной ненависти.
— Принуждение? Умничаешь? Ну и что с того? Кто тебе, глупая, поверит? Нищая, жалкая уборщица против начальника колонии, уважаемого человека? Даже если побежишь куда-то жаловаться, кричать — я скажу, что ты сама лезла, соблазняла, предлагала себя ради выгоды, ради поблажек. И поверят мне. Всегда верили. Всегда так было, есть и будет. Здесь — мои правила.
Он положил обе свои тяжёлые, грубые, как лопаты, ладони ей на плечи и потянул к себе, к своему массивному телу. Запах дорогого одеколона, смешанный с перегаром и потом, хлынул ей в лицо, вызывая тошноту. Его глаза, налитые кровью и самодовольством, приблизились. Усмешка обнажила неровные, желтоватые зубы. Он был абсолютно, на все сто процентов уверен в своей победе, в своей безнаказанности.
Всё внутри неё рвалось на части, выло от ужаса и отвращения, требовало немедленно вырваться, закричать, дать пощёчину, оцарапать это наглое лицо. Но глубоко в сознании, холодным, неумолимым огнём, горела мысль: Ещё немного. Ещё несколько секунд. Дай ему сказать всё, выложить все карты. Затяни приготовленную петлю на его шее как можно туже. Она стояла, превратившись в статую немого страха и невероятной силы воли, затаив дыхание.
— Зэчки мне, понимаешь ли, давно уже надоели, приелись, — Семёнов говорил теперь с откровенным, почти томным, самовлюблённым наслаждением, разглаживая складки на снятой рубашке. — Одни и те же лица. Одни и те же… изношенные тела. Хочется свеженького. Новенького, неиспорченного. Вот ты как раз то, что нужно. Идеально подходишь. Будешь моей личной, тихой собственностью. Поняла? Когда захочу — позову. И ты придёшь. Без разговоров, без капризов.
Он бросил рубашку на засаленный диван и потянулся к пряжке своего ремня. Металл звякнул в тишине зловеще, окончательно.
— А теперь… не тяни время. Раздевайся. Медленно, я люблю смотреть. Я хочу посмотреть на то, что скоро станет только моим.
В его голосе не осталось ничего человеческого. Только животный, властный, низменный хрип. Алёна содрогнулась, вжавшись в стену так сильно, что казалось, оставит в штукатурке вмятину.
— Нет… пожалуйста, не надо… оставьте меня…
— Не притворяйся недотрогой! — он шагнул вплотную, навис всей своей тушей, заслонив свет лампы, превратившись в огромную, уродливую тень. Его горячее, спёртое дыхание обжигало её лицо. — Говорю же, нечего дёргаться, сопротивляться. Бесполезно. Ты теперь моя. Хочешь ты этого или нет — уже неважно. Лучше смирись сразу, не усложняй. Будет… гораздо легче и для тебя.
Его рука, грубая и цепкая, как капкан, впилась в её запястье, сжала с такой нечеловеческой силой, что хрустнули суставы. Он притягивал её к себе, к своему отвратительному телу. И в этот самый миг, будто в ответ на её безмолвный, отчаянный крик о помощи, весь мир взорвался.
Дверь содрогнулась от мощного удара и с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись об стену. На пороге, заливая ярким, режущим светом из коридора тёмную, душную комнату, стояла Ирина Волкова. Позади неё, как каменная, незыблемая стена, — Вадим Седов. И ещё трое незнакомых людей: мужчина в строгом, официальном костюме с толстой папкой в руках и двое в форме с жёсткими, непроницаемыми, каменными лицами.
Семёнов дёрнулся, как раненый, загнанный зверь, инстинктивно отпустив Алёну. На его лице промелькнула целая буря эмоций: тупое, детское непонимание, сменяемое шоком, а затем — слепой, кипящей, бессильной яростью.
— Вы что творите?! — проревел он, и голос его сорвался на визгливую, истеричную ноту. — Какого чёрта вы здесь делаете?! Это моё личное пространство! ВОН ОТСЮДА СЕЙЧАС ЖЕ!
— Личное пространство? — шагнула вперёд Ирина. Её голос резал воздух, как отточенная бритва, холодный и острый. — Или место преступления? Принуждение к действиям сексуального характера с использованием служебного положения. Статья 133 Уголовного кодекса. Всё зафиксировано.
— О чём ты несёшь, Волкова?! — Семёнов попытался взять себя в руки, изобразить начальственное, праведное возмущение, но в его глазах уже ползал панический, животный страх. — Я просто разговаривал с сотрудницей! Обсуждал её работу, перспективы!
Мужчина в костсуме сделал шаг вперёд, чётким движением открывая удостоверение.
— Виктор Андреевич Семёнов. Я — старший помощник прокурора области. На основании поступившей оперативной информации о систематических нарушениях в вашу сторону начата внеплановая проверка. Вот официальное постановление.
Он протянул бумагу. Семёнов машинально, почти не глядя, схватил её, глаза побежали по казённым строчкам. С каждой прочитанной секундой его лицо становилось всё землистее, старше, безжизненнее. «Это… это какая-то чудовищная ошибка. Провокация! Подлог!»
— Никакой ошибки, — твёрдо, неумолимо сказал Седов. Он подошёл к столику, где уже стоял принесённый ноутбук, и развернул экран к Семёнову. — Вот полная запись. Последние десять минут. Всё прекрасно видно. И, что важнее, отлично слышно.
На экране ожила картина только что пережитого кошмара. Вот он запирает дверь. Вот говорит о «личной собственности». Вот приказывает раздеться. Каждый циничный взгляд, каждое гнусное, развратное слово, каждый его отвратительный жест — всё в кристальной, безупречной чёткости, с безукоризненным, чистым звуком.
Семёнов смотрел на экран, и, казалось, из него выкачивали всю душу, всю спесь, всю уверенность. Челюсть отвисла, руки задрожали мелкой, неконтролируемой, старческой дрожью. На лбу и висках выступили крупные, жирные капли холодного пота.
— Это… это грязная подстава! — выкрикнул он, дико, бешено обернувшись к Ирине. — Ты! Это ты всё подстроила! Хотела мое место! Завидовала!
— Я хотела остановить преступника, который годами творил беспредел под прикрытием погон, — холодно, без единой дрожи в голосе, с ледяным спокойствием ответила Ирина. — И остановила. Всё зафиксировано в присутствии независимых представителей надзорных органов. Юридически безупречно. Без шансов оспорить.
Один из сотрудников в форме включил диктофон, его голос зазвучал монотонно, официально:
— Виктор Андреевич Семёнов, вы отстраняетесь от должности начальника ФКУ ИК-7 с данного момента. В отношении вас проводится служебная проверка с последующим возбуждением уголовного дела по статье 133 УК РФ. Вы имеете право на адвоката…
Голос сливался в монотонный, казённый поток, но смысл слов был ясен, как громкий, чистый колокол. Приговор. Семёнов слушал, и по его лицу было видно: он не верит. Не может, не хочет поверить. Его мир, выстроенный на безнаказанности, страхе и унижении других, рухнул в одночасье, за какие-то десять минут.
— Вы… все пожалеете об этом, — прохрипел он, и в его глазах горела беспомощная, детская злоба. — У меня есть связи, серьёзные связи! Я вас всех уничтожу, сотру в порошок…
— Связи не помогут против видеозаписи и показаний десятков пострадавших, — безжалостно, как гильотина, отрезал прокурор. — Проходите. В соседний кабинет. Для дачи первых объяснений.
Его взяли под руки двое крепких мужчин в форме. Он пошёл, пошатываясь, его могучая, грозная фигура вдруг ссутулилась, сжалась, став жалкой, беспомощной, смешной. Его царству, длившемуся годами, пришёл бесславный, позорный конец.
Алёна стояла у стены, наблюдая за этим, как во сне, в полной прострации. Ещё минуту назад его дыхание жгло её кожу, его руки сжимали её. А теперь его уводили, как самого последнего преступника. Всё тело дрожало от дикого, запоздалого, вырвавшегося на свободу напряжения. Ноги подкашивались, земля уходила из-под ног.
— Ты в порядке? Он тебе не навредил, не причинил боли? — Вадим был уже рядом. Он осторожно, бережно коснулся её плеча, и это простое, человеческое прикосновение стало тёплым, живым якорем в бушующем море шока и опустошения.
Она помотала головой, не в силах вымолвить ни слова. Потом нашла в себе силы, прошептала: — Нет… Всё… всё хорошо. Вы успели вовремя. Спасибо.
Вадим обнял её за плечи, крепко, по-дружески, по-мужски, давая твёрдую, надёжную опору. — Ты невероятно, фантастически смелая. Ты сделала то, на что не решились десятки до тебя. Ты остановила настоящее чудовище.
К ним подошла Ирина. На её обычно строгом, непроницаемом лице была улыбка — усталая, но светлая, чистая, освобождённая. — Операция завершена. У нас есть всё, что нужно. Он больше никогда не вернётся на эту должность. Он получит свой срок. Справедливый и заслуженный.
За стенами этой комнаты уже поднимался гул, словно от раскатов далёкого, но неотвратимого грома. Слух о задержании начальника на его же юбилее со скоростью лесного пожара пронёсся по всем коридорам, камерам, мастерским. Шёпот, перешёптывания, остолбенелые, неверящие взгляды. Тюрьма действительно вздрогнула. Вздрогнула от страха, от шока, от робкой, немыслимой, почти забытой надежды.
Крутикова и Михеев, почуяв, чем пахнет, явились с повинной головой сами, в первые же часы. Их показания — испуганные, подробные, с перечислением других, старых эпизодов — стали последним, смертельным гвоздём в крышку гроба Семёнова. Система, которая так долго, молчаливо его защищала, теперь с холодной, бюрократической эффективностью перемалывала его самого.
К вечеру знала вся администрация. К ночи — знала вся колония, от первого до последнего человека. В камерах женщины плакали. Не от страха на этот раз — от облегчения, от счастья, от ощущения, что долгий, мучительный кошмар, наконец, кончился.
Стелла передала записку через надзирателя, которому можно было доверять. Всего две строчки, написанные аккуратным почерком: «Спасибо. Ты вернула нам веру. Не только в справедливость. В людей».
Алёна сидела в кабинете Ирины, сжимая в дрожащих, но уже теплеющих пальцах кружку с горячим, очень сладким чаем, который принёс Вадим. Тепло понемногу оттаивало ледник внутри, согревая душу. Она сделала это. Она, загнанная в самый глухой угол, сломленная жизнью уборщица, переломила ход событий, изменила свою судьбу и судьбы многих других.
— Что теперь будет? — спросила она, глядя на Ирину усталыми, но уже спокойными глазами.
— Теперь — долгое, тщательное следствие. Допросы, проверки, сбор всех доказательств. Его ждёт открытый, публичный суд. А колонию — новые, честные порядки, долгая работа по восстановлению.
— А я? Что будет со мной?
Ирина улыбнулась снова, и в этой улыбке была твёрдая, непоколебимая уверенность. — С тобой всё будет хорошо. Обещаю. Ты заслужила право на новую жизнь. И мы поможем тебе её построить.
И Алёна поверила. Впервые за долгие месяцы она поверила не просто в завтрашний день, а в будущее.
Эпилог. Сад, цветущий за бетоном.
Мелькнуло несколько месяцев, насыщенных событиями, как кадры быстро меняющейся киноленты. Колония №7 жила в режиме постоянного, пристального внимания. Проверки следовали одна за другой, вытаскивая на свет всё новые эпизоды прошлого, хоронившие репутацию Семёнова окончательно. Его суд был коротким и суровым — семь лет строгого режима. Справедливость восторжествовала.
Ирина Волкова, единогласно поддержанная и персоналом, и, что удивительно, многими заключёнными, была утверждена новым начальником. Она правила твёрдо, но по закону, наводя порядок без унижения. Вадим Седов стал её надёжным первым заместителем.
Алёне Ирина предложила не просто другую должность, а настоящее возвращение к жизни — место экономиста в плановом отделе колонии, с использованием её диплома. Это была не милость, а признание её смелости и ума. Она справилась блестяще, наведя порядок в запутанных отчётах и найдя средства на ремонт библиотеки и покупку новых лекарств для санчасти.
Мать Алёны, благодаря хорошему уходу и дорогим лекарствам, пошла на поправку. Речь вернулась, в глазах засветилась жизнь. Они сняли небольшую, но светлую и уютную квартиру на двоих.
А с Вадимом… С Вадимом всё складывалось тихо, постепенно, прочно. Их объединило не только пережитое испытание, но и глубокое уважение, понимание, тихая, настоящая любовь. Через год он сделал ей предложение, просто и искренне, без пафоса. Она сказала «да».
И вот теперь, в тёплый, ясный весенний день, Алёна стояла на крыльце своего нового дома — уже не съёмного, а своего, общего с Вадимом. В руках она держала конверт. В нём было официальное приглашение на церемонию открытия новой, большой мастерской для осуждённых женщин в колонии №7, подписанное начальником Волковой. И короткая, от руки приписочка от самой Ирины: «Это и твоя победа тоже. Спасибо».
Она подняла глаза. Перед домом, на клумбе, которую они разбили вместе с мамой, распускались первые тюльпаны — ярко-красные, как капли жизни. Вадим вышел из дома, обнял её сзади, положив ладони на её округлившийся, ещё почти незаметный живот. Там росла новая жизнь. Их сын или дочь.
— О чём думаешь? — тихо спросил он, целуя её в висок.
— О том, что жизнь — удивительная штука, — прошептала Алёна, глядя на алые тюльпаны. — Она может быть невероятно жестокой, ломать, калечить. Но если в тебе остаётся хоть искра, если ты не сгибаешься до конца, она же даёт шанс всё исправить. Вырастить сад даже на самой бесплодной, казалось бы, почве.
Она обернулась к нему, и в её глазах, таких глубоких и живых, не было больше ни тени былого страха, только покой, сила и тихая, безмерная радость.
— Спасибо тебе. За всё.
— Это тебе спасибо, — сказал Вадим. — За то, что нашёл тебя. За то, что ты есть.
И они стояли так, обнявшись, под ласковым весенним солнцем, слушая, как где-то вдалеке поют первые вернувшиеся птицы. Кошмар остался далеко позади, в том мире за колючей проволокой и бетонными стенами. А впереди была только жизнь. Долгая, светлая, своя. И они знали — что бы ни случилось, они пройдут это вместе. Потому что они выстояли самое страшное. А значит, им всё по плечу.
И в этом была самая красивая, самая честная правда на свете.
