1965 год. Она бежала от запаха навоза с чужим паспортом, оставив сестре ребёнка и горб за плечами. Теперь она, постаревшая и битая болезнью, ползёт обратно в покосившуюся избу, где её встречает незнакомый мужик
Место, где жила Вероника с супругом и маленькой дочерью, раскинулось широко среди полей и лесов. Оно было большим, но безжизненным, словно выдохшимся. Работы для мужчин не находилось, и от безысходности многие утопали в тяжёлом забытьи. Муж Вероники, Иван, собрал узелок и уехал искать заработки в шумный город, оставив её одну с ребёнком на руках и бескрайним небом над головой.
Сначала он возвращался часто, привозил деньги, скромные гостинцы, с усердием брался за топор и лопату, чтобы помочь по хозяйству. Но постепенно визиты становились всё короче, а промежутки между ними — длиннее, словно нить, связывающая их, истончалась и вот-вот должна была порваться.
Она чувствовала, что там, в далёком городе, у него появилась другая жизнь, другая опора. Но молчала, понимая, как трудно человеку в одиночестве. После одного такого короткого приезда, полного невысказанных слов и украдкой украденных взглядов, Вероника поняла, что ждёт ребёнка. Первой волной пришла радость, чистая и светлая, а следом накатил холодный страх. Как одной поднять двоих? Только-только подросла дочь, закончились бесконечные пелёнки, ночи стали спокойнее. И вот снова всё сначала.
Потом она подумала, что, может, и не выносит. Деревенская жизнь — это каторжный труд. Дом, огород, скотина, а тут ещё маленькая Лиза, то и дело просящаяся на руки. И перестала себя беречь. Таскала полные вёдра из колодца, ворошила тяжёлое сено, забыв о предосторожностях. Но, вопреки всем тяготам, ребёнок родился в положенный срок — здоровый, крепкий, с лицом, напоминающим небесного посланника. Девочка была удивительно светловолосой, не похожей ни на смуглую Веронику, ни на темноволосого Ивана.
Муж, приехав, увидел младенца, и тихая обида, копившаяся месяцами, вырвалась наружу яростным скандалом. Он даже занёс руку, но в последний момент опустил её, стиснув кулаки.
— Нагуляла? И не стыдно тебе! — голос его дрожал от гнева и боли. — А я там вкалываю, как вол, каждый день, без передышки!
— Побойся бога, Иван. Спроси кого угодно в деревне. Я чиста перед тобой, — тихо, но твёрдо ответила она, прижимая к груди дочь.
Но он не стал никого спрашивать. Не поверил. Уехал в тот же день, и больше они его не видели. Вероника ходила к участковому, просила навести справки, но тот лишь разводил руками — следы затерялись в городской сутолоке. Так и осталась она одна с двумя дочерьми.
Старшая, Светлана, была тихим, застенчивым тенечком матери. Но когда девочке исполнилось пять лет, она стала жаловаться на ноющую боль в спине. Вероника показывала её всем врачам в райцентре, но они лишь пожимали плечами, советовали обратиться к городским специалистам.
Лето стояло знойное, беспощадное. Как бросить огород, требующий ежедневного полива? Куда пристроить младшую, непоседливую Олесю, за которой нужен был глаз да глаз? Решила отложить поездку до осени, до первых прохладных дней.
Местная знахарка, тётя Галина, приготовила травяную мазь, пахнущую луговыми травами и мёдом. Но она не принесла облегчения. Светлана стала ходить сгорбившись, одно плечо опустилось ниже другого. А потом Вероника с ужасом различила под старенькой кофточкой начало горбика. Оставив Олесю с соседкой, она собрала нехитрые пожитки и отправилась со старшей дочерью в город.
Врач в городской клинике, пожилой мужчина с усталыми глазами, осмотрел девочку и покачал головой. Нужно долгое лечение, специальные процедуры, корсет, госпитализация. А как же дом, огород, малая? Вернулась Вероника в деревню с тяжёлым сердцем. Так и осталась Светлана с тихой печалью в глазах и негнущейся спиной.
А младшая, Олеся, росла словно былинный цветок — яркая, резвая, неудержимая. Она целыми днями кружилась перед стареньким зеркальцем, привязывала кружевные подзоры с подушек к поясу, представляя их шлейфом королевского платья, мастерила короны из позолоченной бумаги и отдавала приказы невидимой свите, не обращая внимания на вздохи матери и молчаливую сестру.
— Младшая-то ваша — артистка от бога, — говорили соседки Веронике, любуясь резвой девочкой.
А взглянув на Светлану, тихо вздыхали и отводили глаза, словно стыдясь своего здоровья.
Все в округе удивлялись: две сестры, плоть от плоти одной матери, а такие разные, будто с разных планет сошли.
Когда Олеся расцвела, деревенские парни стали толпиться у их калитки. Но она и не смотрела в их сторону. Её манил далёкий город, огни сцены, мир, где можно стать кем-то большим. Она мечтала выйти замуж не за простого работягу, а за человека искусства, который увидит в ней музу и воплотит её красоту в вечности.
— Зачем я родилась в этой глуши? — с тоской говорила она, глядя на пыльную дорогу. — Вот бы в большом городе, где жизнь кипит!
— Там и без тебя красавиц хватает, — пыталась вразумить её Вероника. — Как жить-то будешь? На что?
Но разве можно было удержать порывистый ветер? Получив школьный аттестат, Олеся, не раздумывая, уехала. Светлана же осталась с матерью. Помощь от неё была невелика, но Вероника была благодарна и за это. С её статью ни на сцену не выйти, ни замуж не выйти. Летом Светлана ходила в лес, собирала ягоды и грибы, относила их на станцию продавать проезжающим — маленький, но свой заработок.
Олесю в столичные театры не взяли. В деревню она не вернулась, устроилась сначала уборщицей в парикмахерскую, а потом, проявив характер, научилась стричь и укладывать волосы. Домой наведывалась редко, морщила изящный носик от запаха навоза и скучала. К ней выстраивались очереди из местных модниц, а она с удовольствием оттачивала на них своё мастерство.
Потом не стало Вероники. Простудная болезнь, перешедшая в воспаление, забрала её быстро. Олеся приехала на похороны, увидела в гробу измождённое, посеревшее лицо и с трудом узнала ту, что когда-то носила её на руках.
— Даже не прослезилась, каменная, — шептались за её спиной односельчанки.
А Светлана плакала беззвучно, её худые плечи безостановочно вздрагивали.
— Может, поживёшь немного со мной? — робко предложила она сестре, когда гости разошлись.
— Не могу, — коротко ответила Олеся. — Мне в город нужно. С решением тянуть нельзя.
— Ты… в положении? — в глазах Светланы мелькнула искорка надежды.
Олеся рассказала, скупо и без эмоций, о мимолётном увлечении, о красивых словах, которые оказались пустышкой. О том, как мужчина, узнав о ребёнке, холодно напомнил об уже имеющихся алиментных обязательствах.
— Зачем он мне, этот ребёнок? Кто меня теперь с ним возьмёт?
— Олеся, не губи его, — вдруг горячо взмолилась Светлана, схватив её за руки. — Роди и отдай мне. Пожалуйста.
— С ума сошла? Зачем он тебе? Как одна справишься?
— Меня и так никто не возьмёт, — просто сказала Светлана. — Совсем одна останусь. А так… Так у меня будет частичка тебя. Ты же можешь после такого больше не родить…
Олеся долго смотрела в окно, где копошились в пыли деревенские куры, и наконец кивнула. Она забрала с собой паспорт сестры — в деревне он был не нужен, а ей мог пригодиться. Фотографии были старые, горба не было видно, они с Светланой и впрямь были похожи в юности.
Когда тайна стала явной, Олеся взяла на работе отпуск, сославшись на болезнь сестры, сняла маленькую квартирку на окраине, где её никто не знал. В женской консультации её записали под именем Светланы.
Мальчик родился раньше срока, но сильным и громкоголосым. По документам матерью значилась Светлана. Привезла Олеся свёрток сестре, положила его в кроватку, собрала вещи и уехала, не оглядываясь. В деревне поползли слухи, что легкомысленная красавица подкинула несчастной калеке своего ребёнка, но скоро и это обсуждение утонуло в водовороте собственных забот.
А Светлана расцвела. В её глазах, всегда таких печальных, появился свет. Сын стал её солнцем, её вселенной. Назвала она его Виктором. Малыш всё время сосал кулачок, словно маленький медвежонок. По всем бумагам она была его матерью. Деревня покачала головами, да и оставила её в покое.
Олеся не приезжала, но изредка присылала деньги — немного, без писем. Она снова была свободна, красива, погружена в водоворот городской жизни. Вышла замуж, но брак оказался коротким и горьким. Развелась.
Второй раз её избранником стал немолодой вдовец с дочерью-подростком. Его привлекали её яркость и энергия, её — его положением, квартирой в хорошем районе, машиной. Вот только чужой ребёнок раздражал. Муж, Сергей, обожал свою Леру. Олеся же лишь делала вид, терпя её ради комфортной жизни. Одевала, кормила, но холод в её сердце не растаял.
Когда девочке исполнилось шестнадцать, Сергей скоропостижно скончался. Олеся, едва дождавшись окончания траура, снова ринулась на поиски лучшей доли. Она ухаживала за собой, выглядела моложе своих лет, привлекала взгляды. Это окончательно отравило отношения с падчерицей. Лера ненавидела её за лицемерие, за быстрое забвение памяти отца. Ссоры стали ежедневными.
В день совершеннолетия Леры разразилась буря. Девушка потребовала, чтобы мачеха покинула их квартиру. Голоса звенели, как разбитое стекло. И в самый разгар скандала Олеся вдруг побледнела, схватилась за сердце и беззвучно осела на пол.
«Скорая» увезла её. Диагноз прозвучал как приговор. Рак. Операция была невозможна, химиотерапия вытягивала из неё последние силы, превращая былую красоту в тень. Она почти не вставала с постели, а Лера демонстративно жила своей жизнью, делая вид, что в доме никого нет.
Однажды, вернувшись с очередной мучительной процедуры, Олеся услышала из-за закрытой двери комнаты Леры отрывки телефонного разговора. Девушка не знала, что она дома.
— Не надо ничего предпринимать… Сама скоро… Туда ей и дорога. Надоела хуже горькой редьки… — пауза, затем легкомысленный смех. — Потерпи ещё немного, милый. Скогда мы будем совсем одни…
Лёд сковал душу Олеси. Она поняла, что ждать милости не приходится. Страх, острый и животный, пронзил её. Умирать она боялась, но умирать сейчас, от чьей-то злой воли — этого она не хотела. Накинув первое попавшееся пальто, она выскользнула из квартиры.
Куда идти? За спиной не было ни друзей, ни родных, только стены чужого дома. И тогда, как далёкий луч, всплыло в памяти родное, почти стёршееся лицо. Сестра. Родная кровь. Не откажет.
Добравшись на автобусе до вокзала, она купила билет на первый попутный поезд. Со станции добралась до деревни на попутной телеге, к самому закату. Ноги подкашивались, в глазах темнело от слабости и голода.
Деревня преобразилась до неузнаваемости. На местах покосившихся изб выросли кирпичные коттеджи с коваными воротами. Сердце её сжалось от страха, что родной дом исчез. Но он стоял, тёмный, поросший мхом, вросший в землю по самые окна, но целый. И на окнах, как прежде, алела герань, белели скромные занавески.
Олеся, собрав последние силы, ускорила шаг. Но у самой двери замерла: на скобе висел навесной замок. Отчаяние ударило в виски, ноги стали ватными. Она схватилась за притолоку и тогда заметила — замок лишь пристёгнут, не защёлкнут. Оглянулась. Улица была пуста. Сняла железную тяжесть, толкнула дверь.
Внутри пахло стариной, сушёными травами, печным теплом — запах детства. Всё было на своих местах, будто время здесь остановилось. Только клеёнка на столе была новая, в мелкий цветочек. Она опустилась на стул, и мир поплыл перед глазами от нахлынувших слёз.
Вдруг за спиной раздались шаги. Она обернулась, ожидая увидеть сестру, но в горницу вошёл молодой парень, высокий, с открытым взглядом.
— Здравствуйте, — сказал он спокойно, будто её визит был ожидаем.
— Здравствуйте, — прошептала она. — А вы кто?
— Виктор. А вы, наверное, Ольга?
Она лишь кивнула, не в силах вымолвить слово.
— Я вас узнал, — он указал на несколько фотографий в рамках на комоде. — Вы сестра мамы.
И тут память нанесла удар. Сын. Её сын. Как она могла не узнать сразу? Он — вылитый отец, тот самый, что когда-то сказал ей такие красивые слова.
— Вы, наверное, с дороги проголодались? Сейчас что-нибудь приготовлю, — он направился в сени.
— А где… твоя мама? — едва слышно спросила Олеся.
Он остановился на пороге, не оборачиваясь.
— Её не стало полгода назад. Простите, что не сообщил. Не знал, где вас искать.
Вернулся с тарелкой дымящейся картошки и куском хлеба. Она подошла к умывальнику, повернула скрипучий кран, и запах земляничного мыла, тот самый, из детства, окутал её, сжимая горло комом.
Есть не хотелось, от одного вида пищи тошнило.
— Не по вкусу? — спросил Виктор. — Тогда, может, чаю? С сушками.
Он поставил перед ней гранёный стакан и тарелку с хрустящими колечками.
— Спасибо. После лечения… трудно есть.
Он молча отвел взгляд.
— Мне больше некуда идти, — вдруг вырвалось у неё, признание, полное стыда и беспомощности.
— Это ваш дом тоже, — просто сказал он. — Я знаю, кто вы. Мама перед уходом всё рассказала.
Увидев её растерянный взгляд, он тихо добавил:
— Вы мне жизнь дали. Но мамой… моей мамой была она. Светлана. Она говорила, что вы однажды вернётесь.
Виктор отслужил в армии, работал плотником, умел своими руками поставить дом. Олеся, с каждым днем слабея, пыталась помогать по хозяйству — перебрать крупу, полить цветы. Он обращался к ней строго на «вы», не называл никак.
Она пыталась оправдываться, бормотала что-то о молодости, ошибках, но он останавливал её: «Всё уже в прошлом. Мама меня очень любила. И я её». И в этих словах не было упрёка, лишь констатация факта, от которого становилось и больно, и спокойно.
Как странно повернулась жизнь. Все, кого она искала, отвернулись. А тот, от кого она сама отвернулась, кормил её, поил, стелил постель. Сестра, тихая, незаметная Светлана, смогла вырастить такого человека.
Деревенский воздух, пропитанный ароматом земли и дождевой сырости, пошёл ей на пользу. Приступы удушья стали реже. Она даже пыталась выйти в огород, но силы покидали её быстро, приходилось садиться на лавочку и просто смотреть, как Виктор ловко управляется с топором или граблями.
Однажды они пошли на кладбище. Стоя перед холмиком, увенчанным простым крестом с фотографией Светланы, Олеся сказала:
— Когда придёт время, похорони меня рядом. Здесь.
Он молча кивнул.
— Ты молодой, сильный. Почему в городе не пробуешь? — спросила она на обратной дороге.
— Зачем? — он удивлённо посмотрел на неё. — Мне здесь хорошо. Вот вы там были, а вернулись всё равно сюда. Это и есть дом.
Он был прав. Олеся часто лежала долгими вечерами и думала. Гналась за миражом счастья, а настоящее, настоящее чудо — сына — сама оттолкнула. Прожить бы жизнь иначе, знать бы заранее, где споткнёшься… Но жизнь не даёт черновиков. И то, что он не прогнал её, уже было величайшей милостью.
В начале сентября, в золотую, пронизанную паутиной пору, Виктор копал картошку. Олеся сидела на перевёрнутом ведре, грелась в последних лучах солнца и смотрела на его уверенные движения. Он не сразу заметил, что её голова бессильно склонилась набок. Подбежал, взял её за руку — тонкую, почти невесомую. Сердце больше не билось. На лице её застыло выражение не то покоя, не то лёгкого удивления.
Он похоронил её рядом со Светланой, как она просила. Поставил два одинаковых деревянных креста. Две матери. Одна дала жизнь, другая — любовь и смысл. Две могилы под одним небом. И один сын, принёсший последней прощение, которого она даже не просила.
Стоя перед свежей землёй, он впервые попытался почувствовать её как мать. Но в душе откликалась только тихая грусть по чужому человеку, да благодарность за тот короткий месяц, что они прожили под одной крышей. Его мамой навсегда осталась та, что носила воду с коромыслом, несмотря на больную спину, что пела ему колыбельные и чьи глаза светились бездонной нежностью.
В доме после похорон стало пусто и тихо, стены, хранившие столько воспоминаний, будто давили на него. Кое-как пережил зиму, а весной собрал нехитрый скарб в рюкзак, запер дом на ключ и пошёл по просохшей дороге к станции. Может, в нём действительно текла беспокойная кровь его второй матери, влекшая к новым горизонтам.
Поезд тронулся, увозя его от родных полей. Сначала глядел в окно, на мелькающие берёзы, и сердце ныло. Потом стал думать о том, что ждёт впереди. Руки у него золотые, работа найдётся. Под мерный стук колёс глаза сами закрылись, и он погрузился в сон.
Ему приснилось, что он маленький, идёт по лесной тропинке, держась за чью-то тёплую, надёжную руку. Он поднимает голову, чтобы разглядеть лицо, но черты двоятся, сливаются — то видны спокойные, лучистые глаза Светланы, то улавливается гордый, красивый профиль Ольги. Они перетекают друг в друга, становятся одним целым — сияющим, добрым, бесконечно родным. И он, уже не мальчик, а взрослый мужчина, чувствует, как с его души спадает последняя тяжесть, уступая место лёгкой, светлой печали и тихой, мудрой благодарности за всё.
