Когда старший брат объявил себя королём отцовского дома, сёстры лишь обменялись взглядами. Они знали, что его трон построен на песке, и прилив уже на подходе. А настоящая буря началась, когда он остался в пустом доме наедине с эхом своих слов
День выдался на редкость тихим и прозрачным, будто сама осень затаила дыхание в ожидании чего-то важного. Последние листья, медные и багряные, кружились в немом танце за окном, а в комнате, пахнущей старым деревом и печным теплом, повисло напряжение, густое, как смола.
— А дом отцов делить не будем! Он — мой! — поднялся Артем.
Кулаки его, крупные, в узловатых жилах, уперлись в столешницу, и весь он накренился вперед, подобно мачте под напором ветра. — Спорить будете?
Ответом ему стала тишина, но не пустая, а звонкая, натянутая до предела. Трое, сидевшие напротив, смотрели на него не со страхом, а с каким-то странным, почти отстраненным сожалением. Будто видели перед собой не брата, а тень, застрявшую в давно захлопнувшейся двери.
— Артем. Ты чего? — первой, конечно, нарушила молчание Арина.
В ней всегда пылал неукротимый огонь, тот самый, что отец ласково называл «искрой божьей». Она и впрямь вечно опережала всех мальчишек, хоть и набивала в два раза больше шишек, чем ее сестра.
Элеонора же была полной противоположностью. От нее лишнего слова не дождешься. Поднимет глаза — голубые, прозрачные, словно вода в ключе, что бежал за околицей, — и молчит. Думает. Пока все не взвесит, не перетрет в ладонях, как крупинки дорогой соли, не произнесет ни звука. Но уж если скажет — все замрут. Она хоть и младше Артема, а ее слушались как-то иначе, не по принуждению, а по доверию. И от этого ему, старшему брату, мужчине, становилось горько и обидно. Казалось, последнее слово в этой семье всегда оставалось за ней.
Вот и сейчас она мягко взяла Арину за запястье, усадила на место. Не время было для вспышек. Потом повернулась к брату, и голос ее прозвучал тихо, как шелест страниц в мамином молитвослове.
— Говори, Артем.
Этот тихий голос он помнил куда лучше, чем само лицо матери. Оно стерлось, растворилось в годах, остались лишь отголоски: теплые, натруженные руки, пахнущие тестом и землей, да эти глаза, такие же, как у Элеоноры. Руки сестры были другими — мягкими, ухоженными, с тонкими пальцами, привыкшими к клавишам калькулятора и шелку блузок. Как же иначе? Она давно уже не здесь, не в этом поселке, затерянном среди лесов и полей. Она в городе, среди асфальта и стекла, бухгалтер с безупречной репутацией. Мать когда-то чуть в землю не легла, лишь бы отправить ее учиться. Тяжело было. Отец только-только ушел, Арина — совсем крохой, а тут еще и институт… И зачем, спрашивается? Вышла бы здесь замуж, детей бы нарожала, жила бы как все. А так — один сын, будто сирота какая.
Даже у Арины уже двое. Третьего ждет. Хотя ей-то что? Муж у нее — скала. Ферма, земли — не обойти, не объехать. Хозяйственный, надежный. Вот и сейчас сидит в углу, нахмурившись, молчит. Не поддерживает, значит. Что ж, пусть. Главное, Артем знал — он прав. Он — старший сын. Дом, вложенный отцом камень за камнем, — его. Остальные… Да что они? Все устроены. И Элеонора, и Арина, и даже Максим. Сестра забрала его в город после армии, выучила, поставила на ноги. Долги потом отдавала, запрещала матери спину гнуть. Ее воля. Конечно, это достойно уважения, но разве теперь они ей чем-то обязаны?
Максим в городе зацепился. Свой автосервис открыл, квартиру в ипотеку взял. Женился. На его свадьбе все отплясывали до упаду. Его любили. И мать любила… Сильнее ли, чем старшего сына? Разве так бывает? Правильно Виолетта говорит, все у них в семье шиворот-навыворот. Младшие вертят как хотят, а старший — всегда на обочине.
Ничего. Сейчас он все расставит по местам.
— И нечего тут беседы вести! Я все сказал! — Артем бросил взгляд на жену, притаившуюся в углу, будто стараясь раствориться в узорчатых тенях от занавесок.
Ее совсем замордовали. Вечно ей от сестер что-то не так. То Элеонора с ее тонкими, будто булавками, замечаниями, то Арина с прямым, как удар топора, словом. Хорошо еще, Максим молчит. Он Виолетту почему-то недолюбливает. Шарахается, будто от чего-то нечистого.
Вот и сейчас взглянул исподлобья и резко отвернулся к окну. Что за черная кошка между ними пробежала? Хотя… Все понятно. Максим всегда был под крылом у Элеоноры. Как она скажет, так он и думает. А она, даром что умна, сердца, бывало, не проявляла. Нет бы образумить брата, объяснить, что с родней так не поступают. Так ведь молчит. Даже, кажется, поддерживает его. Вот, взяла за руку, что-то шепчет, успокаивает.
Элеонора и правда, наклонившись, тихо сказала что-то на ухо Максиму, а затем поднялась. Движение ее было плавным, будто она не встала со стула, а оторвалась от него, как осенний лист от ветки. Поймала взгляд брата и произнесла четко, без тени волнения:
— Как скажешь.
Потом провела ладонями по шершавой столешнице, словно гладя морщинистый лоб старого друга, и вышла из комнаты. Без шума, без стука. А за ней, будто связанные невидимой нитью, потянулись остальные. Максим, не глядя на Виолетту, задержался на миг, сжал братнее плечо — жест внезапный и крепкий — и скрылся в дверном проеме.
А Артем так и застыл, все еще опершись о стол. Он ждал чего угодно: скандала, слез, воплей, хлопанья дверьми… Всего, кроме этой ледяной, безмолвной капитуляции. Руки его предательски дрогнули, и он тяжело опустился на стул, в привычную, отцовскую впадину в сиденье.
Стол знакомо скрипнул, приняв тяжесть его ладоней. Сколько раз он садился на это место, перешедшее к нему по праву первенства? Не счесть. Стол этот, круглый, дубовый, неуклюжий и родной, отец смастерил сам, когда они с матерью только переступили порог этого дома, пахнущего свежей смолой и надеждой.
— Чтобы всем места хватило! — гордо говорил отец, отходя от еще пахнущего лаком монумента.
Мама, тогда юная, с сияющими, как у Элеоноры, глазами, смеялась, обнимая пока еще плоский живот:
— Ты да я, да наш Мишанька. Куда такой большой?
— А ты думала, мне одного сына хватит? А дочку?
— Будет тебе дочка! Но тут-то и десяток усядется!
— А я с запасом!
И места за столом как-то сами собой определились. Матери — у двери в кухню. Удобно: подать, принести. Отцу — напротив, у огромного резного буфета, места главы семьи. Артем помнил, как после обеда отец, не вставая со своего стула с высокой спинкой, протягивал руку и открывал резную дверцу. За ней всегда стояла хрустальная вазочка с леденцами или печеньем.
— Посластитесь!
Хотя мать никогда не запрещала брать сладости просто так, этот ритуал был священным. Это был дар, благословение, завершение трапезы.
Артем медленно повернул голову к пустой стене. Буфет этот Виолетта никогда не жаловала. Ворчала, пока Арина не приехала и не забрала его к себе.
— Не хочу, чтобы вы его на свалку выбросили!
Странно было слышать. Ведь ей-то ни одной конфетки из рук свекра так и не перепало.
Элеонора отнеслась к этому одобрительно. Ей и самой было бы лестно приютить семейную реликвию, но в ее тесной городской квартире для такого великана места не нашлось. Теперь, приезжая к Арине, она подолгу стояла у буфета, водя кончиками пальцев по причудливым резным завиткам, уносясь в какие-то свои далекие мысли.
Откуда было знать Артему, о чем думает сестра? Он никогда не спрашивал. Ждал, что сама расскажет. Он же старший! А она не спешила. С младшей сестрой или с Максимом — другое дело. Разве скроешь что-то от тех, кто дышит с тобой в унисон? Они тянулись к ней, как птенцы к теплу. Она отца помнила ясно, а им этой памяти почти не досталось. От Артема же рассказов не дождешься.
А Элеонора помнила. Помнила, как отец сажал ее, маленькую, на колени, и его большой, шершавый палец водил по резным фигуркам на темном дереве.
— Смотри-ка. Видишь? Густой лес. А в нем медвежата спрятались. Маму ищут. Она за медом ушла, велела сидеть тихо-тихо. А они, непослушные, заигрались, заблудились. И теперь ворчат, ссорятся друг с дружкой. Не понимают…
— Чего не понимают, пап?
— А того, что пока ссорятся, дело с места не сдвинется. Помириться бы им, позвать маму всем вместе. Глядишь, она бы и услышала. Вместе-то кричать громче выходит.
— А они догадаются?
— Как же! Они ведь родня!
Эту сказку она потом сотни раз пересказывала младшим. И Артем вроде бы слушал, сидя рядом, но, видно, так и не уразумел ее сути…
Машина плавно катилась по дороге, окаймленной золотыми шатрами берез. В салоне стояло молчание, тяжелое, но не враждебное. Все и так было перегружено чувствами. Арина даже к мужу в машину не села, чмокнула его в щеку, что-то шепнула и устроилась рядом с сестрой. Сидела теперь, смотрела в окно и пыхтела от невысказанного.
— Тебе плохо? — тихо спросила Элеонора, не отрывая глаз от дороги.
— Нет! — отрезала Арина, и по сердитому тону было ясно — кипит.
И понятно. У Элеоноры на душе сейчас тоже бушевала метель, готовая все выжечь дотла. Но разве можно? Мать всегда говорила, что она должна быть теплой, как печка в родительском доме.
— Ты, Олюшка, сердце семьи. К тебе все потянутся, когда меня не станет.
— Мама, не надо…
— Молчи, слушай да запоминай! Я должна быть спокойна, что младшие не останутся одни. Жизнь — штука суровая. Порой ударит так, что дышать забудешь. И силы черпаешь только в тех, кто рядом. Думаешь, я бы сдюжила, когда отец ушел, если б не тетки ваши, не соседи? Нет. Ими и дышала. Пока люди рядом — легче. А уж если родные… Так и обрезанные крылья отрастут. Может, и не взлететь высоко, но упасть не дадут. Удержат. Поняла? Ты для них — опора. Сумеешь мир да лад сохранить — будет и тебе опора. Вцепитесь друг в друга — никакие беды не страшны. Ты у меня умненькая всегда была. Видишь, куда Миша смотрит. Не знаю, где мы с отцом его упустили. Вроде и любили так же, а он чувствует себя наособицу. Первенец…
Суть этих слов Элеонора поняла в полной мере, когда на свет появился ее собственный сын. Как же иначе можно любить?
Вот и Максим скоро это почувствует. Он впервые станет отцом. Его Лена не поехала с ними, лежит на сохранении. Неладно что-то, угроза есть. Максим места себе не находит, извелся весь.
Вот и сейчас Арина, хоть и злилась, развернулась на сиденье, нащупала в полумраке руку брата и крепко ухватилась за нее. Молча. Успокаивая.
— Выдохните оба, — прозвучал голос Элеоноры, и он был сейчас точь-в-точь как мамин — такой же тихий, но несущий в себе силу гранитной плиты.
Удивительно, ведь она когда-то пыталась копировать эти интонации, вставая перед зеркалом. Не получалось. А пришли сами, когда мамы не стало. Вместе с болью и ответственностью.
— Что вы? Обиделись? Оно и понятно. Поступок Артема некрасивый, не по-семейному. Но от этого он нашим братом быть не перестает, ясно? Хочет дом — пусть забирает. Скажу вам одно — он пока ничего не понял.
— Чего же? — Максим впервые за вечер обронил слово, и Элеонора внутренне выдохнула. Хороший знак.
— А того, Максимка, что дом — это не стены, не участок, не сад. Это — мы. Вот посидит он сейчас в пустоте, подумает. Мы же знаем, откуда ветер дует. Позволим ему от семьи отгородиться?
— И что делать-то, Эля? — Арина завозилась, устроив живот поудобнее.
— А ничего.
— Как это? — удивилась младшая. — Почему? Это же и наш дом!
— Как же! Наш.
— Тогда почему ты так легко…
— Я не от дома отказалась. От ругани отказалась. Что было бы, позвони я сейчас мужу-юристу? Сказал бы, что у Артема шансов — ноль. По закону мы все наследники. И стали бы мы этот дом делить, перессорившись вконец. Кому от того радость?
— Виолетте… — пробурчал Максим так тихо, что сестры едва расслышали.
— Макс, что она тебе сказала? Вижу, ты сам не свой. Говори. Не держи в себе.
Максим молчал, уставившись в темное стекло, за которым мелькали, проплывая, темные силуэты деревьев. Сосны стояли стройные, прямые, но то и дело попадалась кривая, искривленная бурями. И думалось ему, что люди похожи. Кто-то стоит прямо, а кто-то гнется, скручивается под своей ношей, и на него больно смотреть — глаза отводишь.
Так и он на брата теперь смотрит. Виолетта, конечно, жена ему, но разговаривать с ней по-человечески не выходило. Странная она. Вроде сегодня и не сказала ничего особенного, а на душе с тех пор скребло. Всего-то спросила накануне, встретив его у калитки:
— Что, Лена твоя совсем плоха, раз в больницу положили? Ох, Максимка, больного ребенка поднимать — не такие, как у тебя, жилы надо… Силы немалые потребуются…
А ведь ей никто не говорил, что с малышом могут быть проблемы. Врачи и сами пока не уверены. И от этих слов, будто отравленной иголки, поселилось в сердце холодное, липкое беспокойство. А показать его, кроме как сестрам, некому. Лене нельзя — панику поднимет. Ей врачи говорят, что все в порядке, главное — покой.
Элеонора, вздохнув, свернула на заправку, ярко освещенную неоновыми огнями.
— А ну, пошли!
— Куда? — Арина с облегчением отстегнула ремень.
— Кофе выпьем. Пока рядом никого, поговорим.
За столиком в углу кафетерия пахло жареным и сладким. Элеонора в пятый раз складывала из бумажной салфетки самолетик, аккуратно проводя ногтем по сгибам, когда Максим не выдержал:
— Эль… А если… Вдруг… Он и правда нездоровым родится?
Фразу он выпалил, уткнувшись взглядом в стакан и вцепившись в руку Арины. Теплые пальцы сестры сжали его ладонь в ответ.
Элеонора смотрела на него строго, почти сурово.
— Ты чего это ворожкой стал? Заняться больше нечем? Детская у тебя не готова, а Лену выписывают через два дня.
— Правда?! Откуда ты знаешь?
— Звонила, перед тем как к Артему ехать. Врач сказал — угроза миновала, можно домой. Она приедет, а там запах краски? Ты же ремонт затеял.
— Я завтра все закончу! Не ругайся…
— Я и не начинала. Максим, ты вроде взрослый мужик. Свой бизнес, люди на тебя работают. Справляешься, и неплохо. А сегодня прямо по лбу тебя хочется стукнуть.
— За что?!
— А что, Эля? Чего ты? — вступилась Арина.
— А я тебе скажу. Когда у меня Славка родился, и я с ним по больницам год моталась, ты мне что сказал?
— Не помню.
— Зато я — никогда. Ты сказал: «Он наш, и точка». А потом возил меня, потому что муж был в отъезде, суп варил, заставлял есть. Не помнишь?
— Давно было.
— Какая разница? Вот я сейчас скажу, что твои девчонки не такие. Что ответишь? Правильно, обругаешь меня и обидишься. Потому что они тебе не просто племянницы — они как свои. И тот, кто скоро появится, — наш. Весь. И, Максим!
— Что?
— А ничего. — Элеонора вдруг улыбнулась, и лицо ее смягчилось, стало молодым и добрым. — Мы с тобой. Все будет хорошо. Вот увидишь. Лена мороженого просила. Я днем к вам заезжала, в морозилку положила. Пусть лопает.
— Спасибо… — Максим впервые за день улыбнулся по-настоящему, и сестры поняли — буря в нем поутихла.
Им ли не знать, что творится у него на душе? Ведь первого ребенка они с Леной потеряли. Малыш, которого ждали все, так и не родился. Максим тогда чуть не сошел с ума, искал виноватых, пока Элеонора не взяла его за плечи и не встряхнула, будя от кошмара:
— Кому легче от того, что ты их найдешь? Нет их, понимаешь? Нет. Так случилось. Горе, да. Но разве это конец? Посмотри на жену! На ней лица нет. Она не ест, не спит. Максим! Ты мужчина или кто? Соберись! Сделай для нее хоть что-нибудь!
Она помнила, как брат тогда опустил голову и зарыдал — громко, безнадежно, по-детски. И эти слезы, пролитые рядом с ней, сблизили их еще сильнее. Потому что с чужими так не плачут.
А потом были долгие месяцы, когда они все вместе, маленькими шажками, помогали Лене снова обрести почву под ногами. Арина, сама прошедшая через ад бесплодия, вела ее за руку, находила врачей, поддерживала. И вот теперь время, казалось, ускорило бег, приближая долгожданный миг. И кто-то смел нашептывать сомнения?
— Зачем она так, Эля? — снова спросила Арина, отодвигая стакан. — Зачем?
Какой ответ можно было дать? Чтобы понять другого, нужно стать им хоть на миг. А этого Элеонора не хотела. Как ни странно, Виолетту она жалела. Что поделать, если природа отпустила ума да хитрости, а души и сердца — скупилась? Свою голову не приставишь, свое сердце не вложишь. А Артем жену свою любил. И детей своих — тоже.
— Не знаю, Ариш. Знаю только — так нельзя. Но и Артему знать об этом не надо.
— Почему? Пусть видит, кого к сердцу прижал!
— А если поругаются из-за этого? Кому легче? Он должен сам до всего дойти. Пока сам не поймет, мы лишь оттолкнем его. А нам это зачем?
Ольга оказалась права. Как ни пытался Артем казаться непреклонным утесом, сердце его дрогнуло, когда три месяца спустя, среди глубокой ночи, зазвонил телефон и в трубке прозвучал взволнованный голос Арины:
— Артем! Поздравляю! Ты теперь дважды дядька за одни сутки!
— И Лена родила? Так рано же!
— Так вышло. Но все хорошо! Врачи — герои! И Ленка — молодец! А вот твой братец сплоховал — в обморок грохнулся прямо в родзале, хоть и клялся, что железные нервы.
Арина еще что-то говорила, но Виолетта заворочалась рядом, недовольно пробормотав сквозь сон, и Артем, наскоро поздравив, положил трубку.
— Что? Обрадовали? — Виолетта включила ночник и села, обхватив колени. — Растаял? Мириться побежишь?
— Да мы, вроде, и не ссорились.
— Зато они на тебя обиделись! Думаешь, нет? Каждый свое держит в уме! Вот Арина, вон как сыр в масле катается, а я видела ее взгляд, когда ты дом своим назвал! А Максим? Кулаки только сжимал. А Элеонора? Думаешь, она святая? Нет, Артем! Власть свою над тобой показать любит, вот и ушла, всех увела. Чтобы ты сам к ним пополз. Они — вместе, а ты — один. Да нет, не один! У тебя я есть! И дети! О них думай, а не о тех, кто давно свой путь выбрал! Они — твоя родня, понял?
Голос ее креп, звенел в ночной тишине, но Артем слышал его словно сквозь вату. Вместо него в ушах зазвучал другой, тихий, почти стертый годами голос: «Мишанька, что ты? Горько тебе? Поди к Оле, она пожалеет…»
Виолетта испуганно смолкла, когда муж вдруг поднялся и вышел из спальни. Она слышала, как он прошел на кухню, включил свет, зажурчала вода… Потом — щелчок замка и приглушенный рык заводимого мотора.
До самого утра она просидела на кухне, гадая, куда он мог податься. Телефон его лежал на столе, но звонить сестрам Виолетта не решалась.
Утро принесло суету, детей, беготню. Когда к вечеру следующего дня муж не вернулся, в груди поселился холодный, липкий страх. Куда? Почему? Что она такого сказала?
Артем появился лишь к следующему вечеру. Вошел молча, чуть отстранил на пороге встревоженную жену, наскоро обнял детей и бросил на стол папку с бумагами.
— Ты где был?! — вырвалось у Виолетты.
— В городе. Наследство оформлял.
Все упреки, копившиеся почти двое суток, разом испарились.
— И… как?
— Все готово. Дом — наш.
Виолетта прильнула к нему, обвила руками.
— Знала, что ты умный, все сделаешь как надо!
— А как надо, Виолетта? — Артем мягко, но твердо отстранил ее, заглянув в глаза.
Та растерялась.
— Что за вопросы? Ты — старший сын. Тебе и владеть. Они уже взрослые, самостоятельные. Справятся.
— Да? А я без них справлюсь?
Он подозвал к себе дочь и сына, прижал их к себе и спросил, глядя поверх их голов на жену:
— А их как делить будем? Вдоль или поперек?
— Что ты несешь?!
— А что? Ты же считаешь, что братьям с сестрами нечего быть вместе. Вот я и подумал — надо и наших детей заранее разделить. Чтобы не привязывались друг к другу. А то потом, мало ли, не оторвешь.
Виолетта слушала, не в силах вымолвить слово, лишь губы ее беззвучно шевелились.
— Да как тебе такое в голову пришло! — наконец вырвалось у нее, и она, рыдая, притянула к себе детей.
— Навел меня на эту мысль один человек. Очень умный. А может, и нет. Не знаю. Только слушал я его долго. Слишком долго. Хватит.
Голос Артема окреп, зазвучал полнокровно, по-хозяйски, и Виолетта, всхлипывая, прикусила губу.
— Слушай меня, жена. Если что — переспросишь потом. Дом — наш. Но доли сестрам и брату я выплачу. До копейки. Так мы договорились. И если тебе в этом что-то не по нраву — говори сейчас. Потому что слушать тебя дальше я не намерен. Довольно. Много я уже выслушал. Слишком…
Он замолчал, уставясь взглядом в пустую стену, где когда-то стоял буфет с резными медвежатами.
Они стояли по разные стороны отцовского стола, и одно неверное слово могло перерубить и без того истончившуюся нить. Всего одно.
И Виолетта, вытерла слезы тыльной стороной ладони. Потом отпустила детей и спросила глухо:
— Голодный?
И Артем выдохнул — долго, с дрожью, боясь показывать, какую пустоту он носил в себе все это время.
А через два месяца в просторном, уютном доме Арины собралась вся семья. Повод был двойной — крестины новорожденных. Двор оглашался звонким смехом и топотом детских ног. Максим, сияющий, смущенный и бесконечно счастливый, хозяйничал у мангала. В дверях кухни показалась Арина, наскоро вытирая руки о фартук.
— Эля! Иди сюда! Артем приехал!
На пороге, чуть сзади, стояла Виолетта, опустив глаза. Она взглянула на тех, кто выстроился у крыльца — Элеонору, Арину, Максима, — и взяла мужа за руку. Ладонь ее была холодной и влажной.
— Страшно? — тихо усмехнулся Артем, видя, как сестры уже окружили его детей, гладят по головам, что-то шепчут.
— Пойдем. Не съедят они нас.
И они пошли — через двор, по тропинке, усыпанной первым искристым инеем. И шаг их, вначале неуверенный, становился тверже с каждым мгновением. А впереди, на крыльце, в золотом свете окон, их ждало тепло — не от печи, а от тех, чьи сердца, вопреки всему, продолжали биться в одном, семейном ритме. И это биение, тихое и вечное, было самой прекрасной концовкой, какую только можно было придумать.
