В 1931-м моя „подружка-змея“ украла не только овёс со склада — её ядовитые зубы впились в мою любовь, будто блохи в собачью шкуру. Она думала, что отцовские связи сделают её королевой деревни
Тридцать первый год выдался на редкость щедрым на тепло и солнечный свет. Последние дни июня стелились над землей томным, почти осязаемым зноем, а воздух над речной гладью колыхался, словно тончайший шелк. На опушке, у самого края воды, покоилось старое дерево, вывороченное с корнем когда-то давним буйством стихии. На его шершавом, прогретом солнцем стволе сидела Варвара, пересыпая в ладони шелуху от семечек. Взгляд её, насмешливый и острый, был прикован к фигуре, выходящей из чащи.
Из зелёной глубины леса появилась Алена. В руках у неё была корзинка, доверху наполненная рыжиками и подберёзовиками, а на распущенных волосах, отливавших темным золотом в косых лучах, покоился венок из скромных полевых ромашек. Она шла легко, словно не касаясь земли, и улыбка ещё не успела сойти с её губ.
— Опять с ним в лесной чаще пропадала? — голос Варвары прозвучал громко, нарушая тишину полудня.
— Пропадала, — ответила Алена, снимая венок и опускаясь на траву у самой воды. — По грибы ходили. И… беседовали.
— О чём же? О возвышенных чувствах? — Варя рассмеялась, но смех её был сухим, беззвучным. — Или, может, о свадебных платьях? О том, как ты будешь борщи варить, а он тебе стихи под гитару читать?
— И об этом тоже. Но больше всего люблю я слушать, как Глеб стихи говорит… — голос Алены стал тише, задумчивее. — У него они звучат, будто музыка.
— Эх, Леночка… — Варвара покачала головой, и в глазах её мелькнуло что-то сложное, невысказанное. — Ты словно из романа вышедшая. В нашей жизни мужчина должен с делом быть, а не с книгой. С крепким хозяйством за плечами, а не с пустыми грёзами.
— А ты о чём же грезишь, Варя? — спросила Алена, поднимая на подругу ясный, прямой взгляд. — Только о власти? О том, чтобы все перед тобою спину гнули? Чтобы отца твоего, как срок истечёт, опять в председатели протолкнули?
Варвара резко поднялась с места, и горсть семечек рассыпалась по траве, словно мелкий град. Лицо её застыло в суровой маске.
— Я грежу о том, чтобы меня не жалели. Чтобы не смотрели на меня, как на дочь неудачника. Чтобы не шептались за спиной: «Лицом хороша, да судьба нищая». Я жажду уважения.
— А любви? — тихо, почти шёпотом, произнесла Алена.
Ответа не последовало. Варвара резко развернулась и зашагала прочь по пыльной дороге, ведущей к селу. Это была первая такая серьёзная размолвка за долгие годы дружбы, и Алена осталась стоять в недоумении, чувствуя, как тёплый ветерок треплет подол её платья. Что нашло на подругу? Отчего та с такой горечью говорила о Глебе?
Страшную истину она узнала позже. Оказалось, что сама Варвара питала нежные чувства к Глебу. Узнала же Алена об этом от самой подруги, которая в одно мгновение превратилась из самой близкой в чужую и далёкую.
Стояла ясная суббота. Алена, склонившись над корытом во дворе, с трудом отмывала от сажи младшего братишку, пятилетнего сорванца, успевшего изваляться в золе. Вода брызгала, мальчонка смеялся, и вдруг этот привычный шум разорвал скрип калитки.
— Привет, Варя, — обернулась Алена, и на сердце у неё потеплело. Они не виделись почти месяц, и она подумала, что подруга пришла мириться, протянуть руку.
— Привет, Ленка. Я вот что сказать хотела… — Варвара стояла на пороге, прямая и незыблемая, как скала. — Сегодня вечером у речки гулянка, молодёжь собирается… Тебе бы не приходить, ладно?
— Это ещё почему? — удивилась Алена, вытирая мокрые руки о фартук. — Мы с Глебом договаривались. Обязательно придём!
— Забудь про Глеба, поняла? — глаза Вари вспыхнули холодным огнём. — Теперь он мой.
— Когда же он успел стать твоим? — Алена отпустила брата, и тот, фыркнув, убежал в дом. — Ещё вчера мы с ним по лугам гуляли, и о тебе речи не было.
— А с сегодняшнего утра — будет. Скажу тебе по секрету, не стану я это на всех углах трубить, да и ты, думаю, помалкивать станешь… — Варвара сделала паузу, наслаждаясь эффектом. — Только вот дело в том, что у Агафьи Карповны, со склада, три мешка овса пропали. Ты же понимаешь, что это значит? Кража колхозного добра — дело серьёзное. Или растрата. Как следствие решит, так тому и быть.
— Что ты несешь? — Алена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Агафья Карповна, мать Глеба, и правда заведовала колхозным амбаром.
— То, что слышала. Отец мой сейчас у них беседует. Выхода у Агафьи Карповны всего два: либо тюремная нарка, либо отец прикроет её, убытки как-нибудь покроет, но взамен… Её сын на мне женится.
— Варя… зачем? — слёзы сами полились из глаз Алены. — Зачем он тебе? Он же… он меня любит! Всё, что происходит — подлог!
— Конечно, подлог. Ну и что? Попробуй, докажи. Пожалуйся кому! Но кто тебя станет слушать? У нас даже в райкоме свои люди, а вы кто такие?
Алена сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и шагнула к подруге вплотную.
— Ты… ты не человек, Варя. Ты — исчадие. Зачем тебе мой Глеб?
— А может, я его и сама люблю? Может, всегда любила, а он смотрел сквозь меня, будто сквозь пустое место. Однажды набралась смелости, чувства свои открыла, а он знаешь, что сказал? Нет, не оттолкнул, не рассмеялся, а просто произнёс, что мне жаль его. Теперь он тебя жалеть будет. И не только он.
— А как же ты в глаза людям смотреть станешь? — рыдания душили Алену, боль и обида разрывали грудь.
Варвара улыбнулась, и улыбка эта была похожа на оскал.
— С высоко поднятой головой. Что первый парень на селе правильный выбор сделал. А коли кто и осудит, то вслух не вымолвит, отца моего страшатся.
— Ты ведь понимаешь, что сердца его не получишь, что душой ему не завладеешь?
— Пока мне довольно того, что мужем моим станет. А там видно будет. А ты… — Варвара повернулась к калитке. — Ты приходи ко мне на свадьбу. Буду ждать!
Когда Глеб пришёл к Алене в тот вечер, небо уже почернело, и только на западе тлела багровая полоса заката. Она вышла на крыльцо, и даже в сгущающихся сумерках было видно, как покраснели её глаза от слёз.
— Глеб, уходи… Зачем пришёл?
— Лена, ты уже всё знаешь? — в его голосе звучала такая бездонная мука, что сердце девушки сжалось в комок.
— Знаю.
— Я не женюсь на ней. Или давай уедем отсюда, куда глаза глядят… Мы ведь не крепостные!
— Да? — сквозь слёзы прорвалась горькая усмешка. — А чем мы от них отличаемся? Бумаги наши в конторе лежат, а наше начальство, словно баре прежние, судьбами нашими верховодит. Ты предлагаешь бежать, ну хорошо, сбежим мы. И что, думаешь, мстить не станут? Мать твою в тюрьму упекут без жалости. Не могу я нашу любовь обменять на свободу Агафьи Карповны.
— А я не могу на ней жениться, — глухо произнёс Глеб, отворачиваясь.
— Ты женишься. Ради матери. Но я буду знать, что любишь ты лишь меня, что душа твоя и сердце — здесь, со мной.
— Слышал я по людям разговоры, что на новый срок его не изберут, хоть он и бодрится, про своих в райкоме толкует. Только против народа не попрёшь. Коли не выберут, я разведусь с Варькой в тот же миг, как только представится возможность. Либо же жизнь ей адскую устрою!
Он резко развернулся и зашагал прочь, растворившись в синей мгле наступающей ночи. Алена долго стояла на крыльце, вслушиваясь в стрекот кузнечиков и думая о том, как жестоко ошиблась в той, кого считала сестрой. Можно ли назвать Варю умной? Нет… Она не думала о последствиях, о том, о чём придётся сожалеть. Она была просто эгоисткой, жаждущей заполучить желаемое. Неужели она вправду верила, что сможет завладеть сердцем Глеба? Особенно после того, как шантажом принудила его к браку?
— Ты точно пойдёшь? — спросила мать, помогая Алене зашивать подол лучшего ситцевого платья.
— Пойду. Меня же пригласили, вот и явлюсь.
— Зачем? Чтобы сердце надрывать?
— Чтобы всем показать, что я не сломалась. Чтобы Глеб меня увидел — ему и так будет невмоготу. Мать его, Агафья Карповна, со склада в доярки подала, должность оставила. Глаза у неё потухли, сама за этот месяц иссохла от тоски. Но им всё аукнется, вот увидишь. Скоро ведь выборы? Всего полгода осталось…
Настал день свадьбы. Село гудело, как растревоженный улей. Варвара сидела за праздничным столом в белом платье, сшитом напоказ, и глаза её блестели неестественным, лихорадочным блеском. Глеб же рядом напоминал каменное изваяние — неподвижный, бледный, с отсутствующим взглядом.
— Алена! — вдруг крикнула Варвара, поднимая тонкий бокал с домашним вином. — Спой нам что-нибудь, у тебя голос-то какой дивный!
Все взоры устремились на Алену. Она медленно встала, встретилась взглядом с Глебом, и в уголках его губ дрогнула почти незаметная, тёплая искорка. Улыбнувшись ему в ответ, она взяла гитару, что лежала рядом на лавке, и тронула струны. Зазвучала та самая мелодия, которой Глеб учил её долгими летними вечерами. И песню она запела ту самую, что он часто ей напевал. Варвара знала эти слова и сидела, сжимая края скатерти, с лицом, искажённым злобой. Но отец её, Степан Игнатьевич, заметив это, лишь тихо усмехнулся, наклонившись к дочери:
— Сама просила, вот теперь слушай да радуйся!
А потом Алена танцевала под разудалую гармонь, пела звонкие частушки, и никто не видел, как ныло и кровоточило её сердце. Только она и жених знали, что творилось у каждого в душе, ведь горечь и боль у них были общие на двоих.
А спустя полгода председатель колхоза Степан Игнатьевич напился с горя и досады — не избрали его на новый срок, как он рассчитывал. Прислали молодого, из города, образованного агронома, и село проголосовало за него, за новизну и перемены.
— Где это видано, где, чтобы такой молокосос нами, коренными, помыкал? — бушевал Степан Игнатьевич в опустевшей, холодной избе. — Что он смыслит в земле? Он в своих книжках её видал!
— А ты, Степан, поменьше бы людей в ежовых рукавицах держал, поменьше бы силой своей кичился, глядишь, и выбрали бы, — осторожно заметила его жена Евдокия.
— Ты, баба, ещё учить меня вздумала? Твоё дело — харчи готовить, да порядок в доме блюсти.
Она проглотила обидные слова и тихо спросила:
— А что с нашей Варюшкой будет?
— А что с ней? Она счетовод в конторе, как работала, так и будет.
— Не про то я. Про жизнь её семейную. Ты ведь недостачу тогда покрыл…
— Я её устроил, я и покрыл. О чём толкуешь-то?
— Новый председатель, новая метла… Тебя уж никто бояться не станет, а Глеб и подавно. Разведётся он с ней, бросит, ведь мать его теперь под защитой.
— А пусть Варька сама расхлёбывает, что наварила. Просила Глеба в мужья — получила. А как удержать — пусть сама голову ломает.
Евдокия промолчала. Она не одобряла поступков мужа и дочери, но и перечить им не смела. Да и другое она знала — наведывается Глеб к Алене, а та его с радостью встречает. А с Варварой у них давно уж ничего нет, слышала она, как дочь корила мужа, что сторонится он её, в отдельной комнате спит.
Разве насильно мил будешь? Прав Степан лишь в одном — кашу заварила, ей и хлебать.
Вскоре всё село судачило о Варваре, которую муж гнал по всей деревне от медпункта до самого дома.
— Ох, позор-то какой, — качали головами соседки. — А Глеб-то! Что удумал? Чего ради решил женины шашни на люди выносить?
— А ты что, Ульяна, не помнишь свадьбу-то их? Всё село тогда дивилось, да молчало, Степана Игнатьевича страшась. Что-то тогда случилось, — вздыхала полевод Наталья. — Глеб ведь с Алёнкой Дубининой всё время вместе был, а тут раз — и свадьба с Варькой. Гадали тогда, что стряслось — может, погулял он с подружкой невесты, да та и понесла. Ан нет, месяцы идут, а живота не видать. И как-то с Агафьей это связано — недаром она из заведующих в доярки подала. Всяк, кто спросит, ответа не добьётся. Молчит, будто воды в рот набрала, только вздыхает да плачет.
— Может… — тут Ульяна рукой губы прикрыла, боясь высказать давно крутившуюся в голове догадку. — Может, проворовалась?
— Кто, Агафья? Не смеши, — возразила Наталья. — Что я, не знаю её? Баба честнейшая, зёрнышка без спросу не возьмёт. Чуется мне, что наш бывший председатель, чтоб ему пусто было, дело тёмное сварганил.
— Глянь-ка, Варька ревёт на завалинке, а Глеб в дом зашёл. Небось, вещи собирать. А как он дознался, что ребёночка жена нагуляла, да не от него?
— Это ему ведомо. А нам-то что, посмотрели представление, да и за дело пора, — махнула рукой Наталья и, взвалив вилы на плечо, потянулась за другими женщинами к полю.
Тем временем Глеб молча складывал свои нехитрые пожитки в холщовый мешок, пока Степан Игнатьевич, мрачный и краснолицый, тянул самогон за столом, а Евдокия сидела у печи, устремив взгляд в одну точку. Ни слова не сказали они зятю, и удерживать не стали. Понятно было — ничего из этого брака, скреплённого ложью, не вышло. Но и Варька хороша! С кем это она умудрилась?
— Глеб, а может, твоё это дитя? — робко спросила Евдокия.
— Моё было бы, коли бы делил я с супругой ложе. А так как два месяца к дочери вашей и не прикасался, то не моё оно… А уж с кем она время проводила, пусть сама вам и рассказывает.
— А почто ты мою дочь, будто скотину непутёвую, от медпункта по всему селу гонял? Почто позорище устраивал? — Степан Игнатьевич с ненавистью смотрел на зятя. Рука так и тянулась к чему-нибудь тяжёлому, да только вид у Глеба был такой, что страх взял.
— Потому что заслужила.
— Может, и заслужила, только как она теперь людям в глаза смотреть станет?
— А как всегда — нагло! — Глеб подошёл к тестю и навис над ним. — А у меня разве не болела душа, когда вы три мешка со склада стащили, да на мать мою всё свалили? Что молчите? Знаю я, разговор ваш подслушал, да вот только жаль, доказать ничего не могу. Но ничего, аукнётся вам всё. И за слёзы матери моей, и за боль, что мне с Алёнкой причинили, и за то, что словно быка на верёвке, на повенчание вели, выбора не оставив.
Собрав вещи, он вышел из избы, но тут же к нему бросилась Варвара, заплаканная, с растрёпанными волосами.
— Глеб, прости! Прости меня! Хочешь, я избавлюсь от ребёнка? В Дубовке знахарка есть, поможет. Только не уходи!
— Ты с ума сошла, Варя? Я не по любви на тебе женился. Противна ты мне, а нынче и вовсе омерзение вызываешь, — он брезгливо отстранил её цепкие руки и зашагал прочь от этого дома, который так и не стал ему родным.
Оставив узел у своей матери, он направился к Алене. Та будто ждала его, стоя у плетня, уже наслушавшись о том, как Глеб Варю по селу гнал.
— Не одобряю я это, — сказала мать Алены, выглянув из сеней. — Понятно, что нагуляла Варя дитя, но позорить-то зачем?
— А как же иначе? — оправдывала она Глеба. — Коли бы молча ушёл, все бы подумали, что беременную жену ради меня бросил.
— Ради тебя? Примешь ты его?
— Конечно, мама. Сердцем давно приняла.
— Ненавижу тебя! — прохрипела сквозь рыдания Варвара, ворвавшись во двор к Алене на следующий день.
— А меня-то за что? — удивилась Алена. — Это я у тебя жениха увела? Это я его шантажировала? Или, быть может, это я ребёнка нагуляла? Кто отец-то, хоть?
— Не твоё дело! Проклинаю тебя, слышишь? На весь род твой проклятие!
— Проклинай, коли душа просит, но… — Алена подняла голову, и в глазах её вспыхнул тот же стальной огонёк, что горел когда-то в глазах Вари. — Приходи ко мне на свадьбу. Споёшь и станцуешь.
Варвара ничего не ответила. Она выбежала со двора, громко хлопнув калиткой, и этот звук прозвучал как последний аккорд их многолетней дружбы.
Начальство, зная о произошедшем между супругами Весловыми, оформило развод быстро и без проволочек. На свадьбу Алены и Глеба Варвара не пришла. В тот день она лежала на кровати в родительском доме, истекая кровью. Ослеплённая болью и яростью, она всё же съездила в Дубовку и свершила страшный, непоправимый грех.
Через три дня после счастливого торжества Алены и Глеба Варвары не стало…
Но беды Степана Игнатьевича и Евдокии на этом не закончились. Обезумевшая от горя женщина собрала узелок и уехала к древней старушке-матери в соседнее село, бросив мужа, который запил намертво и впал в неистовство. Он поднимал руку на Евдокию, кричал, что во всём виноват Глеб, что он отомстит. Не ведал он, что несмотря на его личное горе, над ним самим уже сгущались тучи.
В колхозной конторе шла тщательная ревизия. Новый счетовод, присланный из района, выявил множество нестыковок в работах Варвары. Проверка вскрыла крупные махинации во времена правления Степана Игнатьевича, которые та старательно прикрывала.
— Агафья Карповна, поясните, будьте добры, — молодой председатель, Илья Андреевич, внимательно смотрел на худую, осунувшуюся женщину, сидевшую перед ним. — Отчего вы, грамотная, с первых дней колхоза складом заведовавшая, вдруг в доярки подались?
— Не справлялась, — тихо, но твёрдо ответила Агафья Карповна. Что ей было говорить? Как её подставили, чтобы сына женить на дочке председателя? Как пожертвовал он своим счастьем ради неё?
— А у меня сведения иные, — мягко, но настойчиво произнёс Илья Андреевич. — Со слов людей выходит, что вы человек ответственный и дотошный. Да ещё честный и совестливый.
— Не справлялась, — повторила она, глядя в пол.
— Чего же правду боитесь сказать? Степана Игнатьевича страшитесь? Так ему теперь самому бояться надо, и без ваших показаний срок ему немалый светит, а то и высшая мера. А ваши слова лишь справедливости послужат. Андрей Семёнович, — кивнул он участковому, сидевшему в углу. — Запишете показания Агафьи Карповны? А ей, думаю, есть что сказать.
Женщина долго молчала, собираясь с мыслями. Наконец, она подняла голову, и в её усталых глазах появилась решимость.
— Пропали три мешка овса со склада, а Степан Игнатьевич на меня указал. Но я точно знаю, на уходе они были на месте. Утром же обнаружили пропажу, да сторожа пьяного, что ничего не помнил. По законам — тюрьма. Как мне было доказать, что при закрытии амбара всё было в порядке? Кто заведует, тот и отвечает. Когда Степан Игнатьевич подошёл ко мне с предложением дело замять в обмен на свадьбу Глеба с его дочерью, я всё поняла. Но кто я, а кто он… Кто бы мне поверил?
— И ваш сын…
— И сын мой выручил меня из беды. Сама в доярки подалась — боялась, что Степан Игнатьевич новую пакость подстроит.
Илья Андреевич задумчиво постучал карандашом по столу, затем подошёл к окну и долго смотрел на колхозный двор, где кипела жизнь.
— Завтра… Завтра вы выйдете на склад, на прежнее место. Доверия у меня к родне Степана Игнатьевича нет. Степан-то, нынешний завхоз, ему двоюродным братом приходится.
— Но… — в глазах Агафьи Карповны мелькнул страх. Она боялась вновь пережить кошмар.
— Без разговоров. Ступайте, Агафья Карповна. Жду вас завтра к восьми утра у колхозного амбара.
Через неделю Степана Игнатьевича увезли. Позже пронёсся слух, что получил он суровый приговор. Но никто в селе не проронил по бывшему председателю ни слезинки.
Проходя мимо их опустевшего, быстро ветшающего дома, Алена каждый раз вспоминала слова бывшей подруги: «Приходи ко мне на свадьбу». Чего добилась Варя? Ни единого дня счастья с Глебом она не знала, это Алена чувствовала точно.
А теперь Варвара покоилась в сырой земле, и отца её, скорее всего, тоже не было в живых. О Евдокии вестей не было — наверное, доживала век у древней матери, оплакивая единственную дочь.
Порой Алене становилось жаль подругу. Но не ту, какой Варя стала в последний год. А ту, с которой они, смеясь, бегали в школу, делились секретами и мечтали о будущем. Но жизнь, как река, течёт своим чередом, смывая ложь и несправедливость, обнажая чистую правду дна.
Иногда, в тихие летние вечера, Алена и Глеб выходили к той самой поваленной сосне у реки. Они сидели, держась за руки, и смотрели, как последние лучи солнца играют на воде, превращая её в расплавленное золото. Боль отступила, оставив после себя не шрам, а тихую, светлую печаль и мудрость. Они знали, что зло, рождённое жадностью и гордыней, несёт в себе семя собственной погибели. А любовь, даже пройдя через огонь испытаний, способна возродиться, подобно фениксу, даруя нежность, прощение и ту глубокую, немеркнущую радость, что наполняет жизнь тихим, немеркнущим светом. И в этом свете они шли дальше, в завтра, которое наконец-то принадлежало только им.
