1933 год. Всё село ржало, когда брошенная мной беременная соперница приползла в мой дом за помощью. Я дала ей ночлег, а она отплатила мне историей, после которой мы обе пошли топиться в одну прорубь, взявшись за руки
В то время, когда над широкими полями медленно плыли облака, а в селе вовсю создавалось большое коллективное хозяйство, когда в бесконечных спорах рождалось будущее и начиналась новая, еще не вполне понятная жизнь, в одном из деревенских домов под старой черемухой жила Александра. Молодая, еще недавно полная светлых надежд и тихой радости, теперь она чувствовала себя сломленной и бесконечно одинокой в этом шумном мире перемен. Её охватило глубокое чувство ненужности, будто она была лишней веткой на могучем дереве, забытой и неприкаянной.
Её супруг, Николай, покинул родные края в поисках заработка в далеком городе еще до того, как она ощутила первые, робкие признаки новой жизни под сердцем. Он обещал вернуться с первыми снегами, привезти достаточно денег, чтобы сделать просторную пристройку к родительскому дому, которую впоследствии наполнит звонкий смех их детей.
Александра осталась жить в доме его родителей, Егора и Евдокии. Свекровь, женщина суровой закалки и непреклонного нрава, относилась к невестке с холодным пренебрежением. Саша была дочерью вдовца-хлебороба, человека крепкого хозяйства, которого неумолимые события сломили, словно мощный дуб во время бури. В тот день, когда в его двор вошли люди, чтобы изъять нажитое, он упал на пороге своего дома лицом в землю и больше не поднялся, навеки оставив этот мир.
Александру эта участь миновала, ибо успела она обручиться с Николаем. Голытьба, как с горечью говаривал её отец. Возможно, так оно и было, но в сердце её жила искренняя привязанность, и пошла она наперекор родительской воле, которая, впрочем, под натистом обстоятельств вынуждена была смириться.
В дом супруга она вошла с добротным приданым – корова с пестрыми боками, крепкая лошадь и два десятка пеструшек-кур. Всё это она, проявив дальновидность, внесла в общее хозяйство ещё до того, как грянула гроза над отчим кровом. Оказалась мудрее и предусмотрительнее своего родителя.
Однако если поначалу Евдокия была весьма довольна такой работящей невесткой, то после того, как отец Александры отошел в мир иной, а его дом перешел в ведение сельского совета, отношение свекрови резко переменилось.
И что бы ни делала молодая хозяйка – вываривала ли белье в большом чугунке, готовила ли скромную трапезу, выметала ли широкий двор – каждое движение её встречалось недовольным взглядом и колкими, обидными словами.
– Ты, Саша, шевелилась бы проворней, дел невпроворот, – звучал голос Евдокии, пока Александра старательно очищала картофель. – Совсем как сонная муха, того и гляди, заснешь над работой. Наверное, в твоей прежней семье только и знали, что на теплой печи нежиться.
Александра молча сжимала губы, стараясь не показать, как глубоко ранят её эти острые, как серп, слова. Не лежала она на печи, и с малых лет, оставшись без материнской ласки, была полновластной хозяйкой в отчем доме. И свекровь об этом прекрасно знала, отчего же теперь считает её белоручкой? Александра никогда не знала лени – ни в труде, ни в учении. Ещё отроковицей отец нанял для неё старого учителя, что перебрался в их село из соседней губернии. Она была грамотнее многих сверстниц, но ни зазнайства, ни барских замашек в ней никто не видел.
Она изо всех сил старалась быть хорошей, полезной частью новой семьи, но каждый её шаг, каждое движение лишь порождало новую волну недовольства. Заступиться же за неё было некому – отца не было в живых, а жаловаться супругу не хотелось, дабы не сеять раздор между ним и его матерью.
– Матушка, вы же видите, как я стараюсь, – тихо говорила она, когда придирки становились невыносимы. – Если чего не умею, так научусь. Глядя на вас, научусь, буду делать всё, как вам угодно.
– Научишься, научишься, – усмехалась Евдокия. – Только вот когда? А пока что картошка сама себя не почистит, и корова сама себя не подоит.
Егор, супруг Евдокии, был человеком молчаливым и сдержанным, но его равнодушие также причиняло молодой женщине боль. Он видел, как нелегко приходится Александре, но предпочитал не вмешиваться в хозяйские дела. Иногда, когда жена отворачивалась, он мог бросить коротко, почти шёпотом:
– Не слушай её, Сашенька. Делай как знаешь… – произносил он и торопливо удалялся, будто стыдясь этой робкой поддержки.
А когда спустя год после свадьбы Николай отправился на дальние заработки, Александра и вовсе осталась без какой-либо защиты. Даже её особенное положение не смягчило сердце Евдокии.
– Ты бы с Сашенькой поласковее, внука нашего носит всё-таки, – пытался вразумить супругу Егор.
– Ой, будто она одна такая на свете! Вон, у Семеновых невестка третьего носит, а глянь, без дела не сидит. Наша же словно барыня. То её тошнит, то голова кружится, лишь бы от дела отвертеться.
– Дунь, ну ты ж сама через это проходила, али забыла? – старался напомнить Егор жене о том нелегком времени. Но лучше бы он этого не делал.
Глаза Евдокии мгновенно наполнялись влажной печалью, взгляд становился далеким и горьким. Из троих детей, которых она произвела на свет, выжил лишь Николай.
После слов мужа она становилась чуть мягче, но ненадолго и без особой нежности. Всё твердила, что негоже баловать невестку, делать её посмешищем для всего села. И без того не отмыться ей от тени, что отбрасывало клеймо «родня того самого хлебороба Соколова».
Александра родила дочь, которую нарекла Оленькой в память о своей бабушке. Николай так и не приехал, хотя в письмах клятвенно обещал вернуться к самому ответственному моменту. Но время пришло, а его всё не было. А спустя месяц почтальон принёс сухой, будто наспех нацарапанный листок.
– Ну и что там? Чего надулась? – ворчала Евдокия, когда Александра, дочитав, отбросила письмо в сторону. – Мой сынок не на печи пролеживает, а кровные деньги зарабатывает. Мало, что ли, прислал?
– Да уж куда меньше прежнего. Не деньги мне нужны, матушка, а супруг рядом, да отцом стать для дочери, – подойдя к люльке, она бережно извлекла младенца и прижала к груди. – Он даже не написал, когда вернется. Не обнадежил, что скоро свидимся. Лишь про дочку пару слов: «поцелуй Олю за меня».
– А больше тебе чего надо? Ты, Сашка, должна благодарной быть. Он ради вас старается.
Александра вспыхнула, припомнив горькие слова отца, за которые до сих пор было стыдно. И как бы ни была неправа свекровь, мужа ей недоставало до боли.
Оленька подрастала с каждым днем, а Александра продолжала из последних сил стараться угодить Евдокии, доказать, что не является обузой, что достойна места под этой крышей. Она вставала затемно, чтобы растопить печь, готовила незатейливую пищу, ухаживала за скотиной. И о ребенке не забывала, но всё было тщетно.
Однажды, когда Оленьке исполнилось четыре месяца, пришло новое письмо от Николая. Письмо, что перевернуло весь мир Александры с ног на голову.
Оно пришло не на её имя, а на имя матери. Евдокия, пробежав глазами строчки, смотрела то на листок, то на невестку в полном оцепенении, храня ледяное молчание. В этот раз Александра проявила твердость. Подошла и выхватила бумагу из рук свекрови.
Слова, начертанные неровным, торопливым почерком, казались ей порождением чужого, враждебного сознания:
«Мамочка, не знаю, как сказать обо всем Саше. Ты уж найди подходящие слова. Пусть поймет и простит. И ты меня прости, что струсил и через тебя передать хочу то, что должен был ей в глаза сказать. Не вернусь я… Здесь я осознал, что совершил ошибку, что не следовало поддаваться юношескому увлечению, и не надо было жениться на Александре. В рабочем поселке, на стройке, встретил я другую. Зовут её Еленой, вот она – моя настоящая судьба! Она прекрасна и интересна. Это иное чувство, мама, не похожее на то, что я испытывал к Саше. Без Лены мне дышать нечем, без неё жизнь моя теряет всякий смысл. Знаю, что поступаю как последний негодяй. Передай Александре, что помогать буду, денег высылать на дочь, но в село не вернусь, останусь с Еленой».
Александра перечитала послание несколько раз, но смысл его не менялся. Слова, будто осколки льда, впивались в самое сердце. Она ощутила, как земля уходит из-под ног, а мир теряет краски и опоры.
Родителей нет, отчий дом потерян, а теперь и супруг отвернулся. Куда идти? Кому теперь она нужна?
А если… Если Николай вернется в село вместе со своей новой избранницей? Даже мысль об этом казалась невыносимой.
Горький вой вырвался из её груди при одной лишь картине, как муж возвращается, а ей и приюта не найти. А тут ещё свекровь подлила масла в огонь. Когда Александра нечаянно рассыпала соль, та резко крикнула:
– И так соль на вес золота, а ты, бестолковая, переводишь добро! Прав Николай был, что другую отыскал!
– Евдокия, перестань! – Егор вспылил и ударил кулаком по столу. – Да я с Николая за такие проделки шкуру спущу! Как он смеет? Разве так мы его растили? Что ж у нас теперь – один сын и две снохи?
– То есть, для тебя Сашка теперь роднее сына? А если его новая пассия внуков нам даст, что, не увидим мы их?
Такую тоску и такую боль ощутила молодая женщина. Посмотрела она на свекровь пустым, ничего не видящим взглядом, затем развернулась и ушла в свою комнату.
– Оленька, доченька моя, – шептала она, склоняясь над колыбелькой. – Прости маму. Не могу я больше так. Никто меня не любит, никому я не нужна. Прости, родная, но не хочу, чтобы ты видела, как твою маму обижают и унижают.
Затем она молча прошла мимо свекра со свекровью и вышла на улицу.
– Глянь, куда она побрела, словно тень? – Егор вздрогнул, вспомнив её мёртвый взор. – Дуня, иди, верни её. Да только помягче, слышишь?
– Еще чего, – отмахнулась Евдокия. Она понимала, что неправа, осознавала, что незаслуженно оскорбила невестку и перешла все границы. И вины на той не было никакой, просто злость на собственного сына выплеснулась на Александру. Но слишком горда была она, чтобы первой подойти и просить прощения.
– Верни, я сказал! – Егор снова грохнул кулаком по столу, и, взглянув на мужа, Евдокия испугалась – такого гнева в его глазах она не видела давно.
Александра же в это время шла по знакомой тропинке, ведущей к реке. Мысли, одна мрачнее другой, вихрем кружились в голове. Вода тихо и ласково плескалась у песчаного берега, словно напевая колыбельную вечного покоя. Рыдая, молодая женщина подошла к самому краю крутого обрыва.
Она уже собралась сделать шаг вниз, сбросила с головы платок и бросила его на траву, как вдруг услышала позади себя голос. Голос, который слышала ежедневно, но который никогда не звучал так пронзительно и отчаянно.
– Сашка! Что ты задумала, окаянная?
Это была Евдокия. Свекровь, всегда смотревшая на неё с холодным укором, теперь стояла перед ней, бледная как полотно, с широко раскрытыми от ужаса глазами. Александра замерла, не в силах пошевелиться.
– Ты что, решила с жизнью покончить? – Евдокия сделала шаг ближе, её голос прерывался. – Ты, безумная, думала, что твоей дочери сиротой жить легче? Ты хоть на миг о ней подумала?
– А зачем мне жить? Зачем? Чтобы Оля видела, как вы надо мной постоянно измываетесь? Никому нет дела до меня, до моих чувств, – рыдала Александра, стоя на самом краю. – Если Николай с новой своей приедет, вы меня как щенка негодного со двора прогоните. Да вы к своему Жучку больше ласки проявляете, чем к матери своей внучки!
– Дай мне руку, – потребовала Евдокия, но Александра лишь отрицательно мотнула головой.
Женщина вдруг резко шагнула вперед, вцепилась в локоть невестки и с силой потянула на себя. А потом… она неожиданно прижала Александру к себе и держала так, тяжело всхлипывая.
– Никто меня не любит, матушка, – сквозь рыдания говорила Александра. – Как ни стараюсь, как ни угождаю, всё равно я для вас чужая. Николай меня бросил, родителей нет. Куда мне идти? Кому я нужна?
– Пошли домой, Сашенька. Пойдем. Дочке ты нужна… А Николаю я сама напишу, чтобы он сюда и носа не смел казать.
Евдокия ещё раз крепко обняла её. Впервые за всё время их совместного житья Александра почувствовала не формальную, а искреннюю теплоту и поддержку.
Евдокия отвела Александру домой. Уложила её в постель, а сама села писать гневное письмо сыну, не стесняясь в выражениях, называя его предателем и трусом. Она писала, что если он осмелится появиться на пороге, то она тряпкой, которой пол моет, по его лицу и по лицу его новой пассии пройдется.
Николай, как и следовало ожидать, не приехал. То послание, адресованное матери, стало последней весточкой о нем. Александра обрела в доме свекров относительное, но хрупкое спокойствие. Евдокия и Егор после того дня у реки стали относиться к ней мягче и внимательнее. Не знала она, что именно перевернуло душу свекрови, но с той поры та перестала придираться по мелочам, хотя и особой душевной близости между ними не возникло.
Оленька росла, её звонкий, чистый смех, казалось, мог растопить любую печаль, но тихая грусть покинутой женщины оставалась неизменной спутницей. Тяжелым грузом лежало на сердце предательство.
Однажды, в один из хмурых осенних дней, когда небо затянула серая, низкая туча, к дому Егора и Евдокии подкатила телега. С неё неуклюже сошла молодая, но очень уставшая на вид женщина, прижимавшая к себе узелок с пожитками. И по её округлившейся фигуре было ясно, что гостья в положении и через пару месяцев ей предстоит стать матерью.
Лицо её было бледным и изможденным, а в глазах стояли немой ужас и глубокая печаль.
– Здравствуйте, вы кого-то ищете? – спросила Александра, снимая с верёвки выстиранное белье.
– Здравствуйте… Мне сказали, что здесь живут Родионовы.
– Так и есть, мы Родионовы, – ответила Александра, не понимая, кто эта незнакомка.
– Меня Еленой зовут. Я и Николай… Мы были вместе. У нас скоро ребенок. Вот, – она бережно провела рукой по животу, и Александра замерла, всматриваясь в черты молодой и действительно красивой женщины. Неужели это и есть та самая новая любовь?
Ревность, острая и жгучая, пронзила её, дышать стало трудно, а небо, будто отозвавшись на её боль, громыхнуло раскатистым громом, и стая ворон с криком сорвалась с придорожных ветл.
– Ты зачем сюда пожаловала, змея подколодная? – прошипела со злостью Александра. – А ну, проваливай отсюда! Мужа увела, а теперь сама приплелась?
– Некуда мне идти, некуда, – зарыдала незнакомка, закрыв лицо руками.
Тут на пороге появилась Евдокия и тут же встала между невесткой и пришелицей.
– Сашенька, ты что? Какой бес в тебя вселился?
– Да вы поглядите, матушка! Это же та самая Елена! Говорит, идти ей некуда. А где же сам-то проходимец? Новую нашел, а тебя сюда сплавил? Устроил тут приют для брошенных жён!
– Это правда? Ты та самая, ради которой сын мой семью покинул? – гневно взглянула на неё Евдокия, но тут же её взгляд упал на округлившийся живот. Она подняла бровь, хотела что-то сказать, но слова застряли в горле.
– Да, мы с Николаем, с вашим сыном, жили вместе, – произнесла Елена, и голос её дрожал.
– А теперь что же, не живете?
– Он погиб на стройке, – зарыдала молодая женщина. – А мои родители не приняли меня в таком положении. Он ведь был женат, расписаться мы не могли. Вот отец и выгнал меня из дому.
– Погиб? – еле слышно переспросила Александра.
– Да, месяц назад, – всхлипнула Елена.
Тут Евдокия вскрикнула так громко и пронзительно, что у Александры ёкнуло сердце. Женщина рухнула на колени и, не обращая внимания на закапавший дождь, сидела на земле, разрываясь от рыданий.
Вышел Егор, он поднял жену, поняв, что случилось нечто страшное, и повел в дом. Там отцу и поведали горькую весть, что сына его больше нет в живых.
Пока утешали Евдокию, Александра смотрела на Елену, на её живот, и в сердце что-то болезненно сжалось. Это была та самая «прекрасная и интересная», о которой писал Николай. Теперь она стояла перед ней, сломленная и одинокая, точь-в-точь как сама Александра когда-то.
Она прошла в свою комнату, опустилась на кровать и тихо заплакала. Почувствовав чье-то присутствие, подняла глаза и увидела Елену.
– Уйди. Выйди из комнаты.
– Александра… Вас ведь так зовут?
– Да. Но все зовут Сашей. Что тебе нужно?
– Объясниться. Вы меня ненавидите, я понимаю. Но за что? Вы ведь не любили Николая, сами его из дому спровадили.
– Что ты городишь, несусветное? – горько усмехнулась Александра. – Я любила своего мужа, я ребенка ему родила. Я все нападки свекрови терпела…
– Ребенка? – искренне изумилась Елена. – Какого ребенка? Николай ничего о нем не говорил.
Тут Александра взяла её за руку и подвела к маленькой колыбели в углу, затененной тюлевым пологом от мух. Там спала Оленька, уложенная после обеда. Девочка уже начинала шевелиться, потирая кулачками сонные глазки.
– Вот, наша дочь.
– Простите, Александра… Я ничего не знала. Николай говорил, что родители насильно женили его на дочери разорившегося хлебороба. Что жили они бедно, а вы будто легкого поведения были, и ваш отец грех прикрыть захотел. Вот и пришли вы в дом с приданым, да нечистой. И что, несмотря на все события, привыкли к довольству и послали его на стройку зарабатывать. Только с условием: накопит денег – родите ему сына. Так вы ему будто бы и говорили…
– Ты слышишь, что сама говоришь? Какой вздор!
– Он твердил, что женился на вас лишь по родительской воле, – пробормотала Елена. – Я повторяю его слова.
– Слушай сюда! С Николаем мы встречались целый год, несмотря на запрет отца. Я была у него единственной и любимой дочерью, и в конце концов он смирился. Сыграл нам свадьбу, дал приданое, да, но к мужу я пришла честной. Он был моей первой и единственной любовью. Он меня поддерживал, когда отец умер, а всё нажитое имущество изъяли.
Мы жили хорошо, пока Николай не решил, что нужна пристройка к дому, чтобы будущим детям просторно было. Вот тогда он и завербовался на стройку, чтобы заработать на лес. И когда он уехал, я поняла, что жду ребенка. Вот его письма. Хотела сжечь, да руки не доходили.
Достав из старого сундука пачку писем, где Николай писал о любви, о будущем, просил поцеловать дочку, она протянула их Елене.
Пока та читала, Александра вышла успокаивать свекров, видя, что и свёкру нелегко. Он сидел, сгорбившись, и тяжело дышал, часто хватаясь за грудь.
Спустя полчаса из комнаты вышла Елена, и лицо её было залито слезами стыда и прозрения.
– Я не знала. Он обманывал меня, – глотая слёзы, прошептала она. – Простите меня. Простите за то, что поверила ему.
Она направилась к двери, взялась за ручку, на миг замерла, а потом вышла из дома. Свой узелок она не взяла – в чём была, в том и пошла со двора.
Александра на мгновение ощутила облегчение, что эта девушка покинет их дом и не будет больше мозолить глаза, но в голове застучали, словно набат, её же собственные слова: «Отец выгнал… Не приняли… не расписаны… Некуда идти».
Насунув на босые ноги старые галоши, Александра выскочила из дома. За калиткой она огляделась и, увидев Елену, бредущую по улице с поникшей головой и прижатыми к животу руками, бросилась за ней.
– Стой! Стой же, тебе говорю!
Елена замерла, но не обернулась. Александра подошла, схватила её за холодную руку и произнесла:
– Не глупостей ли задумала? Поверь, Николай того не стоит. Однажды и я… Но это в прошлом.
– Что же мне делать? – безучастно пролепетала несчастная.
– Пойдем к нам. А там видно будет.
– И как это будет выглядеть?
– Как будет выглядеть… Поводом для новых пересудов на всё село. Уж будет о чем злым языкам поболтать.
Первое время между Александрой и Еленой царило ледяное, напряженное молчание – они были невольными соперницами, связанными трагической шуткой судьбы.
Делить им, впрочем, было уже некого, ибо Николая не стало, а свёкор со свекровью старались относиться к обеим ровно, не делая различий между матерями своих внуков. У Александры была Оля, их первая и горячо любимая внучка, а Елена, возможно, носила под сердцем мальчика. Евдокия тихо молилась об этом.
В селе же народ и вправда нашёл пищу для бесконечных сплетен. Над горем Евдокии открыто смеяться не смели, видели, как женщина убивается, но некоторые любительницы пересудов не гнушались задать Александре каверзный вопрос.
– Как там поживает вторая-то супруга? Скоро уж рожать?
– А ты, Сашка, всё ещё главная сноха, или другая теперь твоё место заняла?
И потешались, покуда не надоело.
Но постепенно, день за днем, обе женщины начали находить общий язык, ибо обе несли на своих плечах тяжесть обмана одного человека.
– Саша, знаешь, я очень хочу, чтобы у меня родилась дочка, – как-то раз, стирая пеленки, тихо сказала Елена. – Не хочу, чтобы сын в отца пошёл. Хоть я и любила Николая, но вся эта любовь испарилась, когда узнала правду. А ты… Ты любила мужа?
– До того самого письма – любила, – кивнула Александра. – Сильно любила, думала, для другой любви в сердце места не останется. Тосковала весь тот год, что его не было. А потом… Я ведь даже топиться пошла… Но уже не от любви. Её будто рукой сняло, что-то оборвалось навсегда. Хотела жизни себя лишить от безысходности, как мне тогда казалось.
Они смотрели друг на друга, и в их глазах отражалось одно и то же – горькое понимание, безмолвное сочувствие и тихая, примиренная грусть. Делить им было нечего, идти – некуда. Да и если бы и был путь, как бросить свёкра со свекровью? Егор и Евдокия, хоть и были людьми суровыми, теперь нуждались в уходе и поддержке. Узнав о гибели сына, Егор стал часто хвататься за сердце, а Евдокия, пролежав два дня в полном отчаянии, хоть и поднялась, но головные боли изводили её нещадно.
И две женщины, связанные общей бедой и нелепой шуткой судьбы, незримо стали опорой и тихим пристанищем друг для друга.
– Саша, что это? Почему так больно? – Александра проснулась среди ночи от сдавленного крика Елены. Было ясно: та рожает, и в панике она пришла не к свекрови, а к своей недавней «сопернице».
– Так, успокойся, всё будет хорошо. Я через это прошла, так что не бойся, я рядом. Только за фельдшером сбегаю.
Накинув на ночную сорочку просторный тулуп свёкра, она всунула ноги в валенки и побежала по хрустящему декабрьскому снегу за помощью.
Елена родила сына, которого назвала Михаилом в честь своего отца.
Через два месяца после родов Елена тяжело заболела. Её лихорадило три долгих дня. Дом замер в тревожном ожидании: Евдокия шептала молитвы, Егор бегал к фельдшеру и требовал лекарств, а Александра не отходила от кровати, сменяя на лбу больной прохладные компрессы и поилая её отваром из малины с драгоценной ложкой мёда. Маленький Миша не капризничал, был необычайно тихим, словно понимал, какое трудное время переживает семья.
– Если я умру, ты позаботишься о нём, Саша? – глухо простонала Елена в бреду.
– Что за глупости! Выбрось эти мысли из головы, – рассердилась Александра. – От простуды не умирают. Ничего, горячка пройдет. Главное, чтобы молоко не пропало. Надо сцеживать.
– Сашенька, если что… напиши моим, ладно? Адрес в моих бумагах. Вдруг…
– Ничего с тобой не случится. Пей и отдыхай, – успокаивала её Александра. А сама вдруг поймала себя на мысли, от которой сердце сжалось от жалости и внезапного прозрения.
На следующий день, когда жар спал, но Елена ещё спала, к Александре подошла Евдокия и тихо сказала:
– Страдает она. Тяжело без родительского тепла. Мы её не обижаем, но всё же… Слышала я, как качая Мишу, она плакала и шептала, что у него дедовы глаза.
– Я хочу написать её родителям. Адрес знаю, где найти, – кивнула Александра.
– Напиши, дочка, – Евдокия ласково погладила невестку по волосам, и та впервые ощутила поистине материнскую, безусловную нежность.
Евдокия в последующие дни была необычайно ласкова с обеими молодыми женщинами. И на внуков смотрела так пристально и любовно, словно пыталась запечатлеть их черты в своём сердце навсегда. Она словно предчувствовала скорую разлуку.
Спустя неделю после выздоровления Елены, Александра вышла во двор и увидела свекровь, сидевшую на крылечке. Та будто задремала, прислонившись к резному столбику. Но когда невестка окликнула её и дотронулась до плеча, то поняла – Евдокия тихо ушла из жизни…
На сороковой день после похорон Александра наконец решилась. Она долго собиралась с мыслями, и теперь пришло время.
В тот день, вернувшись с кладбища, Егор и Елена ушли по делам в сельсовет, а Александра села за стол писать письмо.
Писала долго, с долгими паузами, стирая навернувшиеся слёзы тыльной стороной ладони. Писала честно о Николае, о его двойной жизни, о том, как он обманул их обеих. Писала о том, как они теперь живут под одной крышей, вынужденные стать подругами, ибо им некуда идти, и никого у них не осталось, кроме детей, что их объединяют. Ведь Оля и Миша – родные брат и сестра. Писала и о насмешках села, о шепоте за спиной. Она просила лишь нескольких тёплых строк для дочери, поддержки в трудную минуту.
Письмо она отправила с попутным обозом до станции. Месяц Александра ждала ответа, и вот он пришел. Родители Елены не стали тратить много слов на бумаге, а кратко сообщили, что вскоре сами приедут.
Они прибыли в самый разгар сенокоса, когда воздух гудел от жары и пчелиного звона. Мария и Михаил, увидев дочь с внуком на руках, не смогли сдержать слёз. Они стояли у ворот, не решаясь переступить порог. Увидев мать, Елена замерла, перевела растерянный взгляд на Александру, а та мягко улыбнулась. Наконец Мария, всплеснув руками, бросилась к дочери, прижимая её к себе. Отец же бережно взял Мишу на руки и смотрел на внука взглядом, полным вины и бесконечной нежности.
– Доченька, прости нас стариков. Прости. Мы тебя потом искали, да не знали, куда ты подевалась.
– Я давно простила, зла не держу, – улыбнулась Елена. В те минуты все обиды растаяли. Её родные люди были здесь, рядом. И прошлое надо было оставить в прошлом.
– Тогда не будем задерживаться. Через пару дней домой собираемся, так что вещи готовь.
– Нет, – покачала головой Елена. – Если Саша и папа Егор не против, я останусь здесь.
– Конечно, оставайся, – сказала Александра. – Но разве тебе не хочется домой, к родным стенам?
– Здесь теперь мой дом. И тебе, Саша, помощь моя нужна. Папа Егор совсем ослаб. Простите, – виновато взглянула на свёкра Елена. – Да и к здешним пересудам я привыкла, а там заново всё объяснять.
Родители приняли выбор дочери. Уезжая, они оставили скромную сумму, а на прощание Мария крепко обняла Александру.
– Спасибо тебе. За всё. За твою мудрость и доброе сердце. Кто бы мог подумать, что жена примет в дом ту, что разрушила её жизнь, и станет ей верной подругой.
– Да, село до сих пор потешается. Но нам-то что? Делить нам больше нечего. Я понимаю теперь, что мы нужны друг другу.
В августе 1940 года во дворе их дома за длинным столом, накрытым белой скатертью, собрались соседи и родня Демьяна Корзинкина.
Демьян, сельский плотник с добрыми глазами и золотыми руками, сидел рядом с Еленой, которая несколькими часами ранее стала его законной супругой.
– Леночка, ты счастлива? – спрашивала её Александра ранним утром в день свадьбы.
– Счастлива. Знаешь, Сашенька, мне кажется, я долго шла к этому. Тихая, простая семейная жизнь – что может быть лучше? С Демьяном я обрела покой.
– Я верю, – тепло улыбнулась Александра.
– А ты… Тебя ведь Григорий ещё не позвал?
– Не торопимся мы, – махнула рукой Александра. – Всё только начинается. Да и не хочу я, как в первый раз, слепо чувствам доверять. Мне уже не восемнадцать, а двадцать восемь. Теперь я знаю, что надо узнать человека. Вот годик поживем душа в душу, а там, глядишь, и свадьбу сыграем.
Елена обняла её и прошептала:
– Странная шутка судьбы. Когда-то мы были соперницами, а теперь друг другу счастья желаем.
– Наверное, хоть за это Николаю спасибо сказать надо.
Егор тихо ушёл из жизни в мае 1941 года, за месяц до того, как грянула война. И теперь Александру поддерживали не только Елена, но и её муж Демьян, и Григорий, который понял, что в ближайшее время его Сашеньке будет не до свадебных хлопот.
А потом пришла беда…
В числе первых на фронт ушел Григорий, попавший в танковые войска.
– Надеюсь, к осени вернешься, – плакала Александра, провожая его.
– И тогда мы сыграем свадьбу. Обещаешь?
– Клянусь.
Он крепко поцеловал её, прижав к своей шинели. Что ему все эти легкомысленные девушки? Вот она, его судьба, его тихая гавань.
А через две недели пришла очередь Елене прощаться с мужем. Проводив Демьяна, она рыдала без остановки, пока Александра не остановила её, но не грубо, а твердо:
– Слезами горю не поможешь, только силы исчерпаешь. Разве у тебя одной муж на войну ушел? Не плакать надо, а молиться и верить. Всем сейчас тяжело.
– Прости, Саша. Просто так страшно.
– Всем страшно, – обняла её подруга. – Давай-ка, перебирайся ко мне. Вместе будет легче ждать, вместе письма им писать станем, да за детьми присматривать.
Весной 1944 года пришла похоронка – Демьян пал смертью храбрых под Нарвой. Елена прочла извещение, стоя у колодца. Потом беззвучно опустилась на землю и зарыдала так, будто выламывали из груди душу.
Александра подбежала, обняла её, прижала к себе, не находя слов.
– Не смогу без него… Не смогу. Я без него словно пустая, – всхлипывала Елена. – Когда Николая не стало, тоже было больно, но не так…
Александра молча гладила её по волосам, разделяя безмолвное горе.
Неделю Елена пролежала, а потом, словно очнувшись от страшного сна, встала и пошла на работу, нося свою боль глубоко внутри, никому не показывая.
В мае 1945 года пришла весть о Победе, а с ней и письмо от Григория, где он писал, что скоро вернется, немного задержится, но к осени обязательно будет дома. И тогда уж точно поженятся.
Елена же… Она стала задумчивой, часто уходила в себя, и однажды вечером сказала Александре:
– Я решила уехать к родителям. Не могу больше здесь оставаться, всё напоминает о Демьяне. Да и там я нужнее. Брат мой погиб под Сталинградом, родителям одним тяжело. Детей хоронить – самое страшное.
Александра молча выслушала, а потом кивнула.
– Наверное, так будет правильно. Хоть мне и нелегко с тобой расставаться, но ты права.
– Я буду писать. И дети наши… Они будут общаться, они же брат и сестра, – Елена сжала её руку, и в её улыбке была грусть и благодарность.
—
Уехала она в конце июня. Миша и Оля плакали, но Елена обещала сыну, что они будут часто приезжать в гости.
Григорий вернулся в октябре, и на следующий же день, без пышного гулянья, они пошли в сельсовет и расписались.
Дом, когда-то принадлежавший родителям Николая, после замужества Александры отошёл в ведение сельсовета. Иногда, проходя мимо, где теперь жила молоденькая учительница, Александра вспоминала годы, проведённые под этой старой крышей. Были тут и лучи счастья, и потоки слёз, и тихая, выстраданная радость. Была она здесь женой, была и посмешищем для всего села, когда испуганная и никому не нужная Елена впервые переступила этот порог. Часто вспоминала Александра свои жестокие слова, брошенные тогда в лицо несчастной.
Кто бы мог предугадать причудливые повороты судьбы? То, что стало поводом для бесконечных пересудов, обернулось тихой, прочной дружбой, что пережила войны, потери и время.
Елена больше не вышла замуж, посвятив себя сыну и родителям. Судьба Александры тоже не была усыпана розами – она родила Григорию двух детей, прежде чем его не стало в 1956 году. Он умер от старых ран, полученных на той страшной войне.
Оля и Миша сохранили на всю жизнь тёплые, родственные отношения, считая друг друга самым близкими людьми. А их матери, Александра и Елена, до самых седин переписывались длинными письмами, в которых были и воспоминания, и простые житейские новости, и та тихая, глубокая благодарность судьбе за тот неожиданный мост понимания, что был возведён между ними поверх бурных вод обмана и горя. Река жизни, что когда-то едва не поглотила одну из них, со временем разлилась в широкое, спокойное русло, где находилось место и прощению, и состраданию, и тихой мудрости, которая прорастает сквозь самые толстые пласты обиды, как нежная трава сквозь весенний асфальт. Их история стала напоминанием о том, что даже из самых горьких семян причудливое время может взрастить цветы неожиданной красоты.
