Она нашла в лесу мужика без прошлого и влюбилась по уши, его городская жена оказалась пластиковой куклой, а фишка в том, что настоящая жизнь пахнет не болотом, а вот этим
Ей слышалось его имя в каждом шорохе ветра, в глухом перекате далекого грома. Оно звенело в тихом перезвоне капель, задерживавшихся на кончиках сосновых иголок после ночного дождя. «Леон» — выводили невидимым пером на влажном песке у кромки воды мелкие волны. «Леон» — шелестели под легким ветерком высохшие стебли прошлогодней травы, кланявшиеся у порога старого дома. «Леон» — шептали ей на ухо рубиновые гроздья калины, которые она осторожно снимала с веток, будто собирала не ягоды, а застывшие капли заката.
В тот день воздух был прозрачным и густым, как чистый мед. Лес, одетый в багрец и золото, затих в предчувствии скорой зимы. Девушка по имени Варя несла два лукошка, полных до краев темно-синей брусники и алой клюквы. Тяжелые ведерки оттягивали ее руки, но сердце было легким. Она возвращалась домой, и в мыслях ее, как всегда в последнее время, жил тот, чье имя стало музыкой для ее души.
А в это время на покосившемся крылечке своего старого дома, под аккомпанемент мерного постукивания челнока, два мужчины занимались починкой сети. Старик Яков, с лицом, изборожденным морщинами, как старая карта забытых дорог, ловко вправлял разорванные ячейки. Рядом с ним, сосредоточенно натягивая просмоленную нить, работал Леон.
– Дедушка Яков, – после долгого молчания заговорил мужчина, не отрывая взгляда от узла, – а Варя где?
Старик исподлобья, из-под нависших седых бровей, бросил на своего нежданного гостя пронзительный взгляд. Кашлянул, отложив в сторону челнок, и выпрямил спину, разминая затекшие суставы.
– В лес по ягоды внучка ушла. Давно уж. Пора бы и назад. Но то не главное. Хочу я с тобой поговорить, сынок. Пока мы одни.
Леон почувствовал, как в воздухе повисло невысказанное напряжение. Он положил сеть на колени и повернулся к старику, готовый слушать.
– Ты, конечно, парень хороший, – начал Яков, медленно, будто взвешивая каждое слово. – Помогаешь нам по хозяйству не по дням, а по часам. Молча, без стонов, всю мужскую работу на себя взвалил. Грех мне на тебя жаловаться и уж тем более гнать. Совесть не позволит. Ты ведь как сын стал за эти месяцы. Но вот что меня гложет… Надолго ли это всё? Ты – птица подстреленная, временно приземлившаяся в нашем тихом углу. Крылья заживут – и улетишь. А мы-то останемся. И еще… Вижу я, как ты на мою Варю смотришь. Не ровно дышишь. Оно и понятно. Мужик ты молодой, сильный, а она – цветок лесной. Красота да доброта рядом. Опасно это.
– Клянусь вам, я не трону и пальцем Варю, – голос Леона прозвучал тихо, но твердо. Он нахмурился, и тень пробежала по его лицу, еще не до конца оправившемуся от перенесенных испытаний. – Она спасла мне жизнь. Вытащила из трясины, выходила, отогрела душу. Для меня она – святая. Я не позволю никому, и себе в первую очередь, причинить ей вред или неприятность.
Старик долго смотрел на него, и в его мудрых, выцветших глазах мелькали то тревога, то сожаление, то какая-то глубокая, старческая печаль.
– Надеюсь на твою честь, – наконец произнес он. – Но одно дело – намерения, а другое – жизнь. Внучка моя росла здесь, в глуши, не видев по-настоящему никого, кроме старика да случайных гостей. Сердце у нее девчачье, горячее, доверчивое. Возьмет да и влюбится без памяти, начнется у нее эта самая весна душевная, со всеми ее бурями и росами. А ты, Леон, готов ли к этому? Готов ли принять ее чувство, когда в себя окончательно придешь, оклемаешься и вспомнишь, кто ты и откуда? Не станет ли ее любовь для тебя обузой, когда откроются двери твоей прошлой жизни?
Леон промолчал, снова уткнувшись в работу. Слова старика падали, как тяжелые камни, в тихий пруд его сознания, поднимая муть со дна. Он и сам боялся этих вопросов. Его прошлое было черной, беззвездной ночью. Память возвращалась обрывками, смутными тенями, которые пугали своей холодной пустотой.
Дед Яков крякнул, кивнув, словно прочитав его мысли.
– Вот то-то и оно! Потому я и затеял этот разговор. Нельзя тебе тут застревать, сынок. Не своей жизнью живешь, в чужих берегах застрял. Так нельзя. Сегодня же, как стемнеет, собирайся. Пойдешь в деревню, попросишь, чтобы тебя до сельсовета подбросили, а там – в райцентр. Восстановишь документы, разыщешь своих. Деньгу на дорогу и первое обустройство я тебе выделю. Не отказывайся.
– Но я… Я не могу просто так уйти! – попытался возразить Леон, и в его голосе прозвучала неподдельная боль.
– Можешь и должен, – перебил его старик, уже без тени сомнения. Он потянулся к старому засаленному кошельку, висевшему на гвозде у печки, вытащил несколько мятых, но аккуратно расправленных купюр и протянул Леону. – Возьми. Это не милостыня. Это долг чести. Мы с Варьей спасли твое тело, а теперь надо и душу спасать. Иди.
И, указав рукой на дверь, добавил тихо, почти шепотом:
– Я тебя мысленно провожу. И помни о своем обещании.
Варя летела по лесной тропинке, как на крыльях, едва касаясь земли. Два полных ведерка, оттягивающих руки, казались ей легче пуха. В голове звенело от счастья и свежего осеннего воздуха. Она уже представляла, как будет варить ароматное варенье, как за столом при свете керосиновой лампы они с дедом и Леоном будут пить чай с этим вареньем, и как он, Леон, улыбнется своей сдержанной, теплой улыбкой.
Как только она выбежала из лесу на проселочную дорогу, ведущую к дому, ее окликнул грубый голос. Рядом, лязгая железяками, остановился старый трактор, из кабины которого, пыхтя, вылез Игнат. Он был сыном местного мельника, человеком крепким, хозяйственным и давно, с самого детства, считавшим Варю своей будущей собственностью.
– А вот и ты, фантазерка лесная! Я уразумел, что скоро из лесу пойдешь, вот и подождал малость, – сказал он, и его маленькие глазки, похожие на свиные, блеснули удовлетворением.
– Ты что, караулил меня? – улыбка мгновенно сошла с лица девушки, уступив место настороженности и легкой брезгливости.
Мужчина не ответил. Он прищурился, полез в глубокий карман своих рабочих брюк и вытащил оттуда что-то, блеснувшее на солнце холодным желтым огнем. Это было кольцо – массивное, с крупным, некрасивым камнем.
– Подарочек тебе. На сговор. Забирай.
Игнат сделал шаг к ней, и Варя инстинктивно отпрянула, прижимая к груди ведерки, как щит.
– Не нужны мне твои подарки! И сам ты мне не нужен! Отстань!
– А кто тебе нужен-то? – внезапно загремел он, и в его глазах вспыхнула злоба. – Хахаль этот, патлатый, с реки? Которого вы с дедом, как щенка, к себе подобрали? Не дури, Варя! Брось эти глупости! Я сегодня же тебя к себе заберу, и конец этим сказкам!
И прежде чем она успела что-либо понять, он бросился к ней, схватил за руку выше локтя, сжимая так, что кости затрещали. Второй рукой он ткнул ей перед лицом кольцом.
– Надень! Чего артачишься? – зашептал он ей в лицо горячим, неприятным шепотом. – Матери моей покойной кольцо! Честь тебе оказываю!
Боль и отвращение поднялись в Варе волной. Она рванулась, вывернулась, и ведерки выскользнули у нее из рук. Рубиновый водопад ягод обрушился на голову и плечи Игната. А одно из ведер, легкое оцинкованное, со звоном накрыло его с головой, как шлем. Это на миг остановило ослепленного яростью мужчину.
– Совсем одурела, стерва! – заревел он из-под ведра, сбрасывая его.
– Кольцо! – крикнула ему Варя, отбегая на безопасное расстояние, вся дрожа от возмущения и страха. – Это кольцо твоей покойной жены было! Ты сам хвастался, что снял его с ее пальца, когда хоронил!
Ягод ей было безумно жаль. Полдня, проведенные в тихом, солнечном лесу, были растоптаны этой грубой силой. Но еще страшнее было чувство беспомощности.
– Садись в трактор, сейчас же! – закричал Игнат, уже не скрывая ярости. – Не пущу тебя к деду! Знаю я, что там у вас мужик этот крутится!
– Варя! – внезапно раздался с дороги знакомый, любимый голос, в котором звенела сталь. – Чего тут? Обижают тебя? Ах ты…
По пыльной дороге к ним, поднимая облако рыжей пыли, бежал Леон. Лицо его, обычно спокойное, было искажено гневом, а глаза горели холодным синим пламенем.
– Леон… – успела прошептать Варя, и сердце ее упало от нового страха – не за себя, а за него.
Но Игнат, увидев решительно мчащегося к ним соперника, видимо, не счел нужным ввязываться в драку. Нагнулся, порылся в траве у колеса, поднял свое кольцо. Плюнул, бросил на Варю злобный взгляд, запрыгнул в кабину. Трактор, с пронзительным визгом, тронулся с места и, тарахтя, стал удаляться.
Когда Леон, запыхавшись, подбежал, от трактора оставалось только облако пыли на горизонте. Он обхватил Варю за плечи, бегло, но пристально заглянул ей в глаза, ища в них следы боли или страха.
– Не тронул он тебя? Не сделал ничего? Скажи!
И рванулся было вдогонку, будто намереваясь догнать уезжающую машину пешком. Варя едва успела ухватить его за рукав, удержать.
– Оставь! Пусть едет! Главное – что уехал. Не надо, Леон, пожалуйста.
Он остановился, дыхание его постепенно выравнивалось. Он смотрел на ее бледное, испуганное лицо, на рассыпанные по земле ягоды, и в его глазах плескалась такая буря чувств, что Варя опустила взгляд.
– Чего он к тебе приставал, Варя? – спросил он наконец, тихо.
– Да так… Пустое. Не стоит внимания.
Он помолчал, глядя куда-то вдаль, туда, где скрылся трактор. Потом обернулся к ней, и в его взгляде уже не было ярости, только глубокая, неизбывная грусть.
– Я уезжаю, Варя.
Словно холодная вода окатила ее с головы до ног.
– Куда? – выдохнула она, не веря своим ушам.
Леон грустно, с невыразимой тоской посмотрел на нее, будто пытаясь запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица, каждый лучик света в ее глазах.
– Искать себя. Вспоминать. Мне надо… Мне надо узнать, кто я. Откуда. Иначе я так и останусь пустым местом, тенью, которая не имеет права… ни на что.
Варя промолчала. Слова застряли у нее в горле комом. Ей рвалось крикнуть: «А как же я? Я ждала тебя! Я верю в тебя!» Но она сжала губы. Гордость и боль сковали ее язык. Промолчал и он, будто боялся, что любое слово разрушит хрупкую преграду, сдерживающую все, что накопилось у него на душе.
Молча, не глядя друг на друга, они пошли к дому. Молча он довел ее до покосившейся калитки, за которой уже виднелась встревоженная фигура деда Якова на крыльце. Леон остановился, развернулся и, не прощаясь, пошел назад, к дороге, ведущей в деревню и в большую, незнакомую жизнь. Он не оглядывался. А она стояла, вцепившись пальцами в штакетину забора, и смотрела ему вслед, пока его фигура не растворилась в рыжеватом мареве осеннего дня.
После его отъезда в доме воцарилась тишина. Не мирная, а гнетущая, как перед грозой. Дед Яков видел, как пропал покой у его ненаглядной внучки. Она стала похожа на тень: молчаливая, бледная, выполняла все дела автоматически, будто робот. Руки ее работали, а глаза смотрели куда-то внутрь себя, в ту пустоту, которую оставил после себя Леон. И в душе самого старика тоже поселилась пустота. Он прикипел душой к тому молчаливому, работящему мужчине, нашел в нем ту опору и понимание, которых так не хватало в общении даже с любимой внучкой.
Зима пришла неожиданно и властно, замела все вокруг глубокими, непроходимыми сугробами. Мир сжался до размеров избы, треска дров в печи и завывания вьюги за ставнями. И от этого стало еще тоскливей. Потому оба они, и дед, и Варя, заметно оживились, когда в один из таких ветреных дней к их дому снова подкатил, пробиваясь сквозь снежные заносы, знакомый трактор с деревянной будкой-бураном. Из него, укутанный в огромный тулуп, похожий на мохнатого медведя, вылез Игнат.
– Опять он! – с отчаянием и злостью воскликнула Варя, увидев незваного гостя в окно.
– Погоди, погоди ругаться, – остановил ее дед, тяжело поднимаясь с лавки. – Видно, судьба такая. Впустим, послушаем, чего скажет.
Игнат вошел, принеся с собой в избу запах овечьей шерсти, махорки и зимнего холода. Стянул шапку, отряхнул ее, огляделся. Его взгляд, липкий и тяжелый, сразу нашел Варю, медленно, с откровенным оцениванием, прошелся по ее фигуре, надолго задержался на лице, потом скользнул ниже.
– Доброго дня в хату, – пробурчал он. – Погутарить впустите?
Яков молча указал ему на лавку у стола.
– Варя, принеси-ка нам с гостем чаю.
«Ой, да на этого ирода мне и чаю-то жалко!» – пронеслось в голове у девушки, но она молча скрылась за занавеской, отделявшей печной угол.
– А я вот чего хожу, – начал Игнат, усевшись поудобнее и положив на стол пухлые, волосатые руки. – С предложением, можно сказать, деловым.
Он снова вытащил из кармана то самое кольцо и со стуком поставил его посреди стола, будто пешку на шахматной доске.
– Жених я, сами знаете, зажиточный. Не какой-нибудь проходимец без роду-племени. Голову морочить, а потом смыться в ночь, как тот ваш, ни в коем разе не буду. Честно говорю: женюсь, увезу вас с Варварой в мою хату. Пятистенка, новая, сам рубил. И стиральная машинка «Вятка» есть, и моторка, и мотоцикл с люлькой. Думай, дедушко. О старости своей подумай. Будете жить припеваючи.
– Да что я… – вздохнул Яков. – Как Варя скажет. Ее жизнь.
Варя вышла из-за занавески, вся пылая от негодования. Щеки ее горели ярким румянцем, а глаза метали молнии.
– А я говорю – нет! И говорить не о чем! Сама я тебя, дедушка, досмотрю до конца! Не нужен нам никто, слышишь? Никто!
Мужчины замолчали. В избе стояла напряженная тишина, нарушаемая только потрескиванием поленьев в печи. Игнат медленно, с шумом втянул чай из блюдца, крякнул.
– Чего тебе, Варвара, неймется-то? Что рылом не вышел, так не смотри! Душа у меня ласковая, обижать не буду. Шубу куплю на песца, сережки золотые. А что до прочего… не смотри, что я в годах, уж до любви я жгучий, будь уверена.
Потом он перевел взгляд на деда и начал перечислять, как будто зачитывал условия договора:
– Хозяйство у меня крепкое. Земли пай есть. В доме – все удобства, какие в деревне могут быть. Дай бог памяти, хату ставил восемнадцать лет назад, когда мой последыш, Васютка, родился. На все готовое жену повезу. Поговори, дед, со своей внучкой. Чай, не девочка юная, чтоб так ломаться. Ежели у самой мозгов нету, может, тебя послушает? Я и так уже с лета время выждал. Думал, коль что народится… Так будет понятно, чего замуж не хочет. А сейчас-то видно – чиста.
Яков закрыл глаза, и лицо его сморщилось от боли и омерзения. Он покачал головой.
– Жаль, старый я стал, слабый, – проговорил он тихо, но в голосе зазвенела давно забытая сталь. – Был бы помоложе – тебя бы с этого крыльца, да пинком под зад, за такие слова, выпнул. Чтобы и духу твоего тут не было.
Тишина в избе стала звонкой, как натянутая струна. Игнат медленно поднялся. Лицо его налилось темной кровью. Он запахнул тулуп, взял со стола кольцо, сунул в карман. Подходя к двери, обернулся и бросил напоследок, с плохо скрытой злобой:
– Понятно все с вами. Дедко давно из ума выжил, а баба окоянная, в одиночестве одичав, волчицей смотрит. Нельзя такую замуж брать. Непрактично: всю мебель-хрусталь расколотит, жизнь изведет.
Дверь захлопнулась за ним. Варя подбежала к окну, смотрела, как трактор, черной точкой, утюжит снежную целину, увозя с собой последнюю призрачную угрозу ее спокойствию. Но облегчения не было. Была только бесконечная, леденящая пустота.
А что же Леон? Его путь оказался долгим и тернистым. В райцентре, с помощью участкового, его личность установили довольно быстро. Оказалось, его звали Леонид Сергеевич Волков, он был родом из большого города, пропал без вести несколько месяцев назад во время поездки загород. Его доставили домой, к родным, которых он… не помнил.
Жена. Дочь. Родители. Коллеги. Все они плакали, обнимали его, осыпали вопросами. Он смотрел на них, стараясь разжечь в душе хоть искру узнавания, тепла. Но внутри оставалась холодная, непроницаемая стена. Эти люди были для него незнакомцами, играющими в спектакле под названием «Его жизнь». Он тщетно пытался связаться с Варей, но как? Ни телефона, ни точного адреса, только название далекого райцентра и память о лесной глуши, затерянной среди озер. А жизнь в городе, с ее насущными проблемами, долгами и странными семейными отношениями, быстро поглотила его, как трясина.
Жена, Кристина, была женщиной яркой, кричащей красоты. Длинные ноги, искусно подчеркнутые каблуками, губы, будто вечно надутые от обиды, фигура, отточенная в спортзале. Их квартира напоминала витрину дорогого магазина: все блестело, лоснилось, но было неудобно и бездушно.
– А я тебе говорила, Леончик, нечего было в ту глухомань ездить одному! – тараторила она, расхаживая по гостиной в коротком шелковом халатике. – Нашел какую-то развалюху под дачу! А я тебе говорила: я не хочу дачу! На что она далась? Шашлыки жарить? Я не для того фитнесом занимаюсь, чтобы потом угли раздувать!
Леон молча смотрел на нее, и в душе поднималось глухое, неприязненное чувство. По паспорту – жена. По рассказам – любимая. А по ощущениям – чужая, назойливая, пустая женщина.
– А деньги, Леончик, – вдруг присела она перед ним на корточки, положив руки ему на колени. В глазах ее вспыхнул деловой, жадный огонек. – Деньги. Про них ты что-нибудь вспомнил?
Леон задумался, пошевелил бровями.
– Нет.
– Значит, ограбили! – с драматическим вздохом воскликнула Кристина. – Тебя пристукнули и в речку выбросили. Ну ты и лопух! Ты уехал с двумястами тысячами в кармане! Наличными!
– Ого… – только и смог выдавить он.
Еда, которую готовила Кристина, была такой же искусственной, как и она сама. Консервы, полуфабрикаты, странные салаты с майонезом. Однажды, скривившись от вкуса «фирменного» супа с консервированной килькой, Леон открыл холодильник. Внутри царило то же запустение: баночки с дорогими соусами, бутылка шампанского, йогурты и больше ничего.
– Я тогда просто хлеба поем, – пробормотал он. – С луком.
– Фу, от тебя луком потом пахнуть будет, – поморщилась Кристина, наношая тушь у зеркала в прихожей. – И вообще, от тебя до сих пор болотом несет. Лесным. Диким.
Он стал спать на раскладном диване в гостиной. Она – в своей опочивальне, заставленной мягкими игрушками и заваленной коробками с одеждой. Однажды ночью он сел писать ей записку. «Дорогая Кристина. Прости, но я не могу так больше. Я в лесу повстречал женщину. Кажется, я люблю ее. И хочу к ней. А для тебя я все равно чужой…» Он разорвал листок. Потому что была дочка. Маленькая девочка, которая смотрела на него с таким же непониманием, как он на нее.
В поисках хоть какого-то островка настоящего, он решил навестить родителей. Мать, Ирина, жила в панельной хрущевке. Встретила его с холодной, официальной вежливостью.
– В следующий раз звони, сынок, когда захочешь увидеться, – сказала она, впуская его в квартиру. – Неудобно просто так, без предупреждения.
В пустом, вымерзшем холодильнике не нашлось ничего, кроме старой банки варенья. Чай она заварила из спитого пакетика. Сидели за кухонным столом в гробовой тишине. Взгляд Леона упал на единственную яркую деталь в этом унылом интерьере – самодельный половичок, вытканный из разноцветных лоскутков. Он излучал такое тепло и уют, которых так не хватало в этой квартире и в самой Ирине.
– Засахарилось, поди? – равнодушно спросила мать, указывая на варенье. – Бабка твоя, Зина, привозила из деревни еще прошлой осенью.
– У меня есть бабушка? – оживился Леон.
– В деревне. Мать моя.
– Как мне ее найти?
Ирина, с неохотой, написала адрес. И Леон, не заезжая в свою блестящую, пустую квартиру, отправился на вокзал.
Дорога в деревню заняла несколько часов. Автобус трясло на ухабах. Леон смотрел в окно на проплывающие мимо леса и поля, и думал. Как он мог жить с такими людьми? С равнодушной матерью, с отцом-алкоголиком, с женой-куклой? Неудивительно, что память отказывалась возвращаться в этот мир. Неудивительно, что его душа, заблудившись, потянулась к тишине, к простой правде, к теплу печки и честным глазам Вари.
Автобус остановился на площади у старого сельского магазина. Леон вышел, и едва ступил на землю, как началось волшебство.
– Леха приехал! – крикнул какой-то дед с палочкой, сидевший на завалинке.
– О, Леон! Давно не виделись! – помахала рукой женщина с коромыслом.
– Дядя Леша! К бабушке Зине? Сейчас я ей скажу! – закричал мальчишка на велосипеде и помчался в сторону.
Пока он шел по единственной улице, к нему подходили, здоровались, хлопали по плечу, спрашивали о здоровье. Он никого не помнил, но все они помнили его. И в их глазах, в улыбках, в крепких рукопожатиях было то самое, настоящее, чего он так искал.
Маленький, аккуратный домик с зелеными ставнями. Рябина у калитки, вся в красных гроздьях. И у калитки – старушка в простом платочке, с лицом, изрезанным морщинами, но светлым, как раннее утро. Рядом с ней мирно жевала жвачку пестрая коза Машка.
– Ты приехал, родной мой! – только и смогла выговорить бабушка Зина, и слезы, чистые и светлые, покатились по ее щекам.
Она обняла его так крепко, как будто боялась, что он снова исчезнет. Ее маленькие, сухие руки вцепились в его куртку.
– Мне говорили, что нет тебя… А я не верила! Сердце мое не верило! Оно подсказывало: живой он, мой сокол, живой!
Она накормила его так, как не кормили никогда. Дымящиеся блины с творогом и сметаной, картошка, тушеная в глиняном горшочке, соленые грибочки, парное молоко. И он ел, и плакал тихими, облегчающими душу слезами. Здесь, в этой крошечной, пропахшей хлебом и сушеными травами кухне, среди ярких половичков, которые она сама ткала долгими зимними вечерами, он впервые с тех пор, как уехал от Вари, почувствовал себя дома.
– Бабуль… Я ничего не помню, – признался он, когда откинулся от стола.
– Ничего, внучек, ничего, – ласково погладила она его по голове. – Главное – что ты здесь. Что ты жив-здоров. Вспомнишь – хорошо. Не вспомнишь – так и быть. Мы новые воспоминания наживем.
Из ее рассказов, медленных, неторопливых, как течение реки в летний день, стала вырисовываться картина его прошлой жизни. Он рос здесь, в деревне, у бабушки. Мать, Ирина, металась по жизни, ища счастья в новых городах и новых мужчинах, а сын был ей обузой. Бабушка Зина вырастила его, выучила, отправила в город учиться дальше. А потом была работа, женитьба на красивой девушке из другого круга, жизнь в чуждом ему мире гламура и пустых ценностей.
– Иринка моя… не сложилось у нее быть матерью, – тихо сказала бабушка, глядя в окно на угасающий день. – Но ты не держи на нее зла. У каждого своя дорога, своя боль. Я просто рада, что ты вырос хорошим человеком. А теперь… Ты домой вернулся.
Леон смотрел на ее добрые, усталые глаза, на руки, исчерченные голубыми жилками, но такие сильные и ловкие.
– Бабуль… – голос его дрогнул. – А можно я… я у тебя останусь? Я не хочу ни к жене, ни в город. Я хочу здесь. С тобой.
Бабушка снова заплакала. Но это были слезы счастья.
– Да как же можно-то, родной? Это твой дом. Всегда был и будет.
Память вернулась к нему внезапно, как прорвавшая плотину вода. Он проснулся среди ночи от того, что в голове все вдруг встало на свои места. Имена, лица, события детства, юности, даже лица коллег и скучные совещания. Все, кроме чувств к тем, кого он должен был любить. Он вскочил с кровати, разбудил бабушку, кружил ее по горнице, смеясь и плача одновременно.
– Бабуля! Я все вспомнил! Я – Леха! Я помню, как ты учила меня косить! Помню запах твоего пирога с капустой! Помню все!
В тот же день он поехал в город. Последний раз. Ключ еще поворачивался в замке. В квартире царил привычный бардак. В кухне, за столом, он застал Кристину и соседа снизу. На столе стояла бутылка вина, два бокала. При его появлении оба замерли, как школьники, пойманные на шалости.
– Леоник… А ты откуда? – первая опомнилась Кристина, пытаясь придать лицу невинное выражение. – Я думала, ты опять… пропал.
Сосед, не глядя на Леона, юркнул к выходу.
– Я приехал, чтобы сказать тебе: нам нужно развестись, – спокойно произнес Леон. Ему было удивительно легко. – Так жить невозможно. Мы чужие люди.
Кристина скривила губы. Ее красивое лицо на мгновение исказила злая гримаса.
– А как же дочь? Мне придется подавать на алименты. И квартира останется мне. Я столько в нее вложила!
– Как решит суд, – пожал он плечами. – Ребенку, конечно, буду помогать. Но жить здесь, в этой… витрине, я не могу.
Он снял обручальное кольцо, положил его на розовую бархатную подушечку на трюмо.
– Но ты мне многим обязан! – закричала ему вдогонку Кристина, когда он уже открывал дверь. – Я молодость на тебя потратила!
– И я – свою, – тихо ответил он, не оборачиваясь. – Давай не будем больше тратить ее впустую.
Варя выбивала половики, расстеленные на заборе. Резкие хлопки палки по плотной шерсти разносились по тихому, морозному воздуху. Солнце, бледное и негреющее, уже клонилось к лесу. И вдруг, на краю поля, у кромки дороги, она увидела одинокую фигуру. Мужчину. Он стоял неподвижно, смотрел в сторону дома. Варя замерла, прижала к губам замёрзшую руку в грубой варежке. Сердце заколотилось так, что перехватило дыхание.
– Леон…
Она бросила палку, побежала к дому, распахнула дверь, едва не сбив с ног деда Якова, вышедшего на порог.
– Дедушка! Дедушка, к нам… к нам Леон идет!
Старик снял очки, которые скрепляла на затылке простая резинка, отложил паяльник, с которым чинил проводку. На его суровом лице медленно, как первый луч солнца из-за тучи, проступила улыбка.
– Ну, коль идет… ставай чайник, внучка. Да погуще.
Леон долго грел руки у печки, прижимая ладони к теплой, шершавой керамике. В избе пахло хлебом, сушеным чабрецом и покоем. Он обвел взглядом знакомую, такую родную обстановку: икона в красном углу, стол, покрытый выцветшей скатертью, полки с глиняной посудой. И они – дед Яков, сидящий в своем кресле, и Варя, застывшая у печки с чайником в руках. Ее глаза были огромны, в них плескалось море эмоций: недоверие, надежда, бесконечная, томительная радость.
– Варя. Яков Петрович, – наконец заговорил он, и голос его звучал глухо, сдавленно. – Простите, что без предупреждения.
– Я думала… Я думала, тебя больше никогда не увижу, – вырвалось у Вари, и она, спохватившись, потупила взгляд, будто выдала какую-то страшную тайну.
– А я боялся, что не найду дороги назад. Или что… что тебя уже увели в другую жизнь, – сказал Леон, и его взгляд встретился с взглядом деда. В глазах старика не было ни упрека, ни недовольства. Только глубокое, мудрое понимание.
– Я за вами приехал, – четко произнес Леон, обращаясь уже к обоим. – За вами. Навсегда.
Варя и дед переглянулись. В избе повисла пауза, полная невысказанных вопросов.
– Но… у тебя же своя жизнь там, в городе, – осторожно начала Варя.
– Моя жизнь – здесь, – перебил он ее мягко, но твердо. – Там – чужая, натянутая, как маска. Здесь – моя. Правда, я не один. У меня есть бабушка. В деревне, недалеко отсюда. Она одна, старая уже. Я не могу ее оставить. Она… она для меня единственная родная душа оттуда.
Дед Яков усмехнулся, и в усмешке этой была доброта и легкая, житейская ирония.
– Ну, что ж… Сначала надо посмотреть, что за бабушка такая. Потом решим.
– Самая лучшая в мире бабушка! – с жаром сказал Леон, и впервые за этот вечер его лицо озарила настоящая, широкая, беззаботная улыбка.
Дед Яков, кряхтя, поднялся и, сделав вид, что ему нужно срочно проверить что-то в сенях, вышел, оставив молодых одних. И как только дверь захлопнулась, Леон оказался рядом с Варей. Он взял ее руки, холодные от мороза и волнения, в свои большие, теплые ладони.
– Варя моя… – прошептал он, и его голос дрогнул. – Солнышко лесное. Спасительница. Наконец-то ты рядом.
Она не могла вымолвить ни слова. Только смотрела на него, и по ее щекам, вопреки всем усилиям, покатились слезы – тихие, светлые. Он отпустил ее руки, осторожно обнял за плечи, прижался щекой к ее холодной, шелковистой косе. Они стояли так, не двигаясь, слушая, как бьется в унисон их дыхание, как потрескивают дрова в печи, как за окном спускается на землю ранние зимние сумерки, наполненные тишиной и покоем.
– Теперь я точно нашел себя, – тихо проговорил Леон, и в словах этих была не просто радость встречи, а глубокое, непреложное знание. – Нашел в твоих глазах, в тепле этого дома, в этой земле. И никуда я уже не уйду. Обещаю.
А весной, когда сошел последний снег и на проталинах зазеленела первая трава, в деревне у бабушки Зины появились новые соседи. Леон и Яков Петрович, с помощью всего села, срубили просторную, крепкую избу на две семьи, на самом краю деревни, откуда открывался вид на бескрайние поля и синевшую вдали кромку леса. Рядом заложили большой огород и пасеку. Варя и бабушка Зина, сразу нашедшие общий язык, как две родные души, хлопотали по хозяйству, ткали новые половики и варили варенье из лесных ягод, которые теперь собирали уже вчетвером.
Однажды летним вечером, когда солнце садилось, окрашивая небо в нежные персиковые и лиловые тона, Леон и Варя сидели на завалинке своей новой избы. Он обнимал ее за плечи, она прижалась головой к его груди. Вдалеке, над лесом, кружила в последних лучах пара журавлей, их печальные, трубные крики долетали сюда, как эхо другой, далекой жизни.
– Ты не жалеешь? – тихо спросила Варя, глядя на его профиль, освещенный закатом.
– О чем? – он повернулся к ней, и в его глазах, таких же ясных и глубоких, как лесное озеро, отразилось все небо.
– О том, что оставил. О той жизни. О городе.
Леон задумался, потом медленно покачал головой.
– Я ничего не оставил, Варя. Я просто наконец-то пришел домой. А дом – это не стены и не город. Дом – это там, где сердце перестает метаться и затихает, как птица в гнезде. Дом – это твой взгляд, бабушкин пирог, дедовы истории у печки и этот запах земли после дождя. Я искал себя в прошлом, а нашел – в будущем. В нашем будущем.
Он взял ее руку, прижал к своей груди, где ровно и спокойно билось сердце – сердце человека, который больше не заблудится никогда.
И над ними, в темнеющем небе, зажглась первая, самая яркая звезда. Она мерцала чистым, немеркнущим светом, словно давая обещание, что счастье, найденное однажды среди кедрового шепота и тихих вод, будет длиться вечно. Оно будет в каждом новом дне, в первом крике ребенка, который скоро появится в этом доме, в урожае с их общего огорода, в зимних вечерах при свете лампы, в простых, честных словах и в безмолвном понимании, которое сильнее любых клятв. Это была не сказка с концом, а самая прекрасная правда жизни – тихая, глубокая и навсегда их.
