1940 год. Она защищала дом с вилами, пока её тихая соперница спасала детей в стогу сена… И именно эту соперницу встретил на пороге её вернувшийся с войны муж
Солнце клонилось к краю неба, окрашивая облака в нежные, почти прозрачные оттенки персика и увядшей розы. Длинные тени от изб тянулись через немощёную улицу, сливаясь в единую сиреневую пелену. Воздух, ещё недавно знойный и густой, наполнился вечерней прохладой и терпким ароматом полыни, смешанным с дымком отдалённых очагов.
— Зо́я! Иван! А ну-ка, домой, сию минуту! — разнеслось по тихому двору.
На порог избы вышла Лидия. Она заслонила ладонью глаза от косых лучей, оглядела опустевшие качели, безмолвный колодезный сруб и покачала головой. Густые, тёмные волосы, выбившиеся из-под платка, касались её покрасневших от волнения щёк.
Нет никакого сладу с этими бесенятами! Ладно Ванюша, ему и четырёх нет, дитя малое, мир для него — одна большая загадка и игра. Но Зо́е-то уже восьмой пошёл, девчонка рослая, умная глазастая, а ветер в голове гуляет. Сама, вопреки строгому запрету, со двора смылась, да ещё и братишку за собой утянула, словно на грех.
Убедившись, что во дворе ни души, Лидия решительно шагнула за калитку, на проселочную дорогу, уже терявшую дневное тепло. Беспокойство, острое и колючее, сжало её сердце. Для пущей убедительности, почти не задумываясь, она сорвала с ракиты гибкую, упругую ветвь, обтрепала с неё листья.
— Зо́я! Откликнись! — снова позвала она, и её голос, обычно такой звонкий и властный, дрогнул, выдав тревогу.
В эту самую минуту из-за плетня соседнего подворья показалась Феодора. Вышла она неспешно, будто под вечернюю прохладу подышать, поглядела на Лидию, на зажатую в её руке ветку, и губы её тронула едва уловимая, знающая усмешка.
— Ох и голосистая ты, Лидок! — воскликнула соседка, опираясь руками в бока. — На кого это так распетушилась? Всю округу, чай, перебудила. Соловьём разливаешься.
— Тебя, поди, от сладкого сна оторвала? — откликнулась Лидия, и в её тоне зазвучали стальные нотки. — У тебя, Федя, забот-то — раз-два и обчёлся. Утреннюю дойку провела — и на боковую. А у меня детей полон дом, хозяйство, огород. Не до нег у меня.
— Так уж и полон, — фыркнула Феодора, сузив и без того маленькие глазки. — Двоих всего свет произвёл на свет, а туда же — важность на себя напускаешь.
— А хоть бы и двоих, — парировала Лидия, и презрение скользнуло в её взгляде. — Ты и одним-то не разжилась. Ни одному мужчине сердце не растревожила, не приглянулась. Хоть бы для собственной отрады дитя бы родила, да видно, не нашёлся на всём белом свете племенной бык для такой словоохотливой особы.
Алый, густой румянец залил щёки Феодоры. Закипела в ней обида, захотелось тут же, на месте, уязвить соседку, задеть за самое сокровенное, выцарапать из неё крик или слёзы. И мысль её, словно коршун, тут же метнулась к самому, как ей казалось, уязвимому — к Артёму, супругу Лидии.
— Ох и грубая ты, Лидка, — прошипела она, прищурившись ещё сильнее. — Язык-то у тебя будто наждаком подпилен. Взгляни-ка на себя — волосы-солома, лицо в поту да в земле. Баба-деревня, простушка! Бросит тебя Артёмка, хоть и не полный мужчина, а найдёт себе кралю попригляднее, помоложе.
— Попригляднее? — Лидия горько усмехнулась, но внутри что-то ёкнуло, замерло. — Это ты, значит, про себя изволишь рассуждать?
— А чего ж на меня-то пенять? — ехидно протянула Феодора. — Вокруг баб молодых, чистеньких, с городскими замашками — хоть пруд пруди. Ты одна, видно, с луны свалилась, ничего не замечаешь.
И вдруг Лидии показалось, что болтовня соседки — не просто так, не пустой звук. Словно знает Феодора что-то такое, что тщательно прикрывает намёками, да недоговаривает. Вон как глазами бегает, словно мышиные зёрнышки, и улыбка у неё какая-то сладковато-ядовитая. Неужели и вправду Артём присмотрел себе на стороне утешение?
От одной этой мысли, дикой и нелепой, по телу Лидии пробежала холодная дрожь. Ревнива она была от природы, пылкая, как пламя в печи. Никогда Артём не давал ей ни малейшего повода усомниться в своей преданности, но стоило кому-то обронить неосторожное слово, как крохотная, тлеющая где-то в глубине души искорка мгновенно разгоралась. Она превращалась в бушующий пожар, сметающий и разум, и терпение.
Слова Феодоры стали той самой спичкой. Будь сейчас рядом Артём, получил бы он по полной — и неважно, виноват или нет. Но где он, её ненаглядный? На работе, в колхозе, пропадает с утра до ночи. И вся ярость, вся накипевшая тревога обрушилась на голову болтливой соседки.
— Ах ты, язычная тварь!
— Да ты с ума посходила! — взвизгнула Феодора от неожиданного удара веткой и животного страха. Защищалась она отчаянно, но при этом и сама норовила ответить как можно больнее, не столько руками, сколько словами. Вырвала ветку, швырнула в пыль, но потасовка только разгоралась, переходя в нелепую, ожесточённую схватку.
— А я-то здесь при чём, коли супруг твой по сторонам глазёнки пялит! — не унималась Феодора, пытаясь ухватить Лидию за волосы. — Что вижу, то и ворочу! Погоди, придёт время, сама всё узришь, рекой слёзы зальёшь, да поздно будет! В школе, говорят…
Она что-то ещё бормотала, но Лидия, ослеплённая гневом, уже не разбирала слов. Она не заметила, как к месту перепалки, притихшие и испуганные, подошли дети. Ванюша расплакался тонким, жалобным плачем, а Зоя, побледнев, кинулась к взрослым, пытаясь растащить их.
— Мама! Тётя Федя! Да перестаньте же! — кричала девочка, обнимая мать за талию и пытаясь оттянуть её назад.
И лишь ощутив тонкие детские ручонки, впившиеся в её платье, Лидия очнулась. Как поняла она, что в этой нелепой сваре может пострадать дочь, так сразу отпрянула, отшвырнув от себя Феодору. Ни за что бы не отпустила она обидчицу, кабы не ребёнок. Заслонив собой Зою, она лишь кулаком погрозила в сторону соседки, которая, отдыхаясь и поправляя платок, поспешно скрылась за своим плетнём.
Дом Лаврухиных частенько сотрясался от материнских окриков, гудел, как улей. Но таков уж был нрав у Лидии — шумный, стремительный, как весенний паводок. Она могла вспыхнуть, как порох, от любой мелочи, но, выпустив пар, столь же быстро оттаивала, становясь улыбчивой, ласковой, почти озорной. Она осыпала детей поцелуями, прижималась к мужу, и любая работа — будь то дома, в огороде или на скотном дворе — в её руках спорилась, кипела.
Артём давно свыкся с огненным темпераментом своей половины. Такой — несдержанной, но безудержно искренней — он полюбил её ещё девчонкой, и чувства его за годы не остыли, а лишь ушли вглубь, стали тише и прочнее. Сам он был человеком спокойным, основательным, молчаливым, но с характером кремнёвым, да и силой физической не обделён. Беда случилась с ним давно: лишился он правой руки по локоть, когда вступил врукопашную с матёрым волком, защищая колхозный молодняк.
Но не сломила его эта потеря. Не стал он ни немощным, ни жалким. Работал Артём на совесть, не хуже других, и в колхозе его уважали, ценили за честность и смекалку. Слово своё он держал железно, справедливости был хранителем, перед трудностями не сгибался. И даже с одним рукавом недостатка во внимании женском не испытывал — нравился он многим: статен, широк в плечах, лицом красив, взгляд тёмных глаз — прямой и открытый.
Лидия Лаврухина, самая бойкая и звонкая девка во всём Воробьёво, с самого начала приворожила его. Но главное — была она верной, преданной душой, без фальши и притворства. Что на сердце — то и на языке. А ещё вдали от посторонних глаз превращалась она в нежную, заботливую хозяйку, мужнину волю блюла, его берегла. Всегда находила тёплое слово, когда на душе у Артёма было пасмурно. Потому и терпеть её буйные всплески ему не составляло труда. Любил он её тихо, но крепко, о других женщинах и помыслить не смел. Уверен был, что с своей Лидой доживёт до седин — в любви, труде и согласии. Но у жизни, увы, на каждого свои, подчас неведомые, чертежи.
В тот вечер, проводив детей в избу, Лидия дала им нехитрые поручения по хозяйству. Сама же, неожиданно притихшая, опустилась на табурет перед старым, с потускневшей амальгамой, зеркалом. Взглянула на своё отражение — и сердце сжалось от непривычной горечи.
«А ведь правду молвила Федя, — пронеслось в голове. — На старуху смахиваю. Лицо загрубевшее, волосы вихром, одежда простая, рабочая. А годы-то ещё не вечерние…»
Подумала она в тот миг о муже. Красивый он мужчина, пусть и с изъяном. Частенько, украдкой наблюдала за ним Лидия, и сердце её наполнялось тихим, гордым счастьем. А ночами, прижавшись к его мощному, тёплому плечу, забывала она и об усталости, и о тревогах, и сон приходил к ней скорый и безмятежный.
«А Лёшенька-то мой думает ли обо мне так же? Замечает ли?» — мысленно спросила она себя, и зеркало тут же дало безрадостный ответ.
Вот ведь как жизнь устроена несправедливо! Женщина красива, лишь пока кудри уложены, платье праздничное, щёки нарумянены. А стоит выйти в поле, на огород — вся красота мигом слетает, остаётся только суровая, работящая плоть. А мужчина, коли хорош, так хорош всегда. Артём, когда дрова колет одной-единственной рукой — загляденье! И пятна пота на его простой рубахе только подчёркивают эту суровую, настоящую стать.
«Неужели и впрямь Федя не врала? — прошептала Лидия, не отрываясь от своего отражения. — Неужто и правда глаз его дрогнул, устремился к другой? Вокруг ведь молодёжи хватает, не обременённой заботами. Да и замужние наши, на людях-то, всегда стараются принарядиться, приосаниться».
Вскочила она со стула, налила в таз воды из кринки и принялась умываться с необычным тщанием. До банного дня далеко — не ходить же в таком виде! Грязь на лице была не только от земли, но и от недавней стычки с соседкой. Привела себя в порядок, надела почти новый сарафан с вышивкой на груди, аккуратно повязала свежий платок. Но на душе, несмотря на внешние перемены, легче не стало. Тревога, посеянная злыми словами, пустила в её сердце тонкие, цепкие корни.
— Лидуня моя, — раздался у порога тихий, грудной голос.
Артём вернулся, и взгляд его, всегда такой внимательный, сразу отметил необычную опрятность жены, её притихшую, сосредоточенную стать. Обнял он её одной рукой, прижал к себе на мгновение, шепнул что-то ласковое на ухо, и тепло от его дыхания растопило лёд в душе Лидии, но ненадолго.
Он сел за стол, и тут же мимо пронесся Ванюша, словно вихрь. Артём ловко подхватил сынишку единственной рукой, усадил на колени, потрепал по светлой макушке.
— Ну-ка, поведай, озорник, — спросил он с притворной суровостью, — какие сегодня подвиги совершил?
Ваня залился беззаботным смехом, глядя на отца сияющими глазами.
— Ваня сегодня молодцом был, почти не шалил, — с улыбкой вступилась Зоя, подходя ближе.
— Дочка моя ненаглядная, — отозвался Артём, и взгляд его смягчился, наполнился безмерной нежностью. Он крепче придержал сына и чуть склонился к дочери. Зоя поняла это движение и сама прильнула к его плечу.
Сердце Лидии забилось в унисон с этой мирной, семейной мелодией. Она любила свою семью больше жизни, и такие мгновения были для неё как глоток родниковой воды в зной. Сейчас ей не хотелось ни о чём беспокоиться, хотя Зоя так и не прополола грядки, а Ваня умудрился стащить и пролить немного малинового варенья. В душе её царил покой, покатый и светлый. Но всё переменилось в одно мгновение.
— Пап, а когда ты сможешь в школу прийти? — спросила Зоя, поднимая на отца серьёзные глаза. — Элеонора Павловна всё спрашивает.
Лидии показалось, что Артём едва заметно вздрогнул. Она с удивлением перевела взгляд с дочери на мужа.
— На что это отцу твоему в школу? — спросила она, и в голосе её прозвучала лёгкая настороженность. — Ты, чай, провинилась в чём, а матери признаться боишься? Чего ж она меня не зовёт?
— Нет, нет! — весело рассмеялась Зоя. — Просто папа же скамейки для нашего класса делал, обещал ещё зайти проверить, как они служат, да всё никак не соберётся.
— Скамейки? — удивилась Лидия, и в душе снова кольнуло. — Какие ещё скамейки? У отца твоего одна длань, а он на всю школу лавки мастерит?
— Да полно тебе, — поспешил вставить слово Артём, — делов там — на час. И не мастерил я их с нуля, а подлатывал, что ребятня нашкодила. Они мне в подмоге были, я больше руководил.
— И делал! Новые совсем делал! — с гордостью воскликнула Зоя, обнимая отца за шею. — Я помню, три дня кряду после работы в школе пропадал! Пилил, строгал, прилаживал!
Артём, обычно такой сдержанный, вдруг покраснел, будто пойманный на чём-то. Лидия же смотрела на него, и в её глазах читалось сначала недоумение, а затем — растущее смятение.
— Три дня… на школьные скамейки? — проговорила она медленно. — У тебя своих забот полон рот, а ты ещё и всем подряд помогаешь? Пойду-ка я, поговорю с этой учительницей. Так поговорю, что и просить тебя больше ни о чём не посмеет!
— Брось, Лида, — с лёгкой досадой отмахнулся Артём. — Потому я и не говорил. Помог — и ладно. Зое приятно, что её отец в школе руку приложил.
— Очень приятно! — подтвердила девочка.
Махнула Лидия рукой, поняла — спорить бесполезно. Таков уж её Артём. Ни один мужик в округе, будь он хоть семи пядей во лбу, на такое бы не сподобился. А её Лёшенька — особенный. И хотя история со скамейками обрела логичное объяснение, холодок, пробежавший по душе, не исчез. Он слился с тенью от слов Феодоры, образовав смутное, тягостное предчувствие.
Конечно, со временем история со скамейками потускнела, отошла на задний план. Да и слова соседки-сплетницы постепенно забылись, ведь далеко не всё из её ядовитого лепета Лидия восприняла всерьёз. Старая дева Феодора жила чужими радостями и горестями, а чужие семейные счастья ей, казалось, и вовсе покоя не давали. Стоило ли принимать её слова близко к сердцу?
И всё же с того самого дня Лидия стала меняться. Прежние шумные скандалы и окрики почти исчезли из дома. Она стала задумчивой, часто уходила в себя, будто прислушивалась к какому-то внутреннему голосу, к тихому шелесту собственной души. Она стала замечать в поведении Артёма едва уловимые странности. Нет, он по-прежнему был ласков и внимателен к ней и детям, откликался на каждую её просьбу, но что-то неуловимое, почти эфемерное, изменилось в самой атмосфере между ними. Его взгляд порой становился отсутствующим, устремлённым в какую-то даль, недоступную ей.
Своими сомнениями Лидия поделилась с сестрой, Таисией. Та жила в соседней избе, и семьи их были дружны.
— Надумываешь ты, сестрёнка, — покачала головой Таисия, слушая её сбивчивый рассказ. — Сама же твердишь — всё по-старому. Откуда же чёрные мысли берутся?
— Да не мысли это даже, — вздохнула Лидия, глядя куда-то мимо сестры. — Скорее… пустота какая-то. Тишина. Будто между нами выросла тонкая, невидимая стена.
— Тогда, может, это с тобой что? — осторожно предположила Таисия. — Головой, небось, стукнулась, когда с Федей-сплетницей каталась? А то я погляжу — тихая стала, как монашка. Зоя ко мне бегала, говорила, мама совсем ругаться перестала.
— Потому и молчу, что не могу понять, — призналась Лидия. — Десять лет мы с Лёшенькой бок о бок. Знаю я его, как свои пять пальцев. По одному вздоху, по движению брови вижу, когда у него на сердце непогода. А теперь… А ещё эта Федора…
— Да выбрось ты Федору из головы! — нетерпеливо воскликнула Таисия. — Голова у неё ветром набита. Мелет, что в язык попадёт. Своей жизни нет — вот и в чужие окна заглядывает. Сама, поди, по Артёму твоему сохнет, вот и яд источает.
Замолчала Лидия. В памяти её всплыли обрывки той перепалки, бормотание Феодоры себе под нос уже после драки. Будто бы про школу что-то бормотала, и про… Элю? Или не про Элю? Да и не про школу, вроде. Свои путаные воспоминания она передала сестре. Та вдруг побледнела, а затем густым румянцем залились её щёки.
— Элеонора… — прошептала она чуть слышно.
— Ты чего так вспыхнула? — насторожилась Лидия. — Знаешь что-то? Хотя… что ты можешь знать? Может, и не имя это было вовсе, а просто «вера» какая…
— Бывает и так… вот только…
— Чего «только»? Говори, не томи!
— Обещай только — не закипишь сразу, как самовар. Не станешь кричать и руки ломать. Скажу, как есть, — строго предупредила Таисия.
— Говори уж. Не стану кричать.
— Ты ж сама знаешь, Артём твой мужчина видный, и бабы на него всегда заглядывались.
— Знаю. И что с того? Он же всегда только ко мне шёл. Напоминала, конечно, что будет, коли загуляет, но он только отмахивался, да говорил, что кроме меня ему никто не нужен.
— Да не об этом речь! — перебила её Таисия. — Просто слухи разные ходили раньше, да быстро затихали, потому как честен твой Артём и верен душой. Таких поискать. А вот как эта учительница в селе появилась… снова зашептались.
— Какая учительница? — вскочила Лидия, будто её ужалили.
— Ну, эта, городская, молодая. Домик ей на выселке выделили, — ответила Таисия, избегая взгляда сестры. — Элеонора, кажется… Павловна, вроде.
Будто ледяная вода хлынула на Лидию. Вот она, разгадка! О какой «Вере» толковала Феодора! И скамейки… те самые злополучные скамейки!
— Да ты не кипятись раньше времени! — ухватила её за руку Таисия. — Слухи — они и есть слухи. Как и прежде, пустые, в этом я уверена. Потому и молчала, не передавала тебе всякие там пересуды — мало ли что народ болтает.
— Народ болтает, что у моего мужа пассия на стороне, а я, выходит, крестиком да молитвой спасаться должна? — горько усмехнулась Лидия.
Покачала головой Таисия. Нет, никто не говорил об Элеоноре Павловне как о любовнице Артёма. И в этом была самая большая странность этих новых слухов. Никто не утверждал, что видел их вместе в недобрый час, да и откуда пошла такая молва — было неясно.
— Мужик у тебя золотой, Лидонь, — тихо проговорила Таисия. — Потому не терзай его понапрасну. Не стал бы он связываться ни с какой Элеонорой, ни с кем другим. Но… присмотрись сама, осторожно. Может, всё само и прояснится.
Руки у Лидии дрожали ещё долго после ухода сестры. Раньше слухи были простыми, понятными, вздорными. Теперь же всё обрело зловещую глубину и неясность. Да и в объекты сердечного интереса Артёму записали не простую сельскую бабу, а женщину образованную, городскую, учительницу. Страшно захотелось Лидии увидеть эту Элеонору Павловну ещё раз. Видела она её мельком лишь однажды — хрупкая, темноволосая, с тихими движениями. Полная противоположность ей, Лидии — пышущей здоровьем, шумной, земной. Решила она как-нибудь заглянуть в школу. Авось, и прояснится что.
А Артём уже несколько недель нёс в душе тяжкий, незнакомый груз. Он любил свою Лиду, свою семью, и мысль о том, что какая-то другая женщина может занять в его сердце место, казалась ему кощунственной. Однако с той самой первой, случайной встречи с учительницей его дочери в нём будто что-то перевернулось.
Он шёл с Зоей из колхозной конторы, обсуждая что-то, и дочь, увидев впереди небольшую, скромно одетую женскую фигурку, радостно замахала рукой.
— Здравствуйте, Элеонора Павловна!
— Здравствуй, Зоя, — улыбнулась та, и её взгляд мягко скользнул на Артёма.
И в этот миг он почувствовал себя нелепо, скованно, почти по-мальчишески. Не было в нём привычной уверенности, не вспыхнула дерзкая искра интереса. Рядом с этой хрупкой, интеллигентной женщиной он вдруг ощутил всю свою грубоватую простоту, заметил неуместное пятно на рукаве рубахи, почувствовал желание поправить волосы.
Ему отчаянно захотелось… понравиться ей.
Зоя щебетала без умолку, и Артём был бесконечно благодарен дочке за этот поток слов, потому что сам он словно онемел. И не знал он в тот момент, чего хочет больше — исчезнуть с глаз долой или стоять так вечно, слушая её мягкий, ровный голос и глядя в эти тёмные, глубокие глаза, которые при ближайшем рассмотрении оказались не чёрными, а тёмно-синими, как ночное небо перед рассветом.
С удивлением рассматривал он её волосы, убранные в тугую, идеально ровную косу. Ни один волосок не выбивался из строгого плетения. У Лидии же непослушные кудри всегда норовили вырваться на волю, и это казалось ему милым, живым. А здесь была иная, непривычная ему аккуратность, сдержанная красота.
И вот он уже слышал свой собственный голос, обещающий зайти в школу и подлатать парты.
— Ох, да вам, наверное, это будет сложно, — с деликатным сожалением произнесла Элеонора, кивнув на его пустой рукав.
— Я привык справляться, — ответил он с кривой, но твёрдой улыбкой. — За столько лет.
— Как замечательно, — сказала она, и улыбка её стала чуть шире, теплее. — Тогда я попрошу старшеклассников вам помочь.
Зоя побежала дальше, а он развернулся и пошёл рядом с учительницей к школе. Было неловко, но невыразимо приятно. Он осмотрел класс, наметил, что нужно починить.
— Большое вам спасибо, вы просто находка! — сказала она, и в её словах была такая искренняя признательность, что ему захотелось сделать для неё что-то ещё, большее.
— Я сделаю несколько новых скамеек, — выпалил он, и снова был вознаграждён её сияющим взглядом.
Свои обязательства в колхозе Артём выполнял исправно, пользовался уважением, поэтому время для помощи школе выкроил без труда. Несколько дней он приходил, работал, иногда они разговаривали — о книгах, о детях, о далёком городе, из которого она приехала. Он выбирал время, когда в школе никого не было. Ему нравилось быть рядом с ней, такой другой, спокойной, будто пришедшей из иного, упорядоченного мира. Его взгляд, уставший от суеты и тяжести, отдыхал на её тонких, точёных чертах.
Что это было, он и сам понять не мог. К жене своей он относился с прежней нежностью и заботой. Более того, будто пытаясь заглушить внутренний разлад, он стал ещё внимательнее к Лидии, ещё ласковее с детьми. Ни на миг не допускал он мысли об уходе, об измене. Но душа его, тихая и верная, вдруг раскололась надвое.
И случай представился. Будто бы невзначай проходя мимо её домика на окраине, он встретил Элеонору. Избёнка была старенькая, предоставленная сельсоветом.
— Как вам живётся здесь? — спросил он.
— Привыкаю, — ответила она. — Но крыша течёт, когда дождь. Не знаю, как быть.
— Зимой под снегом совсем худо будет, — покачал головой Артём. — Давайте я займусь вашей кровлей.
Дом стоял в стороне от основных улиц, и Артём помогал ей, не привлекая лишнего внимания, лишь изредка привлекая в помощь молчаливого соседского подростка. Вопрос, почему он скрывает эти визиты от жены, он старался не задавать себе, боясь ответа.
Учительница, казалось, тоже не видела в его помощи ничего предосудительного. Во всяком случае, так ему казалось. Но однажды им пришлось поговорить о том, что медленно, неотвратимо росло между ними.
— Элеонора Павловна, трубу надо бы прочистить, — сказал он как-то. — Я завтра зайду.
— Не надо, — тихо, но твёрдо ответила она, опустив глаза.
— Как это не надо? Сами не справитесь.
— Если не справлюсь, попрошу помощи у соседей. А вас… вас я попрошу больше не приходить.
Он замер, поражённый. — Но почему? Я же… я справлюсь.
— Дело не в руке. Совсем не в ней. — Она покачала головой. — Вам нельзя сюда ходить. У вас семья.
— Но я же… — начал он и запнулся, не находя слов.
— Пожалуйста, идите домой.
Ушёл он тогда, пытаясь вычеркнуть её из мыслей. Но не получалось. Он стал ещё нежнее с женой, ещё больше погрузился в работу, в заботы о доме. А в голове всё звенел её тихий голос. Будто воздуха не хватало. Он потерял часть себя и не мог её найти. Но лицо его оставалось спокойным, только глаза иногда становились глубже, печальнее.
А когда чувство стало понемногу утихать, его спросила дочь. Сказала, что учительница спрашивает о нём. Про скамейки. И все его благие намерения рассыпались в прах. На следующий день он был в школе. Застал её одну. И по одному её взгляду, полному немой тоски и радости, всё понял.
— Я ждала вас, — прошептала она. — Как же я корила себя за те слова…
— А я ждал, что вы позовёте, — тихо ответил он, чувствуя, как всё внутри замирает, а затем вспыхивает жарким, стыдным пламенем.
— Что же нам делать? — спросила она, и в голосе её звучала беспомощность. — Как мне жить, зная о вашей семье?
— Я что-нибудь придумаю, — сказал он, зная, что ничего придумать не может. Но в тот миг это не имело значения.
Романа, в привычном понимании, между ними не случилось. Были редкие, осторожные встречи, долгие разговоры взглядами, тихие беседы. Они оба понимали — Артём не оставит семью. Но и оборвать эту тонкую, невидимую нить, что связала их души, они уже не могли. Порой он уговаривал её устроить свою жизнь, выйти замуж. Но при мысли, что рядом с ней может появиться другой, его охватывала слепая, бессильная ревность. Так и жили они — в тихом, тайном страдании, то мучая, то согревая друг друга своим невысказанным чувством.
Лидия не могла выбросить из головы подозрения. Порой она ругала себя за эту слабость, за несвойственную ей мнительность. Не в её характере было ходить вокруг да около! Раньше бы она напрямую спросила, устроила бы шумный разбор, добилась бы правды. Но теперь что-то удерживало её — смутное, горькое предчувствие, что правда эта может оказаться страшнее простой измены.
Выбрав время, она направилась в школу после уроков. И, подходя к покосившемуся забору школьного двора, увидела, как из двери выходит её Артём.
Она ускорила шаг, и они столкнулись лицом к лицу. Испуг, мелькнувший в его глазах, был красноречивее любых слов.
— Лида? Ты чего здесь?
— А ты чего? Работа колхозная вся сделана? Так дома дел невпроворот. Чего здесь околачиваешься?
— Помогал… доску укрепить, — растерянно ответил он, и ложь была написана на его лице крупными буквами.
— Доску? — с горькой усмешкой переспросила Лидия. — А что с доской-то приключилось?
— Сорвали ребята озорные. Элеонора Павловна попросила… — начал он и замолчал, увидев в её взгляде холодное, пронзительное презрение.
— А сама-то на что? Слабенькая очень, доску поднять не может? Мужиков других в селе не осталось? Старшеклассники все по домам разбежались?
— Лидонь, не заводись ты…
— А я и не завожусь. Сама сейчас пойду и всё выясню.
— Да куда ты?
— К учительнице твоей пойду! Спрошу, как доска у неё там поживает!
Артём побледнел. Попытался взять её за руку, отвлечь, но она резко отстранилась.
— Пусти!
И не успела она сделать и шага, как дверь школы снова открылась. На пороге появилась Элеонора Павловна. Растерянность и испуг, мелькнувшие на её лице при виде Лидии, были последним, окончательным подтверждением.
— Здравствуйте, Лидия Григорьевна, — едва слышно произнесла она.
— Здрасьте, здрасьте, Элеонора Павловна, — с ледяной вежливостью ответила Лидия. — Уходите уже? А поговорить со мной не желаете?
— О чём? — спросила учительница, не поднимая глаз.
— Да как же о чём? Об учёбе дочери моей. Об успехах. Или вы уже всё мужу моему доложили?
— Да, об учёбе Зои я Артёму Степановичу всё рассказала, — кивнула Элеонора, стараясь говорить ровно.
— Стало быть, только за этим он к вам и ходил? — вкрадчиво спросила Лидия.
— Да… за этим.
— А с доской-то что? — едко рассмеялась Лидия, и смех этот был похож на стон. — Это вы у моего мужа спросите! Он расскажет, как у вас тут доски со стен срываются. Эх, плохо вы, учительница, за хозяйством смотрите. Всё, видать, о чужих мужьях думаете!
Элеонора вспыхнула, но не нашлась, что ответить. Она смотрела то на Артёма, то на Лидию, и губы её чуть дрожали.
— Идите, Элеонора Павловна, — глухо произнёс Артём. — Я сам поговорю с женой.
Учительница кивнула, словно приговорённая, и быстро пошла прочь, не оглядываясь.
— Лидуня… не было между нами ничего, — сказал Артём, глядя ей прямо в глаза. — Не было. Поверь.
— Отчего ж не верить? — тихо ответила она, и слёзы, наконец, вырвались наружу, потекли по её щекам, оставляя блестящие дорожки. — Слишком хорошо я тебя знаю, Лёшенька. Ты не из тех, кто по чужим постелям шастает. Но предал ты нас… иначе. Головой ты здесь, а сердце — там. Предал тихо. Это страшнее.
— Лида… — он протянул к ней руку, но она отшатнулась.
Он не знал, что сказать. Будь между ним и Элеонорой что-то плотское, он мог бы покаяться, поклясться, что этого больше не повторится. Но как он может пообещать не думать? Не чувствовать? Как может вырвать из сердца ту тихую, щемящую нежность, что поселилась в нём?
— Скажи мне, Лёша, — сквозь слёзы прошептала она, — что у тебя к ней? Что?
— Не знаю, — честно, с отчаянием ответил он. — Клянусь, не знаю.
Боль, что пронзила Лидию, была острой и чистой. И страшно было оттого, что столкнулась она с бедой незнакомой, против которой нет ни крика, ни ссоры. Шла она домой, и рыдания душили её. Артём шёл следом, в нескольких шагах, чувствуя, как внутри него — лишь пустота и тупая, безысходная боль. Впервые в жизни он не знал, как жить дальше.
Так и зажили Михайловы — рядом, но врозь. На людях — по-прежнему крепкая семья, а за порогом — тишина, натянутая, как струна. Лидия не показывала мужу слёз, зная, что он бросится утешать, может, даже что-то пообещает. Но не хотела она вымаливать его любовь жалостью. Он должен был сделать выбор сам. И хотя Артём оставался заботливым отцом и мужем, Лидия чувствовала — не цела его душа. Мучается он, и их обоих мучает.
— Да перестань ты себя изводить! — сердилась на неё Таисия. — Совсем иссохла, тенью стала! Ещё чуть-чуть — и слетишь, как пушинка.
— Не могу, Тасенька, — качала головой Лидия. — Сердце ноет. С тех пор, как узнала… ни сна, ни покоя. Смотрю на него и вижу… другого.
— А не смотри! — горячилась сестра. — У других-то как? Редкий мужчина за жизнь не споткнётся. А твой — верный. Сама говоришь — ничего не было.
— Оттого и хуже, — признавалась Лидия. — Глаза у него другие… Заботится пуще прежнего, детей на руках носит. А чужой он мне. По другой тоскует.
— Не понимаю я тебя, — вздыхала Таисия. — Грех тебе жаловаться. Счастливица ты. Десять лет он терпел твой норов. И сейчас терпит! С жиру, сестра, бесишься. Иди домой и больше с такими речами не приходи.
Шла зима, наступала весна. А в доме Михайловых время будто застыло. Как хотелось Лидии узнать, видится ли Артём с учительницей, но спросить напрямую она не решалась. Боялась окончательного ответа.
А в июне 1941-го грянула гроза, перед которой померкли все личные бури. Война. Весть о нападении прокатилась по селу леденящим душу набатом. И всё, о чём болели души, о чём спорили и плакали, стало вдруг мелким, ничтожным.
Артём не испытывал радости оттого, что его, инвалида, на фронт не брали. Стыдился даже, провожая односельчан. Но Лидии, конечно, не говорил об этом. Странное дело — с началом этой всеобщей беды в их доме будто наступило перемирие. Может, общий страх за детей, за страну примирил, а может, уход товарищей напомнил о хрупкости бытия. Лидия перестала ловить каждый взгляд мужа, искать в нём измену. Он рядом — и слава Богу. Артём с благодарностью принял это затишье и твёрдо решил поставить точку в своих чувствах к Элеоноре.
Но как оборвать то, что живёт в сердце? Их редкие встречи были мимолётны, почти случайны. Но стоило их взглядам встретиться, как обоим становилось ясно — связь эта не рвётся.
«Довольно, — твердил себе Артём. — Хватит. Никаких встреч».
И ему почти удавалось сдержать слово. Но однажды Зоя пришла из школы заплаканная.
— Элеонора Павловна сильно заболела, — сказала она. — Говорят, воспаление лёгких. Может… не выжить.
Артём побледнел как полотно, хотя пытался сдержаться. Лидия печально наблюдала за ним. Его глаза, полные немого ужаса и тоски, кричали красноречивее любых слов. Он отворачивался, но разве мог обмануть женщину, знавшую его душу наизусть?
— Иди, — сказала она глухо, без упрёка, почти без эмоций. — Иди к ней. Не мучайся. Видно, судьба такая.
— Лида, я… просто должен проведать. Она одна. Может, помощь нужна, — пробормотал он, уже надевая телогрейку.
— Иди, — просто кивнула она. Глаза её были сухими и пустыми.
— Я вернусь, — сказал он на прощанье.
Лидия промолчала. Она смотрела, как он выходит за калитку, и только когда его шаги затихли в вечерней тишине, опустилась на лавку и заплакала. Горько, безнадёжно, навзрыд.
Элеонора не умирала. Но болезнь была серьёзной. Увидев Артёма на пороге, она заплакала — от слабости, от стыда, от непрошеной радости.
— Мы так давно не виделись, — прошептала она.
Он хотел сказать, что видеться им больше не нужно, но слова застряли в горле. Не смог он оставить её одну, беспомощную. И впервые остался в её доме не на час, а на всю ночь, ухаживая, поя травяным отваром, меняя холодные компрессы.
Лидия проплакала не одну ночь. Она была уверена, что, несмотря ни на что, Артём вернётся. Но его не было ни на следующий день, ни через день. Он появился на пороге лишь через неделю. И хотя готова была Лидия обрушить на него всю боль и обиду, увидев его лицо — осунувшееся, решительное и бесконечно далёкое, — она замерла.
— Ты уходишь, — произнесла она, и это был приговор, а не вопрос.
— Ухожу… на фронт, — тихо ответил Артём. — Пришёл попрощаться.
— Как на фронт? — ахнула она. — Тебя же не возьмут! Руки нет!
— Устроюсь. Бумаги разносить, связистом, — коротко бросил он. — Договорился уже. С Палычем, который в военкомате теперь.
— Лёшенька, постой! — взмолилась она, кидаясь к нему. — Я всё прощу! Всё забуду! Хочешь — к ней иди, хочешь — оставайся! Но не на войну… это верная гибель для тебя!
Он мягко, но неумолимо отстранил её.
— Лидуня, так больше нельзя. Я мучаю тебя, мучаю её, мучаю себя. Я уйду. Всем будет легче.
— Обними меня хоть на прощание, Лёша! — рыдала она, понимая, что не в силах ничего изменить.
Он на мгновение замер, будто колеблясь. Потом резко, почти грубо притянул её к себе, прижал так сильно, что кости затрещали, поцеловал в мокрые от слёз волосы и, не оглядываясь, вышел в хмурое утро.
Прошло полгода. Артём, устроившись почтальоном при штабе, ушёл на фронт. Лидия выплакала всё, что могла, а потом жизнь, суровая и требовательная, вновь взяла своё. Она работала в колхозе за двоих, растила детей, держала дом. Как ни странно, после его ухода на душе стало тише. Не нужно было больше гадать, ловить взгляды, терзаться ревностью. Всё упростилось до предела — выжить, сохранить детей, дождаться весточки.
Письма от Артёма приходили редко, короткие, скупые. Он писал, что жив, здоров, спрашивал о Зое и Ване. Она отвечала так же коротко, сообщая главное.
Настоящий ужас накрыл село, когда стало известно, что немцы заняли соседнюю деревню. Война, доселе далёкая, вползла в их жизнь чёрной, зловонной тенью. Лидия ждала всего — бомбёжки, разорения, смерти. Но чего она никак не ожидала, так это увидеть на своём пороге Элеонору Павловну.
Женщина стояла, похудевшая, бледная, в стареньком пальто, не по сезону лёгком.
— Чего тебе? — холодно спросила Лидия, перекрывая собой дверь.
— Простите, что пришла… — голос Элеоноры дрожал. — Знаю, как вам противно меня видеть. Но…
— Мой муж мог бы быть сейчас здесь, с нами, — прервала её Лидия. — Из-за тебя он ушёл. С одной-то рукой… долго ли ему там продержаться?
— Так он… жив? — в глазах Элеоноры вспыхнул слабый, болезненный огонёк надежды.
— Жив, — кивнула Лидия и с удивлением посмотрела на гостью. Что ей нужно?
— Лидия Григорьевна… я виновата перед вами. Не посмела бы прийти, но… Артём Степанович обещал писать. А писем нет. Ни одного.
— И что? — подняла бровь Лидия. — Не пишет?
Элеонора молча покачала головой. Лидия вздохнула.
— Пишет. Редко. Всё о детях спрашивает.
— Умоляю вас… — прошептала Элеонора, и слёзы покатились по её щекам. — Если что… если станет известно что-то… дайте мне знать. Хоть словечко.
— Да ты бесстыдства своего никакого не имеешь! — с силой выдохнула Лидия. — Убирайся!
Элеонора кивнула, повернулась, чтобы уйти. Но не сделала и шага, как замерла, потом резко рванулась назад, в сени. Лидия уже схватилась за кочергу, но увидела лицо учительницы — иссиня-бледное, искажённое чистым, животным ужасом.
— Там… немцы. Идут по улице. Надо бежать. Сейчас же.
— Куда я побегу? — прошептала Лидия, и её собственная злоба мгновенно испарилась, уступив место тому же слепому страху.
Из горницы выскочили дети. Элеонора приложила палец к губам. Они притихли, инстинктивно прижавшись к матери.
— Лидия Григорьевна, нам некогда ссориться! — тихо, но отчаянно настаивала Элеонора. — Они жгут дома, забирают людей… Надо прятаться! В лес, пока не поздно!
— Я из дома своего никуда не уйду! — с трудом выговорила Лидия, но в голосе её уже не было прежней уверенности.
— Тогда пустите хоть детей! Уведу их, спрячу! Умоляю вас! — Элеонора смотрела на неё умоляюще, и в этом взгляде не было ничего, кроме искреннего ужаса за чужих детей.
Миг колебания — и Лидия кивнула. Резко, будто отдавая самый дорогой приказ.
— Зоя, Ваня, слушайтесь Элеонору Павловну. Идите за ней. Через огород, в лес. Ждите, пока всё не стихнет.
Она наскоро, судорожно обняла детей, впилась губами в их макушки, потом оттолкнула к учительнице.
— А я буду дом свой защищать. Который ваш отец строил.
Тот страшный день Зоя помнила в мельчайших деталях всю свою долгую жизнь. Элеонора Павловна, обычно такая хрупкая, вела их через огороды с железной решимостью. Ваня плакал, просился к маме. Учительница закрывала ему рот ладонью, шепча: «Тише, тише, солнышко». В лесу они затаились в овраге. Ночью, услышав вдалеке shouts и выстрелы, Элеонора решила вернуться, чтобы разузнать. Дети наотрез отказались оставаться одни. Шли они обратно, пробираясь тёмными полями, и Зоя увидела зарево над своей деревней — не привычное, тёплое сияние окон, а зловещее, пульсирующее пламя пожаров.
Элеонора, не раздумывая, завела их под огромный, необмолоченный стог сена на краю поля. Там они и просидели, затаившись, слыша рядом грубую чужеземную речь, топот сапог, скрип телег. Даже когда звуки отступили, они боялись пошевелиться до самого рассвета.
На рассвете они выбрались. Деревня была тиха, но тишина эта была мёртвой. Их дом… от дома остались лишь обгорелые, чёрные бревна, да печь, одиноко торчавшая, как надгробный памятник. Лидии нигде не было. Потом, много позже, соседи расскажут, как она с вилами бросилась на немецкого офицера, когда тот попытался выгнать её на улицу. Как успела ранить его, прежде чем очередь из автомата навсегда оборвала её песню…
ЭПИЛОГ
В опустевшем, но уцелевшем доме Таисии нашли приют трое — Элеонора Павловна, Зоя и Ваня. Немцы пробыли в их краях недолго, но след оставили кровавый и огненный. Когда на имя Лидии пришло очередное письмо от Артёма, ответила на него Элеонора. Она написала ему всё. О подвиге Лидии. О гибели. О детях, которые остались с ней.
Артём вернулся с фронта рано, в 1942-м. Не столько из-за ранения, сколько по приказу — комиссар, узнав, что у почтальона Михайлова дома двое сирот, настоял на его отправке в тыл. Он приехал в родное, но чуждое теперь село, в дом сестры жены. И увидел своих детей — повзрослевших, серьёзных, живых. И увидел Элеонору — постаревшую, измождённую, с сединой у висков.
Так и стали они жить втроём, а потом и вчетвером — с Таисией. Не по любви страстной, не по страсти запретной, а по великой, горькой необходимости и по тихой, выстраданной человеческой привязанности. Общих детей у Артёма и Элеоноры не было. Она отдала все свои силы, всю свою нерастраченную нежность его детям, а потом и внукам, которые звали её бабой Норой.
Прошли годы. Зоя выросла, вышла замуж, уехала в город. Но частенько привозила к отцу и мачехе своих детей — слушать тихие вечерние рассказы о прошлом. Артём дожил до глубоких седин, до правнуков. Элеонора Павловна ушла раньше него, тихо, во сне.
Однажды, уже будучи старой женщиной, разбирая старые бумаги в отцовском доме, Зоя нашла пачку писем, аккуратно перевязанную бечёвкой. Письма от Артёма с фронта к Лидии. И несколько — к Элеоноре. Она долго смотрела на два разных почерка на конвертах, адресованных в один и тот же дом. Потом развязала бечёвку. Письма к матери были короткими, сдержанными: «Жив-здоров. О вас думаю. Береги детей». Письма к Элеоноре… они были другими. Нежными, лиричными, полными тихой тоски и какой-то недосказанности. В одном из них, написанном карандашом на обрывке карты, она прочла: «…а сегодня видел сон. Будто стою на развилке двух дорог. Одна — светлая, широкая, вся в цветах, и на ней — Лида, смеётся, машет. Другая — тропка узкая, в тумане, и ты на ней идёшь, обернулась, ждёшь. И знаю я, что должен идти по первой, к свету, к дому. Но ноги… ноги сами несут по второй, к тебе, в туман. И просыпаюсь в холодном поту… Прости меня. За всё».
Зоя долго сидела с этим листком в руках. Потом аккуратно сложила все письма назад, перевязала. Не стала показывать отцу, уже совсем дряхлому, почти не помнящему себя. Она вышла на крыльцо. Вечер был тихий, золотой. В воздухе пахло дымком и спелыми яблоками. И ей вдруг показалось, что вся их жизнь — отца, матери, Элеоноры Павловны — была не ошибкой и не предательством, а одной длинной, сложной, печальной и прекрасной песней. Песней о том, как любовь бывает разной — шумной и тихой, всепоглощающей и осторожной, земной и возвышенной. И как в конце концов все дороги, и светлые, и туманные, ведут к одному — к дому, к детям, к тихому вечернему покою, где прощаются все обиды и утихают все бури. И где память о тех, кого нет, становится не болью, а тихим, светлым напевом, звучащим в шелесте листьев, в мерцании первых звёзд, в спокойном дыхании спящих под старой крышей внуков.
