Он два года отслужил, десять лет прожил с Анной, и лишь мгновение понадобилось судьбе, чтобы сжечь его прошлое дотла — теперь Дарья, его школьная „невеста“, шлёт пинками его сожаления из своего округлившегося живота
Весеннее солнце растопило последние кружева снега на обочинах, и воздух, пьяный от запахов сырой земли и набухших почек, струился над знакомыми до боли улицами. После двух лет, отданных службе, Иван вернулся в родное село. Каждая тропинка, каждый покосившийся забор были частью его души, но теперь он впитывал их иначе — глазами человека, заново открывающего для себя мир детства. Он шел медленно, будто боялся спугнуть тихое счастье возвращения.
Дорога его лежала мимо школы, низкого кирпичного здания, утопающего в пушистых кронах старых клёнов. Из её распахнутых дверей, словно ручейки после дождя, вытекали ребята. И вдруг его взгляд, скользивший по знакомым силуэтам, замер, наткнувшись на видение, от которого сердце неожиданно и глухо дрогнуло. Из школьных ворот, легко ступая по промытой асфальтовой дорожке, выходила она. Он даже застыл на месте, не веря своим глазам. Это была Дарья, но не та звонкая девчонка с двумя торчащими в разные стороны хвостиками, которую он помнил. Перед ним стояла девушка — стройная, с гордой осанкой, с волосами цвета спелой ржи, собранными в тяжёлую, переливающуюся на солнце косу. Ветер играл краем её простого ситцевого платья, и в этом простом движении была такая гармония, что дух захватило.
— Дарья! Боже правый, до чего ж ты… похорошела! — сорвалось у него, и собственный голос прозвучал как-то глупо и восторженно одновременно.
Она остановилась, прикрыв глаза от яркого света, и на губах её дрогнула лёгкая, чуть насмешливая улыбка.
— Похорошела — это как? — переспросила она, и в голосе звенел лукавый колокольчик.
— Да как невеста, что в сказке! Расцвела вся… Красивая!
Она склонила голову набок, и её взгляд, внезапно ставший пронзительным, уколол его.
— И что, красивее Анны? — выдохнула она почти шёпотом, но каждое слово прозвучало отчётливо.
Он смутился, потупил взгляд, переминаясь с ноги на ногу. Честность, всегда бывшая его главным правилом, взяла верх.
— Ну… нет. Краше моей Анны для меня никого нет и быть не может, — проговорил он твёрдо, но без хвастовства, просто констатируя факт.
На её лице промелькнула тень, быстрая, как облако над полем. Она резко дёрнула плечом, и вся её лёгкая, весенняя грация вдруг стала отстранённой и холодной.
— Ну вот и ступай к своей красавице, а на меня понапрасну не засматривайся. Не для твоих глаз цветы распускала, — бросила она через плечо и зашагала прочь, оставляя за собой лишь лёгкий шлейф горьковатого запаха полыни, растущей у забора.
Он долго смотрел вслед удаляющейся стройной фигурке, и в душе его боролись два чувства: верность той, что ждала его все эти годы, и щемящее, непонятное восхищение перед этой внезапно раскрывшейся, гордой и ранимой красотой. Качая головой, он мысленно произнёс:
— Характер у неё… ого! Но и красой наделила её судьба сполна…
А в августе, когда воздух гудел от зноя и пчелиного гула, над селом разливался переливчатый звон колоколов. Иван и Анна обручились перед лицом Бога и людей. Пир был шумным и хлебосольным. А в тот день, позади села, в густых, щедро усыпанных рубиновыми ягодами малинниках, лежала на земле Дарья. Она вжалась в траву, зажав рот ладонью, чтобы не вырвался наружу горький стон. Ей не хотелось видеть его счастливые глаза, сияющие радостью, и её — в белоснежном платье, идущую под венец с тем, кто навсегда занял всё пространство её девичьего сердца.
Ни одна душа в селе не ведала о тихой драме, разыгрывавшейся годами. Соседский мальчишка с добрыми глазами стал её судьбой ещё тогда, когда мир измерялся высотой качелей и сладостью первых лесных ягод. Она знала, что путь её чувствам закрыт, что он смотрит на неё как на младшую сестрёнку, весело окликая при встрече: «Привет, невестушка!». А настоящей невестой, его подругой с девятого класса, была всегда Анна. Дарья видела их в школьных коридорах: они стояли, склонившись друг к другу, о чём-то шептались и смеялись тихим, понятным только им смехом. И каждый раз в её душе поднималась горькая, но чикая волна зависти.
— Хоть бы раз он так на меня посмотрел… — проносилось в голове, но мечта таяла, как утренний туман.
Потом он уехал служить. А теперь лежала она на прохладной земле, смотря в бесконечно высокое, безразличное небо. Слёзы высохли, оставив на щеках лишь ощущение стянутости. Всё кончено. Глядя на облака, плывущие в неизвестную даль, она прошептала:
— Куда вы? Возьмите меня с собой, унесите подальше, чтобы не видеть больше его счастья. Может, где-то далеко ждёт меня моя судьба, а здесь остались только печаль да эта любовь, что стала мне крестом. Но что поделать… Он теперь семейный человек, у него будет свой дом, дети. А я… я уезжаю. Через неделю. В город, в училище, а потом — в институт. В другую жизнь.
Она поднялась, отряхнула с платья прилипшие травинки и пошла домой, твёрдо решив вычеркнуть его из сердца. Он — мужчина женатый. Их пути разошлись навсегда. И в глубине души, превозмогая боль, она пожелала ему тихого, простого человеческого счастья, без злобы и упрёка.
Годы текли, как воды тихой реки. Окончив училище, она приехала на летние каникулы. Однажды, уже к вечеру, возвращалась она из леса с небольшой плетёной корзинкой, где алели, будто капельки зари, спелые земляничины. Выйдя на наезженную грунтовую дорогу, она зашагала по обочине, погружённая в свои мысли. Внезапно её догнал шум мотора, и на дороге рядом замерла грузовая машина. Из кабины легко спрыгнул Иван, лицо его озарила радостная, чуть смущённая улыбка.
— Здравствуй, невестушка! Ты и вовсе… писаной красавицей стала. Как же ты одна по лесу ходишь, не страшно? — голос его звучал искренне заботливо.
— А кому здесь страшиться? Медведю? — рассмеялась она, и смех прозвучал немного нервно. — Угощу его ягодками, может, и подобреет.
— Лучше меня угости, — попросил он, и она, не задумываясь, протянула корзинку. Он взял горсть ягод, отправил их в рот, и лицо его выразило неподдельное удовольствие. — Сладкие, душистые… прямо солнце в них поймано!
Она смотрела на него, и в её взгляде, помимо её воли, вспыхнула та самая старая, неистребимая нежность. Он внезапно замолк, стал серьёзным, и в его глазах что-то дрогнуло. Он шагнул вперёд, обнял её за плечи, его лицо склонилось… Но она, будто обожжённая, резко вырвалась, оттолкнула его прочь.
— Ты что? — удивился он, растерянно глядя на неё. — Я же вижу… в глазах твоих читаю. Ты же… ко мне не равнодушна.
— Быть может, и так, — голос её дрогнул, но прозвучал твёрдо. — Только я не хочу пачкать свою любовь грязью. Не хочу и не стану. Никогда.
Он отступил, прислонился к горячему боку машины и опустил голову.
— Дарья… прости меня. Ты… такая… Эх… Прости. И забудь этот миг, — глухо проговорил он, затем запрыгнул в кабину, и машина, взметнув облако пыли, скрылась за поворотом.
А она шла, сжимая в пальцах ручку корзинки, и шептала, словно заклинание:
— Забуду. Обязательно забуду. Вот уеду в институт, и всё останется позади…
После училища был институт. Были знакомства, улыбки, даже робкие ухаживания однокурсников. Но до сердца ничто не доходило. Ни один взгляд не мог затмить образ тех добрых, ясных глаз, ни один смех — звука его голоса. На каникулы она приезжала редко. На втором курсе похоронила отца, мельком увидев Ивана в траурной толпе. У него уже подрастала маленькая дочь, Катенька. На последнем курсе не стало матери. Дарья положила её рядом с отцом на сельском погосте и, казалось, похоронила с ними и последнюю нить, связывающую её с этими местами.
Окончив институт, Дарья Александровна осталась работать в городской больнице педиатром. Её дни были заполнены до краёв плачем младенцев, взволнованными вопросами матерей, историями болезней. У неё была своя небольшая, уютная квартира, но по-настоящему своим домом она её так и не ощутила. В село она не возвращалась. Вернее, возвращалась раз в год — прямо на кладбище, которое находилось в стороне от жилья. Она приезжала на такси, чтобы, не встречаясь ни с кем, поклониться родным могилам, посидеть в тишине, поговорить с родителями о своих невесёлых делах и так же быстро, без оглядки, уехать обратно в городской шум. К родному дому, стоявшему теперь пустым и тёмным, она даже приближаться боялась — слишком много было связано с ним боли.
И вот в одно из таких посещений, допивая на кухне утренний чай, она вновь вызвала такси. На неё нахлынула странная, необъяснимая тоска по широким полям, по запаху скошенной травы, по тишине, нарушаемой лишь пением птиц. Её тянуло туда с силой, которой она не могла противостоять.
Машина довезла её до знакомого поворота. Попросив водителя подождать, она прошла между рядами памятников. Положив цветы на ухоженную могилу родителей, она постояла молча, а потом, простившись, медленно пошла обратно, машинально вчитываясь в имена и даты на соседних плитах. И вдруг ноги её приросли к земле. Взгляд, скользнув по одному из двойных памятников, замер. На холодном камне смотрели на неё с фотографий два знакомых лица: Анна и её дочь, Катя. В висках застучало, мир на мгновение поплыл. Она тряхнула головой, протёрла глаза — нет, не мираж. Даты… Обе ушли в один день. Почти два года назад.
— Господи… Что же случилось? — вырвался у неё сдавленный шёпот. Ладонь сама прижалась к губам. — Бедный, бедный Иван… И жену, и дочь…
Она почти побежала к машине.
— В село, пожалуйста, — бросила она водителю, с трудом переводя дыхание. — Вот до этого дома.
Старый родительский дом встретил её глухой, немой тишиной. Он будто съёжился, потемнел, окна его смотрели на мир пустыми, чёрными глазницами. Страшновато было подниматься на крыльцо, где когда-то так звонко смеялась маленькая Даша. Воспоминания нахлынули лавиной: тёплые бревенчатые стены, запах свежеиспечённого хлеба, жаркая печка зимой…
— Дарья? — позади раздался голос, хриплый от нечаянного волнения. — Ты ли это? Как ты здесь оказалась?
Она обернулась. Перед ней стоял Иван. Годы и горе избороздили его лицо глубокими тенями, посеребрили виски, но в глубине глаз, таких же ясных, всё ещё теплился знакомый огонёк, теперь прикрытый пеленой неизбывной тоски.
— Здравствуй. Навещала родителей, — тихо ответила она.
— Но ты… тебя же никогда не было видно. Говорили, ты совсем здесь не появляешься.
— Появляюсь. Просто прямо на кладбище и обратно. Не хотелось… никого встречать.
— А сегодня что привело? К дому потянуло? Стоит он, бедолага, никто про него и не вспоминает, — он махнул рукой в сторону покосившегося сруба.
Она помолчала, собираясь с духом, потом подняла на него глаза, полные немого вопроса и сострадания.
— Иван… что же произошло? Я там, на кладбище… увидела… Анну и Катю… — голос её сорвался.
Он отвел взгляд туда, где за полями синела полоска леса, за которым прятался погост, и тяжело, с надрывом вздохнул, будто поднимая невидимую тяжесть.
— В ту субботу меня на работу вызвали… Сам знаешь, у нас суббота — банный день. Анна истопила баньку. Когда уходил, она мне сказала: «Мы с дочкой помоемся, а потом уж ты, как вернёшься». И так на меня посмотрела… пристально, глубоко. Мне даже не по себе стало. Теперь понимаю — в последний раз. Может, сердце её чуяло беду… Не знаю. — Он замолк, сглотнув ком в горле. — А на улице гроза разыгралась не на шутку… Молния ударила прямо в баню. Загорелось всё мгновенно… Они… не успели выйти…
Он умолк, и в тишине между ними повисло всё невысказанное горе. Дарья не нашла слов — какие слова могут исцелить такую рану? Она лишь осторожно, едва касаясь, положила свою руку на его сжатый кулак. И они стояли так, в безмолвном понимании, под тихий шелест листьев в придорожных тополях.
Прошло несколько минут, может, полчаса — время потеряло счёт.
— А ты как, Дарья? Живёшь как? Замужем? Детишки есть? — спросил он вдруг, и в его взгляде, устремившемся на неё, читалась не просто вежливость, а тревожное, лихорадочное ожидание.
— Живу. Работаю в больнице. Детей лечу. Нет… Не замужем. Никогда не была, — тихо, но чётко выговорила она.
Он сделал шаг вперёд, затем ещё один, и вот уже его руки, сильные, привыкшие к труду, обняли её. Она не отпрянула, не отстранилась. И странное дело — в этих объятиях, от которых когда-то бежала, она почувствовала не опасность, а давно забытое, глубинное спокойствие, будто вернулась, наконец, под родной кров после долгих и трудных странствий. Ей стало тепло, уютно и безопасно.
— Ну вот, давно бы так! — раздался с дороги старческий, слегка дребезжащий голос. — А то ходил ты, Иван, словно тень неприкаянная.
Иван разжал объятья, и они увидели деда Ефима, опиравшегося на самодельный посох. Старик щурился, пытаясь разглядеть женщину.
— Здравствуй, дедушка Ефим, — поклонилась Дарья.
— Здорово, коли не шутишь. А ты, милая, откуда ж меня знаешь? Лицо вроде знакомое, а не припоминаю…
— Даша я, Дарья, Александра дочь…
— Дашка! — ахнул старик, ударив посохом о землю. — Да чтобы я, старый пень, не узнал! Да ведь это ж твой дом! Красавица-то какая выросла! — Он перевёл весёлый, совсем не старческий взгляд с неё на Ивана. — Эх, родители твои, золотые люди, рано ушли… А я, костлявый, всё топчу эту землю.
— Долго ещё живите, дедушка, — искренне пожелала Дарья.
— Жить-то я буду! А ты, Ваня, чего замешкался? Хватит горевать-то, жизнь-то она, браток, не стоит на месте. Женись на Дашке, вот она, твоя судьба, рядом! Сплавная какая, умница, врач… Не вернуть тебе ушедших, а новое счастье в руки само идёт!
Слова старика повисли в воздухе, как семена одуванчика, готовые пуститься в новый путь.
Прошло время, много времени. Дарья Александровна оставила городскую больницу. Теперь её добрые глаза склонялись над маленькими пациентами в сельской амбулатории, куда матери несли своих ребятишек, зная, что здесь их выслушают, поймут и обязательно помогут. Иван же, казалось, сбросил десять лет. Тяжёлая поступь его стала легче, а в глазах, очищенных слезами и новым чувством, вновь зажглась та самая, давно утраченная ясность. Он летел с работы домой, где его ждал не просто дом, а очаг, наполненный теплом, запахом свежеиспечённого хлеба и её тихим, мелодичным голосом.
А по вечерам, когда за окном синели сумерки, он нежно обнимал её, прижимая ладонь к округлившемуся животу, где уже стучалось новое, крохотное сердечко — их сын, их будущее, их тихое и прочное счастье, выстраданное и вымоленное у самой судьбы. И в тишине, нарушаемой лишь треском поленьев в печи, они понимали, что жизнь, подобно реке, нашла свой новый путь, омыв боль прошлого и принеся к их ногам тихую, мудрую и бесконечно прекрасную любовь.
