Обычная поездка в метро перевернула её мир: в толпе она увидела мужа, держащего за руку другую. Вместо слёз и скандала внутри родилось ледяное спокойствие и дерзкий план
Алевтина покинула офисное здание, когда часы показывали на два часа меньше, чем время её обычного ухода. Воздух был прозрачным и прохладным, наполненным ароматами раннего вечера: влажной землёй, талым снегом и далёким дымком костров. Она не спеша прошла по тротуару, где последние лучи солнца золотили верхушки ещё голых ветвей, и спустилась в подземелье метро на станции «Новослободская». Шум поездов, эхо шагов, мерцание люминесцентных ламп — всё слилось в привычный городской гул. Она прошла через турникет, легкое касание пластиковой карты, и направилась к платформе, где вскоре послышался нарастающий гул. В первый подошедший состав она вошла почти машинально и опустилась на свободное место у двери, уронив сумку к своим ногам.
Вагон был не слишком полон. Она рассеянно скользнула взглядом по лицам напротив и вдруг — оцепенела. Весь звук словно ушёл в вакуум, оставив лишь оглушительный звон в ушах. Прямо перед ней, в зеркальном отражении другого мира, сидел её муж. Его пальцы были сплетены с пальцами молодой женщины, чьи светлые, будто пшеничные, волосы рассыпались по темной шерсти его пиджака. Девушка прикрыла глаза, положив голову ему на плечо, в выражении абсолютного, безмятежного доверия. А Марк смотрел прямо на Алевтину. Его взгляд был не мигающим, не испуганным, а каким-то отстранённо-ясным, будто он видел в ней лишь часть интерьера, случайного попутчика в долгом пути.
Алевтина сидела, забыв как дышать. Казалось, время замедлило свой бег, растягивая секунды в тягучие, бесконечные минуты. Она видела каждую деталь: лёгкую морщинку на рукаве его рубашки, крошечную родинку на скуле девушки, как её пальцы слегка шевельнулись, ещё крепче сцепившись с его пальцами. Всё внутри Алевтины превратилось в лёд — холодный, хрустальный и очень хрупкий.
Поезд с глухим стуком остановился, двери со скрипом разъехались. В вагон влился поток новых людей: группа громко смеющихся студентов с огромными рюкзаками, несколько усталых женщин с сумками, откуда торчали батоны и пучки зелени. Они встали в проходе, создав живую, движущуюся стену, и заслонили собой тот ряд сидений. Алевтина неподвижно смотрела на спинки курток и сумок, будто за ними скрывалось нечто непостижимое. На следующей станции толпа убыла, и её взору открылась пустая скамья. Сиденье, где только что были они, теперь vacantо, будто его никто и не занимал. Исчезли. Растворились в воздухе, как мираж.
Алевтина не смогла пошевелиться. Она пропустила свою станцию «Тверская», потом следующую, потом ещё одну. Поезд, вынырнув на поверхность, помчался вдоль заледеневшей реки, достиг конечной «Речной вокзал», постоял там три минуты в тихом гуле и тронулся в обратный путь. Она всё так же сидела, глядя в запотевшее окно, за которым мелькали сумерки и редкие огни. Внутри не было ни ярости, ни боли — лишь огромная, всепоглощающая пустота, белое безмолвие, в котором потерялись все чувства.
В кармане её плаща слабо вздрогнул телефон. Она достала его движениями автомата. В мессенджере горело непрочитанное сообщение от младшей сестры, Ирины.
— У меня будет малыш!!! — гласили слова, за которыми следовала вереница сияющих смайликов.
Алевтина прочитала. Перечитала. Медленно, будто разбирая древние письмена. Ирина. Её сестра, которая прошла через столько надежд и разочарований, теперь несла в себе новую жизнь. Мир, который только что рухнул в тишине вагона метро, теперь предлагал ей эту ослепительную, хрупкую новость. Она провела ладонью по глазам, смахнула неожиданную влагу, поднялась на дрожащих ногах и вышла на станции «Белорусская». Нужно было собираться. Нужно было добраться до дома.
Ключ повернулся в замке с тихим щелчком. Алевтина переступила порог и остановилась, вдыхая знакомый, но сегодня какой-то чуждый аромат — запечённого мяса с чесноком, розмарином и чем-то ещё, сладковатым, праздничным. Она разулась, повесила пальто на резной дубовый крючок и прошла по коридору, где на стене тикали старинные часы. На кухне царил уютный полумрак, озарённый только светом подвесной лампы над столом. Там, у плиты, стоял Марк. На нём был её клетчатый фартук, он надевал прихватку и извлекал из жерла духовки большой противень, откуда валил пар и соблазнительный запах.
Стол был накрыт с невиданной тщательностью: фарфоровые тарелки с золотой каймой, хрустальная салатница с яркой зеленью, нарезанный ровными ломтиками хлеб в плетёной корзине, открытая бутылка тёмно-рубинового вина. И посреди всего этого изобилия — маленькая бархатная коробочка тёмно-синего цвета. Алевтина медленно подошла, приоткрыла крышечку. Внутри, на чёрном шёлке, лежало золотое кольцо, усыпанное мелкими, искрящимися камнями, похожими на россышь морозных звёзд. Она никогда не была любительницей украшений, и Марк знал это. Теперь он дарил ей алмазы забвения.
— Алевтина. — Он поставил противень на подставку, снял фартук. Голос его был ровным, почти деловым. — Ничего катастрофического не случилось. Мы оба взрослые,理智ные люди. Думаю, мы сможем найти взаимопонимание.
Ей стало почти интересно — какое же понимание он мог предложить.
Он сел напротив, налил вино в два бокала. Смотрел на вино, на скатерть, на свои аккуратно сложенные руки.
— Видишь ли, в наших отношениях давно образовался… вакуум. Всё стабильно, удобно, предсказуемо. Семь лет брака, квартира, стабильный доход, два отпуска в год. Но я стал ощущать себя… выцветшим. Как будто жизнь проходит мимо. Мне не хватает импульса, новизны. Поэтому я принял решение, что имею право иногда видеться с другими. Это не отменяет моих чувств к тебе. Просто мне необходимо разнообразие.
Алевтина засмеялась. Сначала тихо, потом громче, пока смех не превратился в почти истерический хохот, сотрясавший её плечи, пока слёзы не потекли по щекам ручьями. Марк смотрел, растерянно моргая. Когда смех стих, она вытерла лицо уголком салфетки.
— Знаешь, — произнесла она на удивление спокойно, — как это ни парадоксально, я не против твоей идеи. Не могу же я равнодушно смотреть, как мой муж медленно угасает в тоске.
Лицо Марка озарила облегчённая, почти мальчишеская улыбка. Он привстал, перегнулся через стол, потянулся к ней. Она мягко подняла ладонь, останавливая его.
— Голова раскалывается от такого обилия событий, — сказала она. — Пойду освежиться.
Он кивнул, вполне удовлетворённый, и принялся накладывать на тарелку румяное мясо.
Алевтина вышла.
Ванная комната поглотила её тишиной. Она щёлкнула щеколдой, повернула кран. Горячая вода хлынула мощным потоком, наполняя пространство густым, молочно-белым паром. Зеркало над раковиной быстро утратило прозрачность, стало матовым, таинственным. Алевтина смотрела на своё расплывшееся отражение, затем подняла палец и провела по влажной поверхности. Одна линия — сверху вниз. Другая — слева направо. Получился крест, прорезь в тумане. Она смотрела на этот знак, на две чистые полосы, за которому угадывалось её собственное лицо. Потом закрыла воду, вытерла лицо мягким полотенцем с запахом лаванды и вышла, оставив пар медленно рассеиваться.
Утро заглянуло в кухню бледными лучами. Алевтина сидела, обхватив чашку с крепким кофе, вдыхая его горьковатый, бодрящий аромат. Марк, насвистывая какую-то беззаботную мелодию, готовил себе тосты. Он выглядел помолодевшим, словно сбросившим тяжёлый груз.
— Сегодня я поеду к Ирине, — сказала Алевтина. — Хочу её проведать, узнать, как она себя чувствует.
— Конечно, — легко согласился он, намазывая на хлеб масло тонким, ровным слоем. — Я тоже буду занят. Договорился на прогулку с одной очаровательной особой, так что, возможно, задержусь.
В груди у неё что-то остро и холодно сжалось. Но она лишь улыбнулась, подмигнула с преувеличенной театральностью и показала большой палец вверх — мол, отличный план. Он ответил улыбкой и продолжил завтрак.
Алевтина допила кофе, вымыла чашку до блеска и ушла в спальню. Там она взяла телефон и набрала сообщение Артёму, коллеге из соседнего отдела, человеку спокойной силы и неизменного дружелюбия.
Около десяти вечера в замке повернулся ключ.
— Я дома! — раздался голос Марка из прихожей.
Тишина была ему ответом. Он скинул обувь, прошлёпал носками по паркету и замер на пороге гостиной. Его лицо, сначала озарённое привычной улыбкой, постепенно менялось: удивление сменилось полным недоумением, а затем — бледной тенью страха.
— Кто… это? — выдохнул он.
В мягком свете торшера на диване сидели двое мужчин. Между ними, откинувшись на спинку, располагалась Алевтина. Её рука лежала на коротко остриженной голове одного из них, человека с широкими плечами и спокойным взглядом.
— Я решила, что твоя идея насчёт свободы — просто гениальна, — сказала Алевтина тихо, почти нежно. — Ты ведь сам предложил, помнишь? А так как я долгие годы обделена вниманием, то решила восполнить пробел с избытком.
Мужчина, чьё имя было Артём, неторопливо поднялся с дивана. Он был на голову выше Марка, и его тихая уверенность заполнила собой комнату.
— Ты здесь сейчас не к месту, — произнёс он без угрозы, но с непререкаемой твёрдостью.
— Алевтина… — в голосе Марка прозвучала мольба, но он тут же оборвался.
— Он прав, — пожав плечами, сказала она. — Ты лишний. Завтра я соберу твои вещи и позвоню. А сегодня вечер — мой.
Артём шагнул вперёд и положил свою большую ладонь на плечо Марка, мягко разворачивая его к выходу. Тот отступал, споткаясь о собственные ноги, задевая бедром угол тумбочки. Наконец, он нащупал в прихожей ботинки, сунул в них ноги, накинул куртку и выскользнул за дверь, которая тихо закрылась за ним.
В гостиной на мгновение воцарилась тишина, а потом второй мужчина, Даниил, фыркнул. Артём усмехнулся. И все трое рассмеялись — не злорадным, а очищающим, облегчённым смехом.
— Видел его глаза? — Даниил вытирал слёзы. — Я думал, он в обморок упадёт.
— Алёша, ты просто артистка, — добавил Артём с искренним восхищением.
Они пили чай с привезённым Алевтиной тортом, болтали о пустяках, и их дружеская, непринуждённая беседа наполнила квартиру теплом, которого в ней не было давно. Проводив друзей, Алевтина вернулась в тишину. Она подошла к окну, за которым город мерцал бесчисленными огнями, и написала сестре: «Ириш, прости, сегодня не получилось. Завтра буду обязательно. Жди к обеду».
Ответ прилетел мгновенно: «Жду-жду!!! Привези чего-нибудь вкусненького, очень тянет на сладкое!!!»
Алевтина улыбнулась, и эта улыбка наконец коснулась её глаз.
На следующее утро она извлекла из глубин кладовки два просторных чемодана и стала аккуратно, без гнева и спешки, складывать в них вещи Марка. Книги, рубашки, запонки, тренажёр для пресса — всё то, что составляло его присутствие в этом доме. Поставила чемоданы у двери, взяла телефон: «Можешь забирать свои вещи. Я дома».
Он пришёл через полчаса, робко заглядывая вглубь коридора.
— Я одна, — сказала Алевтина, не сходя с места. — Но не задерживайся.
Он схватил ручки чемоданов, выволок их на лестничную площадку и обернулся. В его глазах мелькнуло что-то — может, тень сожаления, может, немой вопрос. Но слова не нашлись. Он молча повернулся и потащил свой багаж к лифту, громко стуча колёсиками по кафелю. Алевтина закрыла дверь. Повернула ключ — два оборота. Его связка забытых ключей лежала на тумбочке. Она убрала их в дальний ящик комода.
В квартире стало невероятно тихо и просторно. Она прошла в гостиную, распахнула окно. Ворвался свежий, по-апрельски дерзкий ветерок, несущий запахи влажной земли и первых почек. Солнце играло в хрустальной вазе на столе, разбрасывая по стенам радужные зайчики. Алевтина вздохнула полной грудью. Впервые за долгие годы она чувствовала не пустоту, а именно пространство — чистое, светлое, готовое к заполнению новыми красками, звуками, смыслами. Она взяла телефон и набрала сестре: «Выезжаю. Везу торт — с клубникой и облаками безе».
И, выходя из дома, она уже не оглядывалась на захлопнувшуюся дверь прошлого. Впереди был целый день, целая жизнь, и в ней уже звенела, как первая капель, простая и прекрасная радость — везти сестре сладкий торт под ласковым весенним солнцем.
