Директор кричал, что я кончу свою жизнь у ведра с тряпкой, и оказался прав — просто не уточнил, что ведро будет стоять в моём кабинете, а тряпку в его руках
Серый бетонный пол был шершавым и неровным, словно окаменевшая кожа древнего исполина. Каждая его пора жадно впитывала влагу, превращаясь в темное, мрачное пятно. Тряпка, сшитая из грубой мешковины, отяжелела от грязной воды, став холодным, неудобным комком, который приходилось с усилием выкручивать над эмалированным ведром.
Ольга чувствовала каждую песчинку, каждую микроскопическую неровность покрытия сквозь тонкую резину перчаток. Холод, острый и назойливый, поднимался от стылой поверхности к коленям, напоминая о долгих часах однообразного труда. Она методично, почти машинально, вела рукой вправо, затем влево, вычерчивая на бетоне широкие, мокрые полукруги. В этом монотонном движении был свой, особый ритм — затвердевшая музыка тяжкого труда, позволяющая отключить сознание и раствориться в простом действии, где есть только усилие мышц и сопротивление материи. Грязь не сдавалась сразу, заставляя нажимать сильнее, чувствуя упрямство старых пятен, впитавшихся в самую глубь.
Офисное помещение было маленьким, душным и поразительно запущенным. Стены, когда-то выкрашенные в безликий, но оптимистичный бежевый цвет, теперь покрылись толстым слоем пыли, напоминавшим седой налет забвения. По ним тянулись причудливые паутины трещин, словно карта забытых дорог. Это убежище на первом этаже старого жилого дома давно и отчаянно требовало ремонта, но его хозяин, судя по всему, считал такие траты бессмысленной роскошью.
Дверь распахнулась внезапно и с оглушительным грохотом, впуская внутрь порывистый осенний сквозняк и навязчивый шум проспекта. Ольга даже не вздрогнула, не обернулась, продолжая свое неторопливое, упрямое дело. Она узнала эти шаги — тяжелые, уверенные, привыкшие повелевать. Они заставили содрогнуться хлипкий ламинат в крошечной приемной.
— Валер, я тебе говорю, всё под самым строгим контролем! — густой, самодовольный бас заполнил пространство, отражаясь от голых стен и пустых полок. — Эта особа из контролирующих органов приедет с минуты на минуту. Я ей такие графики и схемы представлю, что она сама нам доплатит из своего кармана. Цифры — они как мягкая глина, лепи из них что душе угодно.
Мужчина прошел в самый центр комнаты, не опуская взгляда к полу. Он был целиком поглощен оживленным разговором по смартфону с тонким золотым ободком и собственным непоколебимым величием.
— Да какие могут быть долги? Это сущие пустяки, текущая задолженность, рабочий момент! Перекроем всё свежим кредитом, делов-то на полчаса. Ой, чтоб тебя!
Глухой, неприятный удар носком дорогого ботинка о пластик прозвучал неожиданно громко. Ведро, скромно стоявшее на проходе, с размаху опрокинулось. Мутная, серая вода хлынула на пол широким потоком, мгновенно затапливая только что отмытый блестящий участок и щедро орошая лакированные кожаные туфли вошедшего.
— Да как ты смеешь! — заорал он, отскакивая с грацией напуганного кота, словно его коснулось пламя. — Ты что, совсем ослепла, несчастная? Курица безмозглая! Понаберут по первому объявлению убогих, а мне потом целое состояние на новую обувь тратить!
Игорь брезгливо тряс ногой, разбрызгивая грязные капли на пыльные стены и потертый шкаф. Он даже не удостоил взглядом лицо женщины, замершей с тряпкой в руках. Для него она была просто функцией, досадной помехой, одушевленным инвентарем, лишенным права на внимание.
— Убери эту грязь! Сию же секунду! — его лицо побагровело, на виске вздулась и запульсировала синяя вена. — И исчезни с глаз моих долой! У меня через пятнадцать минут важнейшая встреча, здесь сейчас будут решаться судьбы, а ты тут болото развела! Чтобы духу твоего здесь не было, иначе вышвырну за порог собственными руками!
Ольга медленно, с чувством глубокой усталости, выпрямила спину. Позвоночник отозвался знакомой, тупой, ноющей болью. Она смотрела на расплывающееся темное пятно на его дорогих брюках. Итальянская шерсть тончайшего плетения намокла, безнадежно потемнела и некрасиво прилипла к ноге. Грязь, подумала она про себя, всегда находит изощренные способы проявить подлинную суть вещей и намерений.
Игорь продолжал орать в трубку, уже не стесняясь в выражениях и эпитетах:
— Да, Валер, тут одна безмозглая тварь… Да, сию секунду разберусь. Договорились, на связи.
Он сбросил вызов и наконец-то соизволил направить раздраженный взгляд на источник своих бед. Ольга стояла к нему спиной, не спеша, с почти церемониальной аккуратностью, стягивая резиновые перчатки. Резина чмокнула, неохотно отпуская бледную кожу пальцев.
— Ты оглохла, что ли? Я приказал — немедленно вон!
Она бросила снятые перчатки прямо в центр лужи. Звук их падения был влажным и безнадежно тяжелым. Несколько грязных брызг дотянулись до его второго ботинка, но Игорь от неожиданности даже не пошевелился. Он поперхнулся собственным гневом, замерши в немом изумлении от такой вопиющей, невероятной наглости.
Затем Ольга подняла руки к голове. Одно легкое движение — и тугой узел старого, выцветшего от многочисленных стирок платка распался. Ткань, мягко шелестя, скользнула по её плечам и беззвучно упала на мокрый пол, открывая взгляду аккуратную, стильную стрижку цвета спелой пшеницы. Она провела ладонью по волосам, возвращая прядям утраченную форму, и медленно, как в замедленной съемке, повернулась.
Взгляд Игоря споткнулся, запнулся и полетел в пропасть. Он застыл с приоткрытым ртом, напоминал человека, который увидел не призрак прошлого, а самое настоящее, осязаемое чудо. В его широко раскрытых глазах медленно, мучительно проступало узнавание, смешанное с животным, первобытным ужасом и полным, абсолютным неверием в происходящее.
— Здравствуй, Игорь, — произнесла она. Голос был ровным, прозрачным, лишенным каких-либо оттенков — ни гнева, ни радости, ни презрения. Так говорят с незнакомцами в переполненном лифте. — Дядя Павел, вахтер, ушел на свой ежечасный обход, так что исполнять твою угрозу и вышвыривать меня попросту некому.
— Оля? — выдохнул он, и весь его напускной лоск, весь флер успешности мгновенно облез, как старая краска. — Это… ты?
Он оглядел её синий, немаркий рабочий халат, забрызганный мутными каплями, её простые, стоптанные кроссовки. И вдруг первоначальный страх в его глазах стал вытесняться привычным, въевшимся в подкорку высокомерием. Уголки его губ предательски задрожали и потянулись вверх, складываясь в кривую, неуверенную ухмылку.
— Вот это сюрприз… — он нервно, отрывисто хохотнул. — Моя бывшая супруга, оказывается, моет полы в моем собственном офисе! Ну что, жизнь-матушка всё расставила по своим, справедливым местам? А я ведь предупреждал! Напрягаешь память? Помнишь, что я сказал тебе в тот дождливый вечер, когда ты уходила с одним-единственным чемоданом? Что без меня ты пропадешь, сгниешь в нищете и забвении!
Он сделал широкий шаг вперед, снова расправляя плечи и поднимая подбородок. Теперь он вновь ощущал себя хозяином положения, королем в своем, пусть и грязном, жалком королевстве.
— Ну что, язычок отняло? — он по-хозяйски, с размахом присел на край своего же стола, не замечая, что пачкает дорогую ткань брюк о пыльную, липкую поверхность. — Стыдно стало? И правильно. Я, может, и великодушен сегодня. Могу кинуть пару тысяч сверх жалования. Или даже пять. Но с одним маленьким условием: вылижешь тут каждый сантиметр, каждый уголок. А то скоро человек приедет, стыдно таких людей в свинарнике принимать.
Ольга молча, не мигая, смотрела на него. Пять лет. Пять долгих, плотных лет она не видела этого знакомого до боли лица, не слышала этого голоса, который когда-то диктовал ей правила жизни. Когда-то она трепетала перед его гневом, съеживалась от его критики, тонула в море его постоянного недовольства. Сейчас внутри не было ничего — только огромная, звонкая пустота и спокойствие, похожее на тишину в соборе после окончания службы.
Она начала расстегивать пуговицы халата, одну за другой, не торопясь.
— Ты, Игорь, всегда отличался поразительной, почти детской неспособностью разбираться в людях. И в истинных причинах их поступков, — произнесла она так тихо, что ему пришлось непроизвольно наклониться вперед.
Синяя, грубая ткань соскользнула с её плеч и упала на мокрый пол, накрыв собой выброшенные перчатки. Под невзрачным халатом открылся взору строгий, безупречно скроенный брючный костюм глубокого, благородного графитового оттенка. Ткань, дорогая и мягкая, ласкающая взгляд, идеально облегала фигуру, подчеркивая безупречную осанку. На лацкане пиджака тускло, но уверенно блеснула миниатюрная серебряная брошь — изящное перо, устремленное вверх.
Игорь снова замер, будто превратился в соленый столб. Его мозг, привыкший к примитивным, как детский конструктор, схемам, отчаянно буксовал, отказываясь воспринимать реальность. Уборщицы не носят костюмы, цена которых сравнима с его ежемесячной арендной платой. Это ломало все шаблоны, это было вопиюще, неправильно, невозможно.
— Ты во что это вырядилась? — он нахмурился, чувствуя, как под ложечкой зашевелилась холодная, неприятная муть тревоги. — На свидание собралась после трудового подвига? Или, может, стащила у какой-нибудь клиентки? Смотри, Оля, доиграешься — правоохранительные органы заинтересуются, мало не покажется.
Ольга, не удостоив его ответом, прошла мимо него к массивному директорскому креслу. От нее теперь пахло не потом и едкой химией, а легким, прохладным ароматом дорогого мыла и абсолютной, непоколебимой уверенностью. Она опустилась в его кресло. Поношенная кожа скрипнула тихим протестом, принимая нового владельца.
— Компания «Серебряный родник», которую я зарегистрировала ровно через год после нашего официального расставания, сегодня утром завершила сделку по выкупу прав требования по твоему договору аренды, — она положила руки на стол, сплетя тонкие пальцы в изящный замок. — Ты, Игорь, не платил законному собственнику помещения ровно полгода. Ты кормил его воздушными замками, врал про временные трудности и мифические, никогда не приходившие транши.
Она взяла со стола его телефон, который он в шоке выронил, и брезгливо, кончиком серебряного карандаша, отодвинула гаджет к краю стола, словно отодвигала ненужный, испачканный предмет.
— Но у прежнего владельца закончилось терпение, а вместе с ним — и вера в твои сказки. Ему срочно потребовались живые деньги, и он с готовностью продал твой долг мне. Вместе с эксклюзивным правом распоряжаться этой недвижимостью. Таким образом, — она медленно обвела взглядом обшарпанные стены, потрескавшийся потолок, — теперь это моя законная территория. И мой пол. Который ты только что так беззастенчиво испортил.
Игорь побледнел так, что даже губы его посерели. Краска позора и ужаса схлынула с его лица, оставив после себя лишь землистый, нездоровый оттенок. Он смотрел на неё, и в его широко раскрытых глазах плескалась паника загнанного в угол зверя, осознавшего, что все пути к отступлению отрезаны.
— Ты врешь, — просипел он, и голос его сорвался на неприличную, визгливую ноту. — Ты просто хочешь меня унизить, отомстить за старые обиды! Откуда у тебя, у тебя… такие деньги? Ты же… ты же была простой домашней… женой! Ты ничего не умела, кроме как борщ варить да полы драить!
— Я готовила ужины, пока ты пропадал в дорогих клубах со своими сомнительными «партнерами», — кивнула Ольга, и в её движении не было ни злобы, ни упрека. — Я экономила на каждой мелочи, чтобы ты мог сменить резину на своем автомобиле на еще более шикарную. А когда судьба заставила выживать в одиночку, с маленьким ребенком на руках, я поняла одну простую, как солнечный луч, истину: я умею наводить порядок. Везде и во всем. А ты, Игорь, умеешь лишь создавать хаос. Взгляни вокруг.
Она легким движением кисти указала на груды неразобранных бумаг, свалкой лежащие на подоконнике, на переполненную окурками хрустальную пепельницу, на грязные, жирные разводы на оконных стеклах, сквозь которые едва пробивался тусклый свет.
— У тебя царит бардак в документах, полный хаос в бухгалтерии и совершеннейший беспорядок в мыслях. Ты с таким трепетом ждешь аудитора? Елену Валерьевну?
Игорь вздрогнул, будто его ударили током.
— Откуда… откуда тебе известно её имя?
— Она, Игорь, не просто рядовой аудитор. Она мой финансовый директор, правая рука. Я направила её сюда для предварительной оценки твоих… скажем так, активов, прежде чем принимать окончательное решение — расторгнуть договор аренды немедленно или предоставить тебе время на сборы. А сама решила лично проверить, как трудятся мои сотрудники на этом объекте. И заодно… взглянуть на тебя. Один последний раз.
В этот самый момент в дверь постучали. Деликатно, но в то же время твердо и настойчиво.
Игорь метнулся к двери, пытаясь своим телом, как живым щитом, загородить весь этот непотребный вид: Ольгу в костюме, ведро, лужу, весь этот немой укор его существованию.
— Занято! — визгнул он неестественным, сдавленным фальцетом. — У нас идет важное, закрытое совещание! Подождите в коридоре, пожалуйста!
Дверь мягко, но неумолимо открылась, полностью игнорируя его жалкие, суетливые попытки. На пороге, освещенная тусклым светом из коридора, стояла женщина лет сорока пяти в строгих очках в тонкой металлической оправе, с гладкой, аккуратной прической и кожаной папкой цвета бордо в руках. Она одним быстрым, профессиональным взглядом окинула помещение: растерянного, мокрого, растрепанного Игоря, огромную лужу на полу и Ольгу, спокойно и величаво восседающую во главе стола.
— Добрый вечер, Екатерина Александровна, — женщина почтительно кивнула Ольге, словно в комнате не было больше ни одной живой души. — Я подготовила сводный отчет, как вы и просили. Ситуация, к сожалению, плачевная. Налицо кассовый разрыв, колоссальные долги перед поставщиками, просроченные платежи за все коммунальные услуги.
Она наконец повернулась к Игорю, который бессильно сполз по стене на дешевый стул для посетителей и обхватил голову дрожащими руками.
— А вы, я полагаю, гражданин Волков? Мне поручено вручить вам официальное уведомление о досрочном расторжении договора аренды в связи с систематическими и грубыми нарушениями условий его оплаты. Все детали изложены здесь.
— Оль… — Игорь повернул к бывшей жене побелевшее, искаженное гримасой страдания лицо. Он, вероятно, считал это выражение трогательным и раскаивающимся. — Олечка… Ну зачем же такая сухая, беспощадная официальщина? Мы же не чужие друг другу люди! Не посторонние!
Столько лет мы были вместе! Ну, погорячился я немного с ведром, сорвался. Нервы, понимаешь? Бизнес — это сплошной стресс, каждый день как на войне! Давай поговорим по-человечески, по-домашнему! Я ведь могу быть тебе полезен! Я этот район, всех здешних арендодателей и поставщиков, знаю как свои пять пальцев! Возьми меня к себе? Управляющим этим филиалом? Или хотя бы заместителем по логистике? Мы с тобой горы свернем, как в старые добрые времена! Ты и я — мы снова одна команда, одна сила!
Ольга не спеша поднялась из-за стола. Она обошла массивную столешницу и приблизилась к нему. Игорь инстинктивно вжался в спинку стула, ожидая удара, крика, эмоционального взрыва — всего, чего угодно. Он привык, что женщины всегда реагируют именно так.
Но она заговорила тихо, почти шепотом, и в этом шепоте слышалось ледяное, бездонное спокойствие.
— Встреча, случившаяся на уровне самого плинтуса, иногда открывает глаза лучше, чем долгие годы, прожитые под одной крышей, — произнесла она, глядя ему прямо в глаза, не мигая. — Знаешь, у меня действительно есть одна вакансия, которая пока не закрыта. Мне требуется человек именно на этот объект. Человек ответственный.
Глаза Игоря загорелись слабой, но живой искоркой надежды, он даже приподнялся с краешка стула.
— Да! Я готов, я горю желанием! Я всё налажу, всё возрожу! Коммерческим директором, да?
Ольга едва заметно покачала головой, и на её губах дрогнула легкая, едва уловимая тень улыбки. Она подошла к луже, которую он собственноручно создал. Носком лакированной туфли цвета воронова крыла она легонько придвинула к нему старую, деревянную швабру. Ту самую, с намотанной на неё серой, неприглядной тряпкой.
— Ты испортил результат моей работы, Игорь. В моем бизнесе существует железное правило, и оно не знает исключений: тот, кто создал беспорядок, обязан его ликвидировать. У тебя есть выбор. Всего два пути.
Она подняла изящную руку и начала загибать пальцы с безупречным, неброским маникюром.
— Вариант первый. Ты сию секунду берешь в руки эту швабру. И молча, без лишних слов, устраняешь последствия собственной истерики. Вытираешь всю воду насухо, до последней капли. И тогда мы с тобой сможем обсудить твою возможную должность стажера на складе. С испытательным сроком в три месяца, официальным оформлением по трудовой книжке и ежемесячным удержанием части твоего долга из заработной платы.
Она загнула второй, безымянный палец.
— Вариант второй. Ты поднимаешься сейчас, поворачиваешься и уходишь. Гордый, непокоренный, но в мокрых, испачканных брюках и с безнадежно испорченной деловой репутацией. Я, Игорь, знаю лично всех значимых игроков в этом городе. С моей… рекомендацией тебя не возьмут на работу даже простым водителем развозного фургона.
В комнате повисла тяжелая, густая, давящая пауза. Было слышно лишь, как натужно и однообразно гудит старый холодильник в дальнем углу и как мерно, с интервалом в секунду, капает вода с промокшей брючины Игоря на ламинат. Кап. Кап. Кап. Звук падения этих капель казался оглушительно громким в наступившей гробовой тишине.
Игорь смотрел на предложенную швабру так, будто это была не деревянная палка с тряпкой, а ядовитая, шипящая змея, готовящаяся к смертельному броску. Потом его взгляд, полный мольбы и отчаяния, скользнул к финансовому директору, которая с показным интересом изучала причудливую трещину на потолке, делая вид, что её здесь нет. Наконец, он опустил глаза на свои любимые итальянские туфли, безнадежно испорченные грязной, вонючей водой.
Внутри него шла отчаянная, невидимая битва. Гордость, раздутая годами показного успеха, отчаянно боролась с суровой реальностью: с ипотекой за трехкомнатную квартиру, с автокредитом на этот самый внедорожник, с алиментами второй жене, которая сбежала от него ровно месяц назад с тренером по теннису. Гордость проиграла. С треском, похожим на хруст сухого хвороста.
Игорь, кряхтя и отводя взгляд в сторону, снял свой дорогой пиджак. Бросил его на спинку стула, не глядя. Медленно, с видимым усилием, закатал манжеты на рубашке. Его руки, привыкшие лишь к рулю престижного автомобиля и изящной вилке в фешенебельных ресторанах, неуклюже, с нескрываемым отвращением потянулись к гладкому, отполированному временем древку швабры.
Дерево было шершавым, неприятно холодным и абсолютно чужим.
— Вот так, — прокомментировала Ольга, холодно и отстраненно наблюдая, как он неумело, резкими рывками начинает размазывать грязную жижу по полу, лишь усугубляя масштабы бедствия. — Не размазывай грязь, Игорь. Собирай воду. К центру лужи. И уголки не забудь промочить. Вон там, у самого плинтуса. Тщательнее, пожалуйста. Грязь, знаешь ли, не терпит суеты и поверхностного к себе отношения.
Она наблюдала за ним ровно шестьдесят секунд, отсчитывая их про себя. Бывший «хозяин жизни», «король» своего жалкого пятачка, ползал по своему бывшему кабинету на коленях, пыхтя и краснея от стыда, уничтожая следы собственного хамства и бессильной, детской злобы.
— Елена Валерьевна, — Ольга повернулась к своей сотруднице, стоявшей у двери. — Подготовьте, пожалуйста, к завтрашнему утру приказ о приеме на работу нового сотрудника. Должность — разнорабочий хозяйственной службы. Участок работы — складские помещения и санузлы на первом этаже этого здания.
— Оль! — взвыл Игорь, разгибаясь и хватаясь за поясницу знакомым жестом. — Ты же сама говорила про склад! Кладовщиком!
— Я только что имела возможность наблюдать, как ты осуществляешь процесс мытья полов, — холодно, без тени насмешки отрезала она, надевая на плечо строгую кожаную сумочку. — Для должности кладовщика, где требуется учет материальных ценностей, у тебя, к сожалению, маловато ответственности. А вот швабру ты держишь, надо признать, вполне уверенно, хватка у тебя твердая. Видимо, у тебя есть природный талант, который мы с тобой все эти годы зарывали в землю. Поэтому я назначаю тебя на должность оператора уборочного инвентаря. Униформу тебе выдадут завтра в отделе кадров. А этот халат, — она кивнула на синюю груду ткани на полу, — можешь взять мой, он уже здесь. Постираешь — и носи на здоровье.
Ольга направилась к выходу. Она не чувствовала при этом ни капли злорадства, ни мнимого торжества победителя. Только огромную, почти физически ощутимую, звенящую легкость, будто с плеч наконец-то свалился тяжеленный, невидимый рюкзак, набитый острыми камнями прошлого, который она добровольно тащила на себе все эти пять долгих лет. Она наконец-то вернула этот груз его законному владельцу.
— И, Игорь, — она обернулась уже в дверном проеме, взявшись за холодную металлическую ручку. — Если к девяти часам утра завтрашнего дня этот пол не будет идеально чистым и сухим, твой испытательный срок можно считать не пройденным. Я проверю это лично.
Дверь закрылась за ней мягко, с едва слышным, но окончательным щелчком.
Игорь остался стоять посреди опустевшей комнаты. В руках он по-прежнему судорожно сжимал древко старой деревянной швабры. Вода в перевернутом ведре была все такой же мутной, серой, безнадежной, но теперь в её темной поверхности отражалось его собственное перекошенное, жалкое, чужое лицо. Он с мучительной ясностью понимал, что этот нелепый, дурацкий пинок ногой по ведру стал самым дорогостоящим и унизительным поступком во всей его жизни.
Он тяжело, со стоном выдохнул, опустил грязную тряпку в холодную воду и начал тереть. Плинтус в углу, как на зло, был все еще покрыт липким, застарелым налетом.
На следующее утро Ольга пила ароматный кофе с корицей в своем просторном, залитом солнцем кабинете в современном бизнес-центре на противоположном конце города. На столе тихо пискнул телефон, принимая новое сообщение. Это было фото от Елены Валерьевны. На снимке был запечатлен пол в том самом, старом офисе — теперь чистый, почти сияющий, с едва заметными следами влаги после недавней уборки. А на стуле в углу, аккуратно сложенный, идеально выглаженный, лежал тот самый синий рабочий халат. Рядом с ним стояла опрятная деревянная швабра, с начисто вымытой, свернутой тряпичной насадкой.
Ольга внимательно посмотрела на фотографию, и на её губах расцвела спокойная, светлая улыбка. Она не испытывала ни жалости, ни гордости. Было чувство завершенности. Чистота — это не только отсутствие грязи. Это состояние, когда на своё законное место возвращается каждая вещь. И каждый человек.
Она стерла чат с фотографией, положила телефон в ящик стола и взяла в руки следующее досье. Впереди был новый день, полный своих забот и своих, чистых дорог. А та дверь, что с мягким щелчком закрылась вчера, больше никогда не откроется. И в этом была её тихая, прекрасная правда.
