Колхозная любовь. Мечтал о принцессе, а получил гадюшку в нагрузку к сестрёнке-дурехе, и теперь все мне завидуют, а я сам не пойму — почему
Конец рабочего дня окрасил небо в медовые тона, когда Артём, напевая под нос забытую мелодию, шагнул под прохладные струи летнего душа. Его мысли уже летели вперёд, к вечеру, где в сельском клубе зазвучит музыка, и где он снова увидит Лидию. В воздухе, казалось, витало само предвкушение: вот он, не таясь, обнимет её стройный стан, приблизится так близко, что различит тёплый запах её дыхания, смешанный со сладковатым ароматом косметики, и поймает в глубине её глаз тот самый мимолётный блеск согласия.
Весь обновлённый, с кожей, пахнущей душистым мылом, он вошёл в дом. В прихожей, перед старым зеркалом в резной раме, он принялся бережно вытирать тёмные, влажные пряди волос. Отражение радовало его — широкие плечи, загорелое лицо, ясный взгляд человека, привыкшего к простору полей и упругому сопротивлению земли. Работа на комбайне закалила его, наполнила силой, которой он тихо гордился. Он не сразу обратил внимание на необычную тишину, царящую в доме. Не было слышно привычного шороха, перестука посуды, ворчания матери — того фона, что обычно сопровождал вечерние приготовления.
Насвистывая, он взял в руки гребень, медленно и тщательно укладывая волосы. И тут из-за занавески, отделявшей комнату сестры, донеслось сдержанное шушуканье.
— Вероника! — окликнул он весело, продолжая причёсываться. — Уже наряжаешься? Или ждёшь, пока твой кавалер осмелится явиться?
В ответ раздался невнятный, плачущий звук и скрип пружин. Он лишь усмехнулся.
— Какие же вы все нежные сегодня, даже пошутить нельзя, — проворчал он беззлобно, всматриваясь в своё отражение, в морщинки усердия на лбу.
— Тише ты, тише… — послышался усталый голос матери. — Артём, подойди-ка. У нас тут дело…
— Потом, мам, — отмахнулся он. — Устал как пёс. Сейчас перекушу — и в путь. Что там ещё? Поросят? Не сейчас. После душа к ним не подойду — чистота дороже. Поговорим завтра.
Он отбросил гребень и позвал уже громче, с лёгкой досадой:
— Вероника! Так что, подвезти тебя или нет?
Из-за занавески снова послышался шёпот, и он уловил отчаянное: «Умоляю!»
— Сынок, подойди, — голос матери прозвучал глухо, будто из-под земли. — Горе к нам пришло, большое горе.
— Опять драма, — вздохнул Артём, но сделал несколько шагов и отодвинул тяжёлую ткань.
Картина, открывшаяся ему, была непривычной и тревожной. Сестра сидела на краю кровати, уткнувшись спиной в выцветший пейзаж с оленями. Поза её была некрасивой, развязной, домашнее платье смялось. Лицо было заплакано, нос покраснел, а взгляд, полный страха, вины и немой мольбы, уставился на брата. Рядом, съёжившись, сидела мать. Её лицо было серым, как пепел, одна рука бессильно лежала на колене дочери, другая теребила край старой юбки. Артём знал, что здоровье матери давно пошатнулось, что ей нельзя поднимать тяжести, что её часто одолевали недуги, от которых она отказывалась как следует лечиться.
— Присядь, сынок, — кивнула мать на свободное место рядом.
— Я постою. Что случилось? Ссора у вас с Дмитрием?
— Попал пальцем в небо, Артёмушка, прямо в самое яблочко, — прошептала мать, и голос её задрожал.
— Ну и что такого? Помирятся. В её-то годы все чувства — как весенний ветер, сегодня с одного края, завтра с другого.
Вероника прикрыла лицо ладонями, а плечи её задрожали.
— Жениться на ней он не желает, Артём, — продолжила мать, наклоняясь вперёд. — А нужно. Очень нужно.
Артём замер, уловив новый, тяжёлый смысл в этих словах. Он медленно перевёл взгляд на сестру, всё ещё воспринимавшуюся им как резвая девчонка.
— Как так? — вырвалось у него. — Как можно было допустить? Порядок ведь должен быть в жизни!
Сестра отвернулась, сжавшись в комок.
— Ругать теперь поздно, — голос матери стал канючащим, pleading. — Сделала глупость, сама понимает. Хотели бы тихо всё уладить, да он отказывается наотрез.
— Отказывается? — Артём почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Но вы же… вы встречались! Он же ухаживал!
В ответ Вероника лишь глубже ушла в себя.
— Не хочет, и всё тут! — заморгала мать. — Говорит, рано ему. Учёбу в городе продолжать собирается… Карьера…
В комнате повисла тяжёлая тишина, которую Артём нарушил взрывом возмущения. Он говорил громко, горячо, стучал кулаком по косяку, пытаясь достучаться до сестры, до матери, до невидимого присутствия несправедливости. Наконец, выдохшись, он спросил:
— Ладно. Значит, мне найти этого подлеца и объяснить ему, где раки зимуют? Заставить сделать как надо?
— Силу применить — можно, но вспомни, кто его отец, — мать подняла палец к потолку, — и кто мы. Не сравнить.
Артём сглотнул горький комок. Отец Дмитрия, председатель колхоза, был человеком влиятельным, уважаемым. Их же семья жила скромно, держалась на его заработках да на небольшом хозяйстве.
— И что же? Законы для всех одни! Найдём правду!
— А что люди скажут? — зашептала мать, снова гладя дочь по колену. — Осудят, засмеют. Пятно на всю жизнь. Не торопись. Выход есть другой.
— Какой? — насторожился Артём.
— Дмитрий говорит… согласится он жениться, если ты возьмёшь в жены его сестру.
Слова эти повисли в воздухе, словно удар грома среди ясного неба. Артём отшатнулся, будто от внезапного порыва ветра.
— Чтобы я… на Елене? На этой… Да никогда в жизни!
— Не губи меня, братец! — вскрикнула Вероника, и слёзы брызнули из её глаз ручьями. — Всё погибнет! Неужели тебе меня не жалко?
— И правда, Артёмушка, — подхватила мать, и в её голосе зазвучали привычные, заезженные нотки жертвенности. — Сестра в беде. Молодая, ошиблась. Теперь вся надежда на тебя, на твоё великодушие. И тебе самому пора о семье подумать. Елена — девушка тихая, работящая, характер золотой. Красота — дело наживное, а верная помощница в жизни дорогого стоит…
Артёму стало душно. Комната, наполненная сумерками и тяжёлым воздухом, вдруг показалась ему клеткой.
— С ума вы сошли! — вырвалось у него. — Не видать этого как своих ушей! Донашивали вы свою Веронику, лелеяли, вот теперь и расхлёбывайте! А я свою судьбу на эту амбразуру не брошу!
Он выскочил из комнаты, и всё в нём кипело. Он наскоро натянул рубаху, игнорируя причитания матери, повторявшей, как заклинание: «Пожалей, не губи!». Выкатив мотоцикл, он устремился в наступающие сумерки, давя на газ, пытаясь оставить позади и дом, и нелепое, чудовищное предложение. Перед глазами стоял образ Елены: нескладная, застенчивая девушка, чьё лицо действительно было усыпано веснушками, а черты казались невыразительными, простыми. В его памяти всплывали тонкие, всегда сжатые в неуверенной улыбке губы, и глаза, которые обычно смотрели куда-то мимо, будто стесняясь собственного взгляда. Нет, это было немыслимо.
— Ни за что! — крикнул он ветру, мчась к огням клуба.
— Ни за что! — повторил он уже шепотом, кружась в танце с Лидией. Но радости не было, лишь механическое движение и тяжкий камень на душе. Он танцевал, обнимал её, а мысли были там, в доме, за занавеской.
— О чём это ты? — уловила его шёпот Лидия, слегка отодвинувшись.
— Так… ничего. Домашние хлопоты.
— Ты какой-то рассеянный. Беспокоит что-то?
— Сестра приболела… Несерьёзно. Сами справимся.
Ни Вероника, ни Дмитрий в клубе так и не появились. Проводив Лидию, Артём направил мотоцикл к дому председателя. Он притаился в тени цветущих кустов и увидел в окне знакомый силуэт. Мягко постучал в стекло. Через мгновение Дмитрий вышел, натягивая на ходу куртку.
— Ну что, герой? — спросил Артём, закуривая. — Хорошо устроился?
— О чём речь?
— Я в курсе всего.
— А… Тогда ты знаешь и моё условие.
— Мы можем решить этот вопрос иначе. Официально.
— Пробуй, — Дмитрий пожал плечами. — Заставят — распишусь. Но счастливой сестру твою не назовут. И ребёнка моего я не признаю никогда. Сама сбежит.
— Я не понимаю! — голос Артёма сорвался. — Ты же, казалось, был к ней не равнодушен! Разве так поступают?
— Пойми и ты, — в голосе Дмитрия зазвучала холодная расчётливость. — Нравится она мне, но не ровня. Слишком разные у нас семьи. Да и планы у меня другие.
— Как же так… — Артём сделал шаг вперёд.
— Короче, условие простое, — отступил Дмитрий. — Ты — моей сестре, я — твоей. Честный обмен. Моя мать извелась, что Елена век свой в девках просидит. Отец тебя, как зятя, поддержит. Думай!
Но Артём уже не слышал. Гнев затуманил его разум. Дмитрий скрылся за калиткой, бросив на прощание насмешливое: «Спокойной ночи!»
Последующие дни тянулись медленно и мучительно. Артём видел, как тает на глазах сестра, как тускнеет её взгляд. Его ярость сменялась чувством безысходности. Мать и Вероника окружали его, их мольбы слились в один непрерывный, изматывающий фон: «Соглашайся, спаси семью, ты же брат!». И в этой безнадёжности, в этой атмосфере всеобщего отчаяния, его сопротивление стало ослабевать. Он видел в глазах сестры не только мольбу, но и тень какого-то странного, почти чуждого расчёта. Может, Дмитрий что-то пообещал ей в случае его согласия? Или просто она слишком хорошо знала его доброе, отзывчивое сердце?
И он сдался. Без особой надежды, с камнем на душе, он отправился к Елене. Говорил с трудом, не глядя в её испуганные, широко раскрытые глаза. Предложение прозвучало сухо, почти как деловая формулировка. Она, запинаясь, смущённо кивнула. В тот момент он думал лишь о Лидии, о том, как больно будет ей узнать, о насмешках друзей, о долгой, безрадостной жизни рядом с нелюбимой женщиной. Он дал себе слово: это ненадолго. Как только ситуация уладится, он найдёт способ всё исправить.
На следующий день Вероника уже сияла. Мир с Дмитрием был заключён, свадьба назначена. Осенью они уехали в город. А в доме Артёма появилась тихая, почти незаметная Елена. Она походила на тень — не столько внешне, сколько внутренне. Дни её проходили в библиотеке, вечера — за аккуратными тетрадями, куда она с любовью зарисовывала травы и цветы, делая рядом мелкие, каллиграфические пометки. Со свекровью она находила общий язык, помогала по хозяйству, улыбалась тихой, светлой улыбкой. Но при появлении Артёма словно замирала, становясь ещё тише, ещё незримее.
Жизнь Артёма внешне мало изменилась. Работа, друзья, редкие мимолётные увлечения, в которых он пытался найти забвение. Дом был тихой пристанью, где его никто не тревожил, но и не радовал. Так продолжалось до того дня, когда он вдруг заметил, что лицо матери утратило землистый оттенок, на щеках появился здоровый румянец, а в движениях — забытая лёгкость.
— Это всё Леночка, — призналась она сыну. — Травками своими меня отпоила. Сборы особые составляла, каждый месяц новый. Никто так обо мне не заботился…
Впервые за долгое время Артём взглянул на жену не как на досадную помеху, а как на человека. Он попросил показать её тетради. И они заговорили. Сначала о травах, о книгах, потом о простых, бытовых вещах. Он начал замечать, что её лицо, лишённое броской красоты, обладает своей гармонией, а в глазах, когда она оживлялась, рассказывая о любимых растениях, горел тихий, тёплый свет.
Заболела она как-то внезапно: вялость, потеря аппетита. Он, по привычке, предложил свои, уже успевшие стать шуткой, травяные сборы. Она улыбнулась, и улыбка эта была какой-то особенной, таинственной.
— Мне сейчас травки не помогут, — мягко сказала она.
Первым родился сын. Артём, с замиранием сердца рассматривая крошечное личико, с облегчением обнаружил в нём свои черты. И мысль о том, чтобы оставить, растворилась сама собой. Он ощутил груз ответственности, новый, незнакомый, но твёрдый. А то, за что мы несём ответственность, во что вкладываем заботу, постепенно и незаметно прирастает к душе. Следом появилась на свет дочь, а затем и второй сын.
Были в его жизни и другие увлечения, мимолётные и не очень. Однажды одна из таких историй едва не зашла слишком далеко. Но когда встал вопрос выбора, он с удивлением осознал, что его дом, его тихая, надёжная Елена, смеющиеся дети — это и есть тот прочный берег, к которому неосознанно стремилась его душа. И он остался. Не из долга, а из suddenly открывшейся ясности.
Так и потекла их жизнь — ровная, глубокая, как полноводная река. Они вырастили детей, дождались внуков. Вместе встречали рассветы и провожали закаты, делили мелкие радости и тихие печали. Любовь ли это была? Или мудрая, выстраданная привязанность, переплетённая с уважением, благодарностью и тысячами общих воспоминаний? Сам Артём вряд ли смог бы дать точный ответ. Но в его взгляде, обращённом к жене, давно уже не было ни досады, ни холодности. Там поселилось спокойное, ясное чувство, похожее на тихое счастье.
А что же Вероника? Брак её с Дмитрием, построенный на столь шатком основании, не выдержал испытания временем. После восьми лет бурных ссор и недолгих примирений она сама подала на развод. Позже были другие попытки устроить личную жизнь, но ни одна не принесла ей того умиротворения, которого она, сама того не ведая, искала. Перешагнув порог зрелости, она поняла, что привыкла к собственной компании, к независимости, которую когда-то приняла за одиночество.
Под вечер Артём любил сидеть на крылечке своего дома. Он смотрел, как последние лучи солнца золотят верхушки яблонь в саду, где суетилась Елена, подвязывая кусты малины. Оттуда доносился смех внуков. Он делал глубокий вдох, и воздух, напоённый ароматом земли, скошенной травы и цветущей липы, казался ему напитком, дарующим покой. Жизнь, когда-то казавшаяся ему навсегда испорченной, обернулась иной стороной — не яркой и азартной, а прочной, тёплой, настоящей. И в этой подлинности, в этом тихом сиянии прожитых вместе лет заключалась своя, неизъяснимая красота, которую он теперь умел видеть и ценить сполна.
